Земля – Венера – Земля
– Антонине Пелагиевне, Иван Никанорович, – сладко пропел правый Саквояжкин, – на шпильки.
– Сколько на ней? – хрипло промямлил Простой.
– Ну, это же ЦУМ! – подпел левый Саквояжкин, подчеркнув неуместность вопроса.
Ошеломленный гендиректор пояснил, что это противоречит корпоративной этике. Нотариусы наперебой заголосили, что это не корпорация, а стартап, и что отмечать подарками передовых сотрудников более чем этично, после чего на компьютерном столе Простого очутился уже второй дипломат, как Иван Никанорович после утверждал, он самостоятельно сперва отделился от руки, зависнув в воздухе, затем принял горизонтальное положение, потом переместился вверх-вдоль-поперёк подобно выбранному продукту в автомате продаж в соответствующем направлении, плавно приземлился на полированную поверхность, звонко щёлкнул одновременно обоими замками и аккуратно откинул крышку.
– Из личных сбережений Юлиана Робертовича. Завещано лично Вам, чтобы вы построили себе новый дом вместо утраченного и вообще ни в чём себе не отказывали, – вкрадчиво пролепетал нотариус, расставшийся со своим дипломатом.
Внутри оказались плотно уложенные пачки красно-коричневых банкнот, в центре каждой из которых красовался военный в мундире с эполетами, при шпаге, с пышными усами на довольном округлом лице и сложивший по-наполеоновски руки на груди, которого можно было ясно разглядеть сквозь плотный полиэтилен, в который каждая пачка была аккуратно запаяна. Метнув на них взгляд, Иван Никанорович густо покраснел и стал дипломат отпихивать со стола.
– Этого не полагается… – бормотал он.
– И слушать не станем, – с двух сторон зашипели в самые уши его Саквояжкины.
– От живых не полагается, а от умерших в наследство полагается. Ведь ему безразлично, покойнику, – нашёптывал нотариус правый, – ему теперь, сами согласитесь, Иван Никанорович, деньги эти ни к чему
– Вы обидите светлую память о нём, Иван Никанорович, а это неудобно. Вы столько лет уже трудились под его покровительством… – вполголоса мямлил нотариус левый в одно ухо.
– Мне придётся заплатить большие налоги, – тихо-претихо прошептал гендиректор и оглядел стены кабинета.
– А где же прослушивающие устройства? Где жучки? Скрытые камеры? – шепнул в другое ухо Саквояжкин правый, – я вас спрашиваю, где они? Что вы? Вы, ведь, по много раз уже их искали и не находили.
И тут случилось, как настаивал впоследствии генеральный директор, новое чудо: пачки сами, перелезая через край дипломата, одна за другой поползли сначала к нему, а от него дальше к краю стола, выстроились там подобно сложенной из кирпичей стеной в ряд и разом рухнули в успевший без посторонней помощи выдвинуться и обратно задвинуться нижний ящик стоявшей под столом тумбочки на колёсиках. А затем гендиректор, какой-то расслабленный и даже разбитый, остался один в кабинете, вызвал поочерёдно, начиная с лингвистки и кончая секретаршей, всех сотрудников и выдал приготовленные конверты, не забывая заставлять каждого из них расписаться в приготовленной предусмотрительными нотариусами ведомости. После всего этого он тупо уставился в экран монитора, мысли его были ограничены пустыми считалочками, типа: «Вышел месяц из тумана…», и даже незамысловатый вопрос: «А как же попали в кабинет нотариусы, если дверь была заперта на уникальный не подлежащий копированию ключ, который был только у него, стояла на сигнализации, код от которой знал только он, и скреплена пластилиновой печатью, которую он всегда уносил с собой?! И как он, Иван Никанорович, об этом не спросил?»
Неизвестно сколько бы ещё гендиректор смотрел на работу скринсейвера, как баран, если бы не последовавшее за всем этим происшествие.
Выйдя на автопарковку, расположенную в десяти метрах от входа в офисные помещения на первом этаже жилого дома, близнецы-псевдонотариусы сели на задние сидения строящего там автомобиля марки Хьюндай модель Акцент, за рулём которого сидел красивый юноша. Юноша не включал зажигание, а казалось делился с близнецами некой мыслью. Примерно через секунду-две один из близнецов извлёк из внутреннего кармана простенький мобильный телефон, нажал одну кнопку и, дождавшись ответа, сразу заговорил внятно и чётко:
– Алло! Считаю долгом сообщить, что наш гендиректор компании Разум Инфо Поиск, Иван Никанорович Простой, выдаёт зарплаты иностранной валютой. В данный момент в его кабинете, в нижнем ящике тумбочки компьютерного стола, лежат двести восемьдесят тысяч долларов. Говорит сотрудник означенной компании, но предпочитаю оставаться инкогнито. Опасаюсь мести вышеизложенного гендиректор, моего работодателя.
И надавил на кнопку отбоя, подлец.
Что дальше происходило с красавцем водителем, двумя близнецами пассажирами и с самим автомобилем Хюндай-Акцент, неизвестно, но известно, что происходило с Иваном Никаноровичом. Примерно через час, а может и меньше, в кабинет его вошли четверо граждан, один в форме налоговой полиции, двое в обычной полицейской форме – первый с погонами лейтенанта и второй старшего лейтенанта – и один в штатском, а с ними очень бледная Антонина Пелагиевна, по обыкновению задержавшаяся и дожидавшаяся Ивана Никаноровича. При взгляде на граждан побелел и Иван Никанорович и поднялся.
Надо сказать, что навязчивые считалочки успели оставить Простого – вихри мыслей теперь бушевали у него в голове. Тут вертелись и лаборатория тёмной материи Йельского университета, и выплаченная вовремя зарплата, да ещё и за два месяца вперёд, и мысль о том, что жучков действительно нет и не было, и как Антонина Пелагиевна обрадуется, когда, помимо денег в конверте, найдёт там карточку ЦУМа, но более всего вышеперечисленного отнимали внимание полученные в наследство деньги, и деньги эти тоже можно будет вложить в проект, и не далёк тот час, когда он утрёт нос и Яндексу, и Гуглу, и всем остальным поисковикам… Это были бессвязные мысли, но в общем приятные. И тем не менее где-то какие-то иголочки в самой глубине души уже покалывали гендиректора: слишком много было противоестественного в манера нотариусов говорить, плюс их внезапное вторжение, да ещё с обедом, не говоря об их перемещающихся самих по себе дипломатах, денежных пачках и выдвижных ящиках, а самое главное – полная атрофия силы воли в их присутствии.
– Отойдите от стола и дайте ключи от ящиков, – озабоченно попросил тот, что был в штатском.
– А в чем дело? – тихо спросил Иван Никанорович, оставаясь в кресле, – у меня там секретная рабочая документация… А ордерочек на обыск… я извиняюсь…
Ордер – не проблема, – ответил налоговый полицейский, – просто покажите содержимое нижнего ящика, и мы уедем, если там только документы.
Простой безмолвствовал, на что, в ответ, один из офицеров полиции, лейтенант просто, без лишних слов обошёл вокруг стола, плавно потянул на себя сперва тумбочку, которая легко выкатилась, благодаря приделанным к ней снизу колёсикам, развернул её ко всеобщему обозрению ящикам вперёд, которых было три, два сверху поуже и один внизу пошире, присел на корточки и выдвинул это самый нижний, что пошире.
– Ваши деньги? – спросил гражданин в штатском.
– Мои, и что? Мы в своём праве! Нам дали наследство, мы на него программистов покупаем… – не заглядывая в ящик и переходя с последними словами на визг, выпалил Иван Никанорович.
– Будучи незарегистрированным иноагентом, – спокойно как бы закончил мысль гражданин в штатском.
– Каким-таким иноагентом?! – заподозрив неладное, полюбопытствовал Иван Никанорович.
– Выдача заработной платы в иностранной валюте – один из основных признаков иноагентов, – вежливо заметил полицейский в звании лейтенанта старшего.
И тут же неизвестно чем руководствовалась Антонина Пелагиевна, но только она, выхватив банкноты грязно-зелёного цвета из того самого конверта, в который двумя часами ранее были вложены рубли и ЦУМовская подарочная карта, вскричала:
– Чистосердечно признайся, Никанорыч, глядишь, отожмут не всё, а со скидкой.
Иван Никанорович схватил со стола ведомость, увидел там что-то не совсем соответствующее ожиданиям, затем, невольно бросив взгляд на открытый ящик, подпрыгнул в кресле и неистово закричал:
– Товарищи, в городе орудует банда мошенников! Они гипнотизируют свою жертву посредством НЛП и обманным путём втираются к ней в доверие. Её необходимо срочно обезвредить!
К подобному безоговорочному выводу гендиректора подтолкнуло то, что он увидел и в отчётной ведомости, и внутри выдвижного ящика. Ящик был доверху забит запаянными в полиэтилен пачками, в которых оказались не рубли, а всеми так хорошо знакомые, сине-зеленые стодолларовые купюры с изображением презрительно поджавшего тонкие губы патлатого Бенджамина Франклина с его высоким лбом и длинным прямым носом – нос Иван Никанорович разглядел особенно ясно, хотя перед глазами у него уже плавали какие-то пятна. Но окончательно в глазах потемнело у гендиректора, когда он усмотрел в ведомости, что там в каждой графе о выданной налично суммой денег цифр явно меньше, чем должно было быть, и следом за каждой из них прописана латинскими буквами прекрасно известная аббревиатура “USD”.
– Тамбовский волк тебе товарищ… – расслышал Иван Никанорович за спиной тихий, произнесённый скороговоркой, исходящий от пребывавшего до этого момента в молчании лейтенанта полиции шёпот. После этих слов Иван Никанорович покорился неизбежному.
Через пять минут находившиеся во дворе и посматривающие в выходящие во двор окна жильцы дома номер один на Шепиловской улице, видели, как примелькавшаяся им за последние годы, а некоторым даже знакомая лично, Антонина Пелагиевна в полном одиночестве проследовала прямо к проёму между домами и ушла в неизвестном направлении. Рассказывали, что на ней лица не было, что она пошатывалась, проходя, как пьяная, и что-то бормотала. Час спустя жильцы того же дома видели, как трое в форме и один в штатском спускались по лестнице отдельного входа в обособленные офисные помещения и рассаживались в запаркованные с нарушением правил почти что прижатые бампером к нижней ступеньки той самой лестницы служебные автомобили. Связать эти события никому в голову не пришло, во многом благодаря тому, что жильцов, наблюдавших обе сцены были единицы. Ивана же Никаноровича жильцы дома так и не увидели – совершенно разбитый Иван Никанорович покинул свой офис, свой второй дом, как он его сам называл, за пять минут до полуночи, и единственно кто его заметить мог, был одинокий забулдыга, пристроившийся на лавочке с банкой пива.
Глава 16 – Плечо Лао Ванга, комбинезон Серджио Де Карпинтьеро и отлучки Дипеша Сидху (мемуары).
Путь наш до Венеры длился семь недель.1Повторный основной разгон начался с существенной задержкой. После аварии из девяти двигательных реакторов в распоряжении остались только пять. На полную мощность можно было использовать только центральный.
После той спонтанной вахты, проведя короткую дерадиоактивацию, вернувшись в каюту, я осмотрелся. Томик Бунина, раскрывшись веером, примкнул корешком к условному потолку. Ленточка-закладка вывались наружу и плавно покачивалась. Её линия напоминала траекторию нелинейного переходного процесса. Что её в страницах не удержало? Вентиляционный сквозняк? А, вот, иллюминатор. За ним бездна, звёзд полна.2Велотренажёр. Миниунитаз на вакуумной тяге. Старые добрые незаменимые вещи на века. Ведь, хотелось удобств. Благоустроенности. Я взял себе индивидуальный люкс. Обошлось соответственно. А так бы летал по отсекам в общественные места, оправлялся в комбез и в стены глядел.
Позвонила сестра. Долгий разговор. Четыре секунды задержка с ответом.
Я задумался. Что происходит? Лет до семнадцати я обожал играть в Симс. Часто устраивал там своим персонажам весёлую жизнь. А, может, кто-то тоже в меня играет? И мой игрок заскучал? И, что неприятнее всего, сны участились…
Чтобы как-то отвлечь себя от попыток найти ответы на вопросы задач неразрешимых, я решил послушать аудиокнигу. L’Étranger,3которую Альбер Камю сам прочитал. Голос автора и его надуманный сюжет перенесли меня из мира навязчивых иллюзий обратно в мир реальный. Очень старая запись. Не имитированная.4На середине первой главы я заснул.
“Раструбы” вернули мне деньги за перевес багажа и разницу за люкс. Собственно говоря, разницы не было, с формальной точки зрения. Обычный билет был абсолютно бесплатным. Тут же перевели меня в один из пустующих на корабле супер-люксов. Он был просторнее, и к велотренажёру добавился гребной станок. Иллюминатор, понятно, тоже был большой, почти во всю стену. Милос в полёте вращался вокруг своей цилиндрической оси со скоростью один оборот в 24 часа и создавал бодрствующим пассажирам “бизнес” класса иллюзию смены времени суток. Мои биоритмы почти не изменились за время полёта. На корабле был ещё и гранд-люкс. Там была даже ванна. Меня, как единственного пассажира-участника ликвидации серьёзной аварии могли бы перевести в этот номер. Но он был занят.
Яркий диск Солнца, занимавший по мере приближения к Венере всё большую часть обозримого пространства, напомнил древнее пророчество: «Человечество будет смотреть на Солнце сквозь прозрачный кристалл…»5Материал иллюминатора (сверхпрочный, огнеупорный, регулирующий пропускную способность света в зависимости от его интенсивности) вполне соответствовал такой формулировке: прозрачный кристалл.
Однажды меня навестил капитан. Я узнал, что Лао идёт на поправку, что пришлось делать ему операцию, настолько была серьёзная травма. Благо "Милос-4"обладает всем необходимым, чтобы произвести срочное хирургическое вмешательство любого уровня сложности. Ещё узнал, что с этой неразлучной троицей, Лао Ванг, Серджио Де Карпинтьеро и Дипеш Сидху, капитан летает уже 10 лет и, что сам он из Галифакса.
Мне пришлось побывать в Галифаксе. Родители подарили мне на окончание школы круиз с НАХЛей. Вышли из Бреста вернулись в Ла-Рошель. В общей сложности я посмотрел 16 игр сезона. Шесть во время плаваний, десять на суше. Одну из них в Галифаксе. Играли Сагеней Лэйкерс и Галифакс Докерс.
Капитан выслушал рассказ о моём путешествии. Учтивыми кивками подтверждал припоминаемые мной результаты и интересные моменты того матча. Того, в его родном городе. Произнося: “О, да, это было что-то! Я помню”. Ему было тогда семь лет. Он тоже там был. Он пошёл на игру со своей мамой, она была родом из Сагеней. Вернулся домой на маму обиженный. Его команда проиграла, мамина выиграла. Но в конце капитан заметил, что к сожалению, повзрослев, сделался равнодушным к хоккею с шайбой на льду. Мы распрощались. Он пообещал заглянуть ко мне в гости, если пересменка между полётами выпадет на Венере. Я после его ухода подумал, что тогда и космодром его прибытия или отбытия обязан располагаться над тем же анклавом. И обрадовался, что мысль о таком важном нюансе не пришла ко мне сразу. Непременно ею бы поделился, под напором наивной несдержанности. Причём, попытаться уточнить, не мой ли удачный удар сапогом помог спасти "Милос-4", я так и не решился.
Хочу пожелать, чтобы моё последующее повествование получится поскладнее. Причина для этого есть. В силу несколько трагических обстоятельств, свойственных дикой природе, я буду в дальнейшем использовать пергамент. Загодя заготовленный с запасом папирус пойдёт на черновики.
Что грехи таить, одержим я был в молодости НАХЛей. Была она самой престижной лигой на Земле. Столь длительное отсутствие её в моей жизни – может, именно это-то и стало моим самым горьким разочарованием четырнадцатилетнего анабиоза, а не расставание с Джордан. До анабиоза я с безграничным увлечением наблюдал за игрой звёздных игроков на взлёте их карьеры. После я почти никого из них не застал. Кто-то доигрывал. Кто-то тренировал. Кто-то спал уже. Два круизных лайнера списали в утиль под давлением экологов. Соответственно, сезон урезали по времени. И плей-офф на один круг. Тоска. Упадничество. Но, всё-равно, безотрывно от писательских тренировок смотрел я хоккей на всём растянувшимся по времени пути на Венеру.
За сутки до ожидаемой посадки "Милос-4"оживился. Тысячи три пассажиров разбудились заранее. Чтобы поскорее влиться в новую жизнь. Я тоже вынырнул из своей кельи. Поглазеть. По отсекам косяками летали элегантные дамы. Некоторые с детьми. Кавалеры от них не отставали. Дети прекрасно переносили невесомость. Как выяснилось позже, перегрузки при посадке им тоже оказались не в тягость. Все, возбужденно жестикулируя, говорили об одном и том же. Обсуждали предстоящий спуск. Возмущались. Опоздание на 37 земных суток! Аж в четыре с половиной раза! То обстоятельство, что их всех спящих и ни о чём не подозревающих могли эвакуировать и отправить неведомо куда до получения дальнейших распоряжений, мало кого заставляло задуматься.
Да. Несовершенна была в те времена человеческая природа. В наших глазах лишь наши собственные печали выглядели самыми удручающими. Приведи тогда кому-то в пример чью-то несопоставимо более тяжёлую жизненную ситуацию, этот кто-то нисколечечко бы не ободрился. Лишь горше принялся бы оплакивать свою собственную несчастнейшую жизнь. Теперь всё не так.
Заглянул в торговый отсек. Просто так. Быстро вернулся. Начиналась трансляция игры между Ла-Рошель Хьюгенотс и Сент-Джонс Слаггёрдс. Но только я повернул в коридор, где за одной из дверей располагался отведённый мне щедротами космокомпании номер супер-люкс, как углядел посреди коридора выплывающие из дверей номера гранд-люкс хорошо запомнившиеся силуэт и фактуру. И силуэт, одетый в комбинезон знакомого фиолетового цвета. С отражающими свет бурыми переливами, тоже не забытыми. “Уж не филолог ли мультиязыковед МакМёрфи летит со мной одним рейсом?” – сказал я чуть ли не вслух.
Он меня не заметил или не узнал. Или сделал вид, что не узнал и не заметил. Но, так или иначе, он направился в противоположный от меня переход из коридора. И тут – не знаю, что со мной произошло. То ли сказалось моё подавленное строгим воспитанием любопытство. То ли заиграли во мне нотки тихой зависти. То ли воздействовали на меня загадочные последствия тренировок с переписываниями фантастических текстов.6Я двинулся следом. И про хоккей забыл. Играли между собой команды Восточно-американской и Западноевропейской конференций, не конкуренты друг другу и, по прогнозам, аутсайдеры.
Я уже почти нагнал того, кого счёл Ахматом МакМёрфи, и придумывал находу, как поестественнее удивиться нашей встрече, но при повороте в короткий и несколько узкий переход между отсеками я задел ногой кого-то летящего навстречу. Тот вскрикнул, как оказалось от боли.7Преследуемый же мною субъект успел скрыться за одним из поворотов. Он наверняка слышал крик, скорее даже вопли, но проигнорировал.
Кричал Лао Ванг. Удар, лёгкий, казалось бы, пришёлся в его левое плечо. Это был даже не удар, а касание пяткой. В толстом мягком носке. Я повернулся и стал извиняться:
– Прошу простить меня. Я торопился. И здесь так тесно. Могу ли я вам чем-то помочь?
Но Ванг молча смотрел на меня. Не отвечал. Я зачем-то повторил примерно то же, только на японском. Он продолжал молчать. Лишь по скулам его пробежали лёгкие волны. Волны презрения и ненависти. Не иначе. Его и вправду можно было бы счесть индейцем, или, как принято называть, первой нацией, если бы не немного курносый нос и довольно тёмный цвет кожи.
Я, совершив движение разворачивающегося у стены бассейна пловца кролем, попытался продолжить свой путь. Но в последний момент Ванг ухватил меня за щиколотку левой ноги. Той, которой я попал в его раненое плечо. И сказал:
– Господин торопыга-футболист, – он говорил на английском, и, если переводить слово в слово, это прозвучало бы: “Сэр ловкач соккера игрок”, – вы крайне неаккуратны. Очевидно, ноги ваш основной мыслящий орган. Пожалуй – единственный.
– Месье, – ответил я по-французски, с чистейшим беарнским акцентом,8– на Венере вы сможете найти меня в поданклаве Новый Тарб и убедиться, что ваши домыслы лишены оснований. Я сравнительно неплохо фехтую, довольно сносно стреляю как из огнестрельного, так и из метательного оружия. Уличать вас в трусости обернётся глупым и неблагодарным занятием, так что не спешите, потренируйтесь и выберите инструмент сатисфакции на ваше усмотрение. Всегда к вашим услугам. А пока, вновь прошу меня извинить.
Я говорил не оборачиваясь. Реакции Ванга не видел. Тот молча разжал пальцы. Я полетел дальше. Вписываясь в тот самый поворот, за которым скрылся предполагаемый МакМёрфи.
Я очутился вновь в торговом отсеке, бессмысленном и бесцельном. С технологической точки зрения. Всё находившееся здесь можно было заказать из каюты и тут же туда и получить, или отправить в багаж. Но из-за недобора пассажиров на корабле оставалось много свободного места. Надо было его чем-то заполнить.
Блуждания по лабиринтам торжества маркетингового искусства привели в зал распродажи произведений искусства изобразительного. Обладатели шедевров, уже в пути считали целесообразным от них отделаться, если кто-то захочет предложить уже сейчас за них приемлемую цену.
Среди прочих холстов, скульптур и барельефов в самом центре красовались уже виденные ранее Роденовский Мыслитель в своём третьем по счёту воплощении и упиравшийся взглядом в его брови Серджио Де Карпинтьеро. В роскошном комбинезоне. Правда, от того, уже однажды увиденного, этот отличался по расцветке и орнаментации. На заднем плане, в прощёлочке между кулаком скульптуры и подбородком астронавта, мелькнул летящий знакомый фиолетовый силуэт и скрылся в трубе выхода с противоположной стороны.
Надо заметить, что мой интерес к встрече с МакМёрфи практически сошёл на нет. Но я двинулся туда за ним уже по инерции. Следуя почти кратчайшей траектории с расчётом облететь живое препятствие в лице Де Карпинтьеро со спины. Он висел в той естественной позе, так если бы он стоял напротив памятника под воздействием сил притяжения.
Пожалуй, всё бы обошлось. Но… Легонечко оттолкнувшись, держась за канат и поглядывая на ближайшие стены справа, внизу и наверху, я полетел к противоположному выходу. К стенам были прикреплены картины в золочёных рамках и с ценниками. На одной такой, уже красовалась наклейка «продано». На ней была изображена дохлая рыба, раскрывшая рот, пустая бутылка и кочан капусты, с подписью – “голландская школа”. На другой рядом, приписываемой Андреа дель Сарто, очень большегрудая, дородная баба кокетливо улыбалась почтальону в костюме ангела и с глазами барана. Картина за ней была испещрена различными фиолетовыми и просто грязными, как бы чернильными пятнами, долженствовавшими передавать, по мнению Врубеля, нечеловеческую страсть Демона.9Потом небольшой женский портрет работы Больдини. Ещё наполненные драмой рисунки Пикассо – без него никак. Катастрофическая феерия Рене Магритта.10Карельский этюд Рериха, по цветовой гамме сопрягающийся с Врубелем. Леже. Чтобы приобрести любую из картин мне бы пришлось продать всю свою коллекцию гоночных автомобилей, добавить все свои сбережения, взять примерно такую же сумму в долг, а в форме гарантии его возврата поселиться в поданклаве Возрождение Тамбовщины в качестве крепостного крестьянина с приусадебным наделом. Я уже представлял смесь запахов навоза и киснущего молока, большой сельский дом с амбаром, уютный шорох сена и висящего на одной из стен Андреа дель Сарто… Идиллия! И главное, не надо задумываться и принимать решения. Кибер-барин есть. Всё это современному читателю знакомо и без моих воспоминаний.
И тут я увидел её. Мою любимую картину. Без рамки. Без ценника. Подпись: “Любезно предоставлено ммуникоопом “Штандарты равенства” для свободного просмотра”. Сколько раз любовался я её. В репродукциях. Самого высокого разрешения. И, вот, она передо мной. Дмитрий Казнин, “Едоки картофеля искоса поглядывают на девочку с персиками”.
У меня перехватило дыхание. Минуты три я провисел, не двигаясь. Над выходами из зала таймеры высчитывали время, оставшееся до посадки. На дне планетолёта включились реакторы – "Милос-4"готовился к предварительному торможению перед выходом на орбиту Венеры. Серджио Де Карпинтьеро восторженно охал и шуршал комбинезоном. А я всё висел.11И почти не дышал.
Но, всё же, я задышал ровнее, собрался, и двинулся дальше. Я пролетал в максимально возможной близости от Де Карпинтьеро. Он меня не видел. А я мог без лишней спешки пересчитать остистые отростки его шейных позвонков от затылка до плеч. И именно на этой полной оптимизма ноте Серджио Де Карпинтьеро произвёл резкое движение назад. Я уткнулся носом в его золотоносную спину с камушками, добытыми из кимберлитовых труб.
– А! Герой-сантехник! – промямлил Серджио, обернувшись и словно процеживая каждое слово по слогам сквозь зубы, – что будешь ремонтировать на этот раз?
О, я был рад тому, что услышал! К тому же, на родном русском языке. Похоже, мои предположения подтверждались. Эту напичканную кибернетикой и сопровождаемую выдающимися астронавтами громадину спас именно я. Стал бы этот ценитель ювелирных украшений и монументальной скульптуры просто так интересоваться моими анкетными данными и узнавать, что у нас общий родной язык? К тому же, уже второй по счёту член экипажа испытывал в мой адрес явное раздражение. И упоминал в косвенной и саркастической манере якобы имевшиеся у меня наклонности производить грубые физические действия, не требующие существенных умственных усилий.