Пушки острова Наварон

Мэллори молча наблюдал. Вскинув на капитана глаза, Андреа улыбнулся, поднялся и протянул руку к рюкзаку. Через полминуты, надев белый маскировочный костюм и завязав под подбородком тесемки капюшона, он всунул ноги в эластичные голенища брезентовых сапог. Затем поднял карабин и с виноватой улыбкой произнес:

– Схожу прогуляюсь, капитан. Конечно, с твоего разрешения.

Вспомнив недавно произнесенную Андреа фразу, Мэллори медленно кивнул.

– Вот что ты имел в виду, говоря, чтобы я зря не расстраивался. Так бы сразу и сказал.

Но в голосе Мэллори не было ни возмущения, ни досады за своеволие Андреа. Этому греку не очень-то прикажешь. Когда он ждет одобрения своих действий по тому или иному поводу или при каких-то обстоятельствах, то делает это лишь из вежливости, как бы предупреждая, что именно намерен предпринять. На этот же раз капитан испытывал не возмущение, а чувство облегчения и признательности.

Капитан толковал с Миллером о том, что Стивенса придется нести с собой, а затем бросить. Говорил с деланым равнодушием, пряча свою боль и горечь. И лишь теперь, когда стало известно, что принимать такое решение нет нужды, Мэллори понял, как трудно было бы ему это сделать.

– Прошу прощения, – произнес Андреа со смущенной улыбкой. – Конечно, следовало сказать. Но я думал, ты меня понял… Ведь это лучшее решение, верно?

– Лучшее, – согласился капитан. – Хочешь отвлечь их, увести вверх?

– Другого выхода нет. Если спускаться в долину, на лыжах они меня в два счета догонят. Разумеется, вернуться я смогу, лишь когда стемнеет. Вы останетесь здесь?

– Кто-нибудь да останется. – Мэллори посмотрел на Стивенса. Проснувшись, тот тер глаза и пытался сесть. – Нам необходимы продовольствие и топливо, Андреа, – продолжил вполголоса капитан. – Ночью я хочу спуститься в долину.

– Конечно. Надо сделать все, что в наших силах, – едва слышно, с серьезным лицом ответил грек. – Пока это возможно. Он еще так молод, почти мальчик… Может, не так и долго придется стараться. – Отогнув полог, Андреа взглянул на вечернее небо. – К семи вернусь.

– К семи, – повторил капитан. Небо темнело, как темнеет оно перед снегопадом. Поднялся ветер, гнавший пушистые белые облачка, которые забивались в лощину. Мэллори поежился и сжал крепкую руку товарища. – Ради бога, Андреа, – негромко, но настойчиво произнес новозеландец. – Побереги себя!

– Поберечься? Мне? – безрадостно улыбнулся Андреа и осторожно высвободил свою руку из руки капитана. – Обо мне не тревожься, – спокойно проговорил он. – Если хочешь помолиться, то моли Бога о спасении этих несчастных, которые нас разыскивают.

С этими словами грек опустил полог и исчез.

Стоя в нерешительности у входа в пещеру, Мэллори смотрел невидящим взглядом сквозь щель между брезентом и скалой. Затем круто повернулся и, подойдя к Стивенсу, опустился на колени. Миллер бережно поддерживал голову юноши. В тусклых глазах лейтенанта застыло безразличие, пергаментные щеки ввалились. Новозеландец улыбнулся, чтобы скрыть, насколько он потрясен увиденным зрелищем.

– Так, так, так. Проснулась спящая красавица. Лучше поздно, чем никогда. – Открыв водонепроницаемый портсигар, протянул его раненому. – Как себя чувствуешь, Энди?

– Закоченел, сэр.

Стивенс мотнул головой, отказываясь от сигареты. От жалкой его улыбки у капитана заныло сердце.

– Как нога?

– Тоже, думаю, закоченела. – Лейтенант скользнул равнодушным взглядом по забинтованной ноге. – Совсем ее не чувствую.

– Закоченела, скажет тоже! – фыркнул Миллер, мастерски изображая уязвленную гордость. – Какая неблагодарность, черт возьми! Где еще ты встретишь такое медицинское обслуживание?

На лице Стивенса мелькнула тень улыбки и тотчас исчезла. Он долго разглядывал свою ногу, потом в упор посмотрел на Мэллори.

– К чему ломать комедию, сэр? – негромким и монотонным голосом спросил лейтенант. – Не хочу, чтоб вы сочли меня неблагодарным. И этакого героя не хочу изображать. Но ведь я такая вам обуза, и поэтому…

– Поэтому мы должны бросить тебя? – прервал его Мэллори. – Чтоб ты замерз или угодил в плен? Выброси это из головы, приятель. Мы сумеем о тебе позаботиться… И эти проклятые пушки взорвем.

– Но послушайте, сэр…

– Обижаешь, лейтенант, – снова скривился янки. – Мы задеты в своих лучших чувствах. Кроме того, как специалист, я должен долечить своего пациента. Я не собираюсь это делать в вонючей немецкой камере…

– Достаточно! – поднял руку Мэллори. – Вопрос решен.

Увидев пятно румянца на худых скулах юноши, заметив благодарность, которая засветилась в потухших его глазах, капитан почувствовал отвращение к самому себе и стыд. Ведь раненый не понимал, что ими движет не забота о товарище, а опасение, что тот может их выдать. Наклонясь, Мэллори принялся расшнуровывать свои высокие штиблеты.

– Дасти, – проговорил он, не поднимая головы.

– Чего?

– Когда тебе надоест распространяться о своем лекарском искусстве, может, испробуешь его и на мне? Взгляни, что у меня сталось с ногами, ладно? Боюсь, от трофейных ботинок прок невелик.

Спустя пятнадцать минут, причинивших новозеландцу немало страданий, капрал обрезал неровные края липкого пластыря, обмотанного вокруг правой ступни Мэллори, и, выпрямившись, с удовлетворением посмотрел на дело своих рук.

– Отличная работа, Миллер, – похвалил он самого себя. – Такой и в балтиморском госпитале Джона Гопкинса не увидишь… – Янки внезапно умолк, задумчиво уставясь на потолстевшие ступни Мэллори, и виновато кашлянул. – Мне тут пришла в голову одна мыслишка, шеф.

– Давно пора, – хмуро ответил капитан. – Как я теперь всуну ноги в эти проклятые башмаки? – Он зябко повел плечами, натягивая толстые шерстяные носки, к которым прилип мокрый снег, и с отвращением посмотрел на немецкие штиблеты, которые держал в вытянутой руке. – Седьмой размер, самое большее, да еще и узкие, будь они неладны!

– Девятый, – проронил Стивенс, протягивая капитану свои ботинки. Один из них сбоку был аккуратно разрезан. – Залатать башмак пара пустяков. На кой бес они мне теперь. Прошу вас, сэр, не возражайте. – Юноша было засмеялся, но тотчас скривился от адской боли в ноге и побелевшими губами прибавил: – В первый и, видно, последний раз поспособствую успеху операции. Интересно, какую медаль мне дадут за это, сэр?

Взяв ботинки, Мэллори внимательно посмотрел на Стивенса, но в эту минуту распахнулся брезентовый полог. Неуверенной походкой вошел Кейси Браун. Опустил на землю рацию и телескопическую антенну, достал портсигар. Окоченевшие пальцы не повиновались, и сигареты упали в грязь. Браун беззлобно выругался, ощупал нагрудные карманы и, не найдя того, что искал, махнул рукой, садясь на камень. Вид у Кейси был измученный и несчастный.

Закурив сигарету, капитан протянул ее шотландцу.

– Как дела, Кейси? Удалось поймать Каир?

– Меня самого поймали. Прием, правда, был отвратительный. – Браун с наслаждением затянулся. – Они меня не слышали. Наверное, гора, что к югу от нас, мешает, будь она неладна.

– Возможно, – кивнул Мэллори. – Что новенького сообщили наши каирские друзья? Призывают удвоить усилия? Подгоняют?

– Ничего нового. Страшно обеспокоены нашим молчанием. Заявили, что будут выходить в эфир каждые четыре часа вне зависимости от того, получат от нас подтверждение или нет. Раз десять повторили, на этом передача закончилась.

– Очень нам помогут, – саркастически заметил Мэллори. – Приятно знать, что они на нашей стороне. Самое главное – это моральная поддержка. – Ткнув большим пальцем в сторону устья пещеры, он присовокупил: – Эти немецкие ищейки наложат полные штаны, узнав, кто за нами стоит… Ты хоть посмотрел на них, прежде чем прийти сюда?

– А чего на них смотреть? – хмуро отозвался Браун. – Я слышал их голоса. Вернее, слышал, как кричал офицер, отдавая распоряжения. – Машинально подняв автомат, Кейси загнал в магазин обойму. – Они меньше чем в миле отсюда.

Цепь альпийских стрелков, сомкнувшись теснее, находилась меньше чем в полумиле от пещеры. Заметив, что правый фланг, поднимавшийся по более крутому южному склону, снова отстает, обер-лейтенант трижды свистнул, подтягивая солдат. Пронзительные трели дважды отразились от заснеженных склонов, а третий сигнал замер, перейдя в долгий заливчатый вопль. Постояв несколько мгновений с искаженным мукой лицом, обер-лейтенант словно подкошенный ничком рухнул в снег. Находившийся рядом здоровяк унтер-офицер изумленно посмотрел на убитого; поняв, что произошло, открыл в ужасе рот, но успел лишь вздохнуть и нехотя упал на командира. Последнее, что он услышал, был резкий, как удар бича, хлопок карабина.

Укрывшись между двумя валунами, усыпавшими западный склон горы Костос, Андреа смотрел в оптический прицел на суетливые фигурки, двигавшиеся в сгущавшейся темноте. Он зарядил уже третью обойму. Лицо его было бесстрастно и неподвижно, как и веки, которые ни разу не вздрогнули от выстрелов. В глазах грека не было ни жестокости, ни безжалостности. Они ничего не выражали. Ум его был словно закован броней: Андреа понимал, что задумываться нельзя. Убить человека – смертный грех. Человек не вправе отнять у ближнего дар жизни. Даже в честном бою. Сейчас же это был не бой, а преднамеренное убийство.

Всматриваясь сквозь клубы дыма, повисшие в морозном воздухе, Андреа медленно опустил карабин. Немцев не видно: одни спрятались за камни, другие закопались в снег. Но они никуда не исчезли и по-прежнему представляют собой опасность. Скоро немцы опомнятся: горнопехотные части отличаются решительностью и стойкостью, это лучшие в Европе войска, подумал Андреа. И тогда они догонят его, схватят и убьют, если это в человеческих силах. Вот почему первым грек сразил офицера. Тот, возможно, и не стал бы его преследовать, разгадав причину неспровоцированного обстрела отряда с фланга.

Андреа инстинктивно пригнулся: по груде камней впереди ударила автоматная очередь; отскочив, пули с диким воем пронеслись над головой. Этого следовало ожидать. Испытанный прием. Ринуться вперед под прикрытием огня, залечь, прикрыть товарища и снова бросок. Андреа поспешно вставил новую обойму в магазин карабина и, припав к земле, дюйм за дюймом пополз к заранее намеченной новой позиции для засады, прячась за грядой камней, тянувшейся на пятнадцать–двадцать метров вправо от него. Укрывшись за крайним камнем, грек надвинул на глаза капюшон и с опаской выглянул из-за валуна.

По камням, среди которых он перед этим скрывался, хлестнула еще одна автоматная очередь, и человек шесть, по трое с каждого фланга цепи, пригнувшись, бросились вперед и снова залегли в снегу. Бросились они в разные стороны. Наклонив голову, Андреа потер щетину тыльной стороной ладони. Вот досада. Егеря вовсе не собираются атаковать в лоб. Они растягивают цепь, загибая фланги в виде полумесяца. Неприятно, но выход из положения есть: сзади Андреа вьется вверх по склону ложбинка, которую он успел обследовать. Но одного он не предусмотрел: западным своим флангом цепь наткнется на пещеру, в которой укрылись его товарищи.

Перевернувшись на спину, Андреа посмотрел на вечернее небо. Оно темнело с каждой минутой, видимость ухудшалась. Повернувшись обратно, он посмотрел на крутой склон Костоса с кое-где разбросанными по нему валунами и неглубокими, похожими на ямочки на гладких щеках впадинами. Снова выглянул из-за валуна, когда егеря вновь открыли огонь, и, увидев, что кольцо смыкается, не стал больше ждать. Стреляя напропалую, Андреа привстал и, не снимая пальца со спускового крючка, побежал по затвердевшему насту к ближайшему укрытию, находившемуся самое малое в сорока метрах. Впереди еще тридцать пять, тридцать, двадцать метров, но не слышно ни единого выстрела. Он поскользнулся на осыпи, тут же ловко вскочил. Осталось десять метров, а он все еще цел и невредим. В следующее мгновение он упал и так ударился грудью и животом, что не сразу смог вздохнуть.

Придя в себя, Андреа вставил в магазин еще одну обойму и, рискнув приподнять голову над валуном, снова вскочил на ноги. На все ушло секунд десять. Держа наперевес автоматический карабин, грек не целясь открыл огонь по карабкающимся вверх по склону егерям, занятый тем, чтобы не поскользнуться на уходящей вниз осыпи. В то мгновение, когда магазин у него опустел и от винтовки не было никакого проку, немцы разом открыли огонь. Пули свистели над головой, ударяясь о камень, поднимали ввысь слепящие облачка снега. Но на горы уже опускались сумерки, и на темном склоне Андреа казался быстро движущимся расплывчатым силуэтом. Попасть же в цель, находящуюся наверху, задача и в более благоприятных условиях непростая. Однако огонь немцев становился все ожесточеннее, медлить было нельзя ни секунды. Полы маскировочного халата взвились, точно крылья птицы, Андреа нырнул вперед, пролетев последние три метра, и очутился в спасительной ложбинке.

Вытянувшись во весь рост, Андреа лег на спину, достал из нагрудного кармана стальное зеркало и приподнял над головой. Сначала он ничего не увидел: тьма на склоне сгущалась, да и зеркальце запотело. Но на морозном воздухе пленка пропала, и Андреа разглядел сначала двух, потом трех, потом еще шестерых солдат, которые, оставив укрытие, неуклюже карабкались по склону. Двое из преследователей приближались, оторвавшись от правого фланга цепи. Опустив зеркало, грек облегченно вздохнул, сощурился в улыбке. Посмотрел на небо, заморгал глазами: на веки падали первые хлопья снега. И снова улыбнулся. Неторопливо достал обойму, вставил ее в магазин.

– Командир! – Голос Миллера прозвучал невесело.

– В чем дело?

Стряхнув снег с лица и ворота, Мэллори вглядывался в снежную мглу.

– Когда ты учился в школе, ты читал про то, как люди во время бурана сбивались с пути и целыми днями кружили вокруг одного и того же места?

– В Куинстауне у нас была такая книга, – признался новозеландец.

– Кружили до тех пор, пока не гибли? – продолжил капрал.

– Брось болтать чепуху! – нетерпеливо произнес Мэллори. Даже в просторных ботинках Стивенса у него нестерпимо болели ноги. – Как можем мы кружить, если мы все время спускаемся вниз? Мы что, черт побери, спускаемся по винтовой лестнице?

Обидевшись, Миллер шел рядом с капитаном, не говоря ни слова. Три часа, прошедшие с того момента, как Андреа отвлек отряд егерей, валил сырой снег, прилипавший к ногам. Даже в середине зимы, насколько помнил Мэллори, в Белых горах на Крите не бывало такого снегопада. А еще твердят о вечно залитых солнцем островах Греции, подумал он с досадой. Капитан не ожидал такой гримасы природы, когда решил отправиться в Маргариту за продовольствием и топливом, и все равно он не переменил бы своего решения. Хотя Стивенс не так страдал теперь, он слабел с каждым часом, поэтому вылазка эта была крайне необходима.

Поскольку небо было затянуто снеговыми тучами, из-за чего видимость не превышала трех метров, ни луны, ни звезд наблюдать было нельзя, так что без компаса Мэллори был как без рук. Он не сомневался, что отыщет селение: надо лишь спускаться по склону, пока не наткнешься на ручей, сбегающий по долине. А потом идти вдоль него на север до самой Маргариты. Другое дело – как в такой снегопад отыскать на обширном склоне крохотное убежище…

Мэллори с трудом удержался, чтобы не вскрикнуть: схватив его за руку, капрал заставил новозеландца опуститься на колени в снег. Даже в эту минуту неведомой опасности капитан почувствовал досаду на самого себя за то, что витал мыслями в облаках… Прикрыв ладонью глаза от снега, он стал вглядываться в темноту сквозь влажную снежную кисею. Внезапно метрах в двух-трех от себя он заметил очертания приземистого строения. Они с Миллером едва не наткнулись на него.

– Та самая хижина, – шепнул на ухо капралу Мэллори.

Капитан заметил ее еще днем. Хижина находилась на полпути и почти в створе между пещерой и селением. Новозеландец почувствовал облегчение и уверенность: не пройдет и получаса, как они достигнут селения.

– Надо уметь ориентироваться, дорогой капрал, – пробормотал он. – Вот тебе и кружили на одном месте, пока шли! Не надо падать духом…

Мэллори умолк на полуслове: пальцы американца впились ему в руку.

– Я слышал чьи-то голоса, шеф, – прошелестел голос Миллера.

– Ты уверен? – спросил Мэллори, заметив, что капрал не стал доставать из кармана свой пистолет с глушителем.

После некоторого раздумья янки раздраженно ответил:

– Ни в чем я не уверен, командир. Что мне только не мерещится теперь! – С этими словами он снял капюшон и, прислушавшись, прошептал: – И все же мне что-то послышалось.

– Давай-ка выясним, в чем там дело. – Мэллори снова вскочил на ноги. – По-моему, ты ошибся. Вряд ли это ребята из горнопехотного батальона. В последний раз, когда мы их видели, они были на полпути к вершине склона. А пастухи живут в таких хижинах лишь в летние месяцы.

Сняв с предохранителя кольт калибром 0,455 дюйма, Мэллори, сопровождаемый капралом, согнувшись, с опаской подошел к хижине. Оба прижались к тонкой, обитой толем стене.

Прошло десять, двадцать, тридцать секунд. Мэллори облегченно вздохнул:

– Там никого нет. А если и есть, то ведет себя тихо, как мышь. Но рисковать не стоит. Ты иди в ту сторону, я – в эту. Встретимся у двери. Она на противоположной стороне, обращена к долине… От углов держись подальше, чтоб врасплох не застали.

Минуту спустя оба оказались внутри. Закрыв за собой дверь, Мэллори включил фонарь и, прикрыв его ладонью, осмотрел все углы жалкой хибары. Земляной пол, грубо сколоченные нары, полуразвалившийся камелек, на нем – ржавый фонарь, и больше ничего. Ни стола, ни стула, ни дымохода, ни даже окна.

Капитан подошел к камельку, поднял керосиновый фонарь, понюхал…

– Им не пользовались несколько недель. Правда, полностью заправлен. Пригодится для нашего каземата. Если только отыщем его, будь он неладен…

Капитан застыл на месте, наклонил голову, весь превратясь в слух. Осторожно опустил лампу, неслышными шагами подошел к Миллеру.

– Напомни мне, чтоб я потом извинился, – проронил он. – Действительно, тут кто-то есть. Дай мне твой пугач и продолжай разговаривать.

– Снова дает о себе знать Кастельроссо, – посетовал вслух капрал, не поведя и бровью. – Это мне начинает надоедать. Китаец. Ей-богу, на сей раз китаец… – разговаривал он сам с собой.

С пистолетом наготове, ступая, как кошка, Мэллори обходил хижину, держась в метре с небольшим от ее стен. Он уже огибал третий угол, когда краешком глаза заметил, как от земли отделилась какая-то фигура и, замахнувшись, кинулась на него. Капитан сделал шаг, уклоняясь от удара, резко повернулся и нанес нападающему сильный удар под ложечку. Со стоном, ловя ртом воздух, незнакомец согнулся пополам и рухнул наземь. В последнюю долю секунды Мэллори удержался от того, чтобы не опустить на его голову тяжелый кольт.

Снова взяв пистолет за рукоятку, капитан немигающим взглядом смотрел на лежащего грудой человека. Самодельная дубинка в правой руке, за спиной – примитивная котомка. Нацелившись в злоумышленника, он стоял, раздумывая. Слишком все просто, слишком подозрительно. Прошло с полминуты, но упавший не шевелился. Шагнув поближе, Мэллори точным и сильным движением пнул лежащего по наружной части правого колена. Старый, но испытанный прием. Боль непродолжительна, но знать о себе дает. Однако незнакомец не подавал никаких признаков жизни.

Наклонясь, свободной рукой Мэллори ухватился за лямки вещмешка и поволок незнакомца к двери. Тот был легок как пушинка. Немцев на острове гораздо больше на душу населения, чем на Крите, так что здешним жителям приходится затягивать пояса, с сочувствием подумал новозеландец. Как же иначе. Зря он так врезал бедняге.

Ни слова не говоря, Миллер взял незнакомца за ноги и вместе с капитаном бесцеремонно швырнул на нары, стоявшие в дальнем углу.

– Ловко ты его, шеф, – одобрительно произнес американец. – Я даже не услышал звука. Кто этот тяжеловес?

– Представления не имею, – покачал головой Мэллори. – Кожа да кости, одна кожа да кости. Закрой-ка дверь, Дасти, посмотрим, что это за птица.