Отчаянный разум

— Юра не родной брат, приёмный. Родители взяли его в семью, когда мне было восемь. Но мы с детства очень близки.

— Ясно. — Блондин взглянул за стекло. За ним мелькали огни: светофоры, фары машин, яркие вывески. Алина не могла отвести взгляд от городского пейзажа, пока её внимание не привлёк слишком задумчивый взгляд блондина. Он смотрел в окно, но видел другое — это она поняла не умом, а тем особым чутьём, который включается, когда рядом с человеком находишься достаточно долго, чтобы заметить: его тело здесь, а он — нет.

— Кирилл, что бы ты ни говорил, я понимаю, что теперь у тебя будут неприятности с тем парнем. Прости, что так получилось. Зря я вообще пошла в клуб… Я… очень хочу помочь. Может, я могу как-то исправить ситуацию? Может, поговорить с ним?

— Не нужно, — спокойно, но твёрдо ответил парень. — Ничего серьёзного не произойдёт. Я сам всё улажу. — Он улыбнулся, словно проблема была сущим пустяком. — Тебе не стоит волноваться об этом.

— Но, всё произошло из-за меня!

— Он был невменяемый и, скорее всего, ничего не помнит.

— А если вспомнит? Мой папа — адвокат. Я могу с ним поговорить…

— Алина, послушай, — перебил её Кирилл, не отрывая взгляда от окна. — Мы сейчас доедем до твоего дома, ты выйдешь и забудешь о том, что случилось в клубе, хорошо? Со своими проблемами я разберусь сам. И ещё… Нам… лучше больше не встречаться.

Сердце Алины сжалось от обиды, и она отвернулась, ощущая растущий гнев. Почему? Раньше парни ухаживали за ней: дарили цветы, писали сообщения, — но она всегда ставила учёбу на первое место. А теперь, когда ей действительно понравился кто-то настолько, что всё вокруг кажется ярким, как во сне, — он её отвергает. Повисла долгая тишина, и вскоре за окном мелькнул корпус университета. Такси свернуло в спальный район, где жила студентка.

— Извини, — заговорил Кирилл, не поднимая взгляд. Видимо, не осмеливался посмотреть на девушку, потому что его глаза были устремлены в пол. — Я привык быть один. Дело не в тебе, — добавил он. Машина остановилась у красно-белого девятиэтажного дома. — Я не хочу тебя обижать, правда. — Осознав, что поездка закончена, парень стал нервно подбирать слова. — Просто… Для тебя так будет лучше, поверь… Со мной… на самом деле всё непросто…

Он хотел сказать больше. Хотел сказать: «Ты не знаешь, какой я бываю. Ты видела меня один раз — когда я был сильным, когда я тебя защитил. Но бывают дни, когда я не могу защитить даже себя. Бывают дни, когда я не встаю с кровати, и мне кажется, что мир исчез, и я вместе с ним. Бывают дни, когда я не могу остановиться — когда я говорю слишком быстро, делаю слишком много, чувствую слишком сильно, и всё это не от радости, а от того, что внутри меня что-то сломалось и работает неправильно. Бывают дни, когда я вижу мост, и машину, и фары, и слышу крик, и не могу это остановить. Бывают дни, когда я бью людей — не потому что хочу, а потому что не могу не бить. Ты не должна быть рядом с таким. Никто не должен».

Но он не сказал. Не мог. Потому что слова — это дверь, а за дверью стоит то, что он никому не показывал. Даже Максу. Особенно Максу. Макс и так знал слишком много. Макс и так нёс слишком много. Макс и так сидел на краю его кровати в дни, когда мир становился чёрным, и молчал, и ждал, и Кирилл знал, что однажды Макс устанет ждать. Что однажды он уйдёт. И тогда останется только осколок — память об отце, дело, которое он должен довести до конца, — и больше ничего.

Алина усмехнулась. Её раздражение вспыхнуло в груди, как напалм, подавляя всё остальное. Девушка быстро сняла чёрно-белую куртку и бросила в парня.

— И откуда ты можешь знать, что для меня лучше?

— Спокойной ночи…, — пробормотал немного растерянный блондин, сминая свою вещь в руках и всё так же глядя в пол.

Алина вышла из машины, поглощённая едкой обидой. Такси уехало, оставив её под холодным светом фонаря, где она стояла ещё несколько минут, глядя вслед машине, пока её огни не исчезли за поворотом.

Глава 4

На краю подъёма

Макс проснулся от того, что дверь хлопнула — тихо, осторожно, так, как умеют закрывать двери только те, кто привык не шуметь: в интернате, в чужих домах, в жизни, которая не принадлежит тебе. Кирилл ушёл на пробежку. Пять утра. Как всегда. Макс не открыл глаза — просто лежал, слушая, как тишина заполняет квартиру, и думал: хорошо. Тихо. Нормально.

Он почти заснул снова, когда услышал возвращение — быстрый шаг в прихожей, шлёпанье кроссовок по полу, звук воды в душе. И напевание. Тихое, бормочущее, но — напевание. Макс открыл глаза и уставился в потолок.

Кирилл напевал.

Это было первое, за что зацепился его мозг, — не за мелодию, не за слова, а за сам факт. Кирилл напевал в пять с чем-то утра, вернувшись с пробежки под дождём, когда нормальный человек падает на кровать и лежит, как рыба на льду. Кирилл напевал, а это значило — Макс знал, знал телом, кожей, годами, — что внутри у него сейчас работает что-то, что работает слишком быстро. Что-то, что крутится, как маховик, разгоняясь с каждым оборотом, и не имеет тормоза. Он не понимал его природы, — но знал симптоматику лучше, чем любой врач. Знал её так, как знают погоду по суставам: не умом, а телом. Напевание. Слишком быстрая речь. Слишком яркая улыбка. Слишком длинная пробежка. Слишком. Это слово — «слишком» — было его личной сиреной, его сигналом тревоги, его компасом, который всегда указывал в одном направлении: вниз.

Макс лежал и слушал, как Кирилл поёт в душе, и внутри всё сжималось — медленно, тупо, как сжимается сердце, когда видишь, как человек, которого ты любишь, подходит к краю и не знает об этом. Потому что Кирилл не знал. Он никогда не знал. В хорошие дни — когда мир горел, когда каждый цвет был насыщеннее, каждый звук громче, каждая мысль стремительнее — он чувствовал себя великолепно. Он чувствовал себя живым. И в этом был весь ужас: он не падал вниз, он взлетал. И взлёт был прекрасен. Именно поэтому Макс боялся его больше, чем падения.

Потому что падение он узнавал сразу — по тяжёлым шагам, по молчанию, по тому, как Кирилл не вставал с кровати, как смотрел в потолок, как его глаза становились пустыми. Падение было видно. Падение можно было перехватить, переждать, отсидеть. С падением Макс знал, что делать: прийти, сесть на край кровати, молчать, ждать. С падением он справлялся.

Но взлёт… Взлёт был обманщиком. Взлёт выглядел как выздоровление. Как нормальность. Как та самая золотая середина, о которой все говорили и которая для Кирилла не существовала. Взлёт приходил с улыбкой, с энергией, с ощущением эйфории — и Макс каждый раз ловил себя на том, что хочет верить. Хочет поверить, что на этот раз — по-настоящему. Что на этот раз свет не погаснет. Что на этот раз Кирилл просто в хорошем настроении, просто отдохнул, просто выспался, просто — нормальный. Но опыт — жестокий, безжалостный учитель — говорил другое. Опыт говорил: «слишком» — это не нормально. «Слишком хорошо» — это не хорошо. И за каждым «слишком» следовал провал, и чем выше взлёт, тем глубже падение. Макс знал это, как знает пилот, что за каждым восходящим потоком следует нисходящий.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.