Выбиться в люди, или Разбиться вдребезги

«Наверно, это мой внучок».

Настасья Никифоровна подошла к женщине.

– Здравствуйте. Это ваш ребёночек? – глядя на мальчика, ласково спросила она.

– Да, мой, – испуганно ответила женщина.

– Вам чего мамаша? – через мгновенье за спиной раздался мужской голос.

Настасья Никифоровна обернулась. Перед ней стоял молодой мужчина с увесистым чемоданом в руках. Он грозно на неё смотрел.

– Нет, нет, ничего. Я ошиблась. Извините.

Молодая семья смотрела на неё с недоумением и опаской.

«Где же мой внучок?» – переживала Настасья Никифоровна.

Пассажиры продолжали выходить из вагона, а подходящего ребёнка среди них всё не было.

Настасья Никифоровна подошла к проводнице:

– Помогите мне, пожалуйста. Я ищу женщину с годовалым мальчиком. Они ехали в вашем вагоне.

– В моем вагоне несколько таких было. Вот, мамочка стоит, – проводница указала на уже знакомую женщину.

– Нет. Не эта, – покачала головой Настасья Никифоровна.

– … А вот и ещё одна, – посмотрев по сторонам, добавила проводница.

Чуть подальше стояла немолодая женщина с ребёнком на руках. Лицо ребёнка было перетянуто шерстяным шарфом, намотанным поверх шапочки. Женщина оглядывалась по сторонам.

«Ой, ой! Как же я пропустила!» – Настасья Никифоровна бросилась к этой женщине.

– Здравствуйте! У вас ребёночек… – начала она.

– Да. Вам его надо передать? – резко перебила её женщина.

– Передать?!.. Да, да, мне передать. Это мой внук, – протягивая руки, радостно ответила Настасья Никифоровна.

– На, вот, берите. Он немного простыл в дороге, – суетливо сказала женщина, отдавая ребёнка и пряча глаза. – Вот ещё, – она подвинула корзину к ногам Настасьи Никифоровны. – Вам просили передать. Там внутри письмо.

После этого женщина взяла увесистый мешок, лежащий рядом, закинула его себе на плечи и быстрым шагом направилась к выходу.

– Спасибо вам! Спасибо большое! – только и успела крикнуть ей вслед Настасья Никифоровна.

«Ну, Слава Богу!» – вздохнув, она приоткрыла лицо внука.

Владик лежал неподвижно с закрытыми глазами, лицо его было грязное от молока, с засохшими корочками на щеках.

«Господи, он хоть живой?» – Настасья Никифоровна прислонила ухо к его ноздрям. Она почувствовала тёплое, скрипучее дыхание.

«Живой! Слава Богу! Скорей домой!»

Дорога до дома заняла три часа. Сначала они ехали на грузовике, затем на телеге уже до дома. Внук спал у неё на руках, издавая еле слышные хрипы.

В пути Настасья Никифоровна прочитала письмо от дочери.

«Ой, доченька, доченька… Что у вас в семье случилось? – раскачиваясь от напряжения, думала она. – Почему сыночка с чужой женщиной отправили? Сказали бы мне – я бы всё бросила, приехала, забрала мою кровиночку… Мой родненький… Видимо, дочери совсем плохо. Если ей плохо, то и мне плохо. Господи, помоги! Всё отдам ради жизни и спокойствия дочери и моего внука. Обещаю тебе, Господи: сделаю всё, что в моих силах, для кровиночки моей. Прошу тебя – пусть с внучком будет всё хорошо. Дай ему силы. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь, – она перекрестила себя и внука. – Какой же ты красивый, мой бедненький. Носик, губки – всё моё, всё наше, – с умилением смотрела она на него. – Что человеку ещё нужно для счастья? Близкие рядом – в этом уже и есть счастье. Близким надо помогать – а как же иначе? От этого на душе теплее и в душе – порядок… Доченька, дай Бог, чтобы ваш быт наладился. Дай Бог благополучия вашей семье – душевного, прежде всего, а остальное приложится. А мне и не надо ничего, Господи. Мне и так хорошо. Главное – чтобы близкие были живы-здоровы… Господи Боже, спаси и сохрани моё дитятко. Прости, Господи. Спаси и сохрани», – молилась она всю оставшуюся дорогу.

Дома Настасья Никифоровна раздела внука. Его одежда была грязной и жёсткой от высохших испражнений. Худенький, грязный мальчик предстал перед её взором. От него дурно пахло. Настасья Никифоровна всю его грязную одежду сразу бросила в печку. Тщательно помыв внука, завернула его в чистые простыни, положила на кровать и принялась отпаивать тёплым молоком и водой. Весь день она пыталась привести внука в сознание, но ребёнок так и не открыл глаза.

Настасья Никифоровна обратилась за помощью к соседке – попросила её привести врача из соседней деревни.

Соседка вернулась поздно вечером.

– Настя, беда! Врач один на три деревни, фельдшер слёг с температурой. Сегодня-завтра никак не сможет. Приедет на третий день, раньше не обещает, – сообщила она.

– Ой, Господи, что делать-то? Что делать? – закрыв лицо руками, мучительно твердила Настасья Никифоровна.

– …А может, к Матроне? – через пару минут робко предложила соседка.

Настасья Никифоровна тут же перестала причитать, убрала руки от лица и решительно сказала:

– Да! Остаётся только к Матроне. Только к Матроне.

Матрона была местной знахаркой-колдуньей. Сколько ей лет – никто не знал. Выглядела она дряхлой старухой, но глаза у неё были чистые, живые, пронзительные. Жители близлежащих деревень часто обращались к ней со своими проблемами: у кого скот гибнет, у кого здоровье шалит, кто с несчастной любовью приходит. Роды она тоже принимала. Она брала всех, а кому помочь не могла – сразу говорила: «Не возьмусь».

«Хоть бы Матрона не отказала!» – переживала Настасья Никифоровна. Она открыла шкатулку, взяла своё единственное кольцо – память о муже – и направилась в путь.

Через пару часов с внуком на руках она стояла на пороге избы Матроны. Несмотря на глубокую ночь, входная дверь была не заперта. Настасья Никифоровна вошла в сени.

Прямо перед собой она увидела пожилую женщину с тощей, больной козой. Правее, сбоку, сидела девушка, читавшая Псалтырь. Далее – пожилой мужчина в капюшоне, с одним глазом. Он очень пристально смотрел своим выпуклым глазом на Настасью Никифоровну. Ей стало жутковато.

Посередине сеней стояла большая корзина, наполненная всякой всячиной вперемешку: продуктами, деньгами, украшениями, одеждой. Настасья Никифоровна аккуратно положила своё колечко в эту корзину, села на скамейку, в самом дальнем углу сеней и стала ждать.

Знахарка никогда не спрашивала людей, которые к ней приходили, о болезнях и проблемах – она сама определяла причину обращения. Ей достаточно было взглянуть на человека – и всё становилось ясно. С Матроной не было принято долго разговаривать – надо было только отвечать на её вопросы.

Прошло около часа. Открылась внутренняя дверь избы, в сени вышла Матрона.

– Принёс? – обратилась она к одноглазому мужчине в капюшоне.

– Да, сегодня только двух поймал, – мужчина показал холщовый мешок с чем-то движущимся внутри.

– Давай. Вот тебе, – она передала ему пару монет. Затем взяла мешок и пошла к себе. Мужчина поблагодарил знахарку и ушёл.

Минут через десять Матрона вновь появилась и подошла к женщине с козой.

– Вот, Зорьке твоей отвар приготовила. По десять капель давай – один раз, на заходе солнца. Недели через две полегчает ей. Молоко каждый день выдаивай, но не пей – и смотри, чтоб ребятишки не брали. Выливай, но только не в огород – в лес уноси и там, под ёлкой, выливай. Как закончится отвар – должна поправиться, и молоко её можно будет пить, – сказала Матрона.

– Хорошо. Спасибо, Матронушка, – с благодарностью ответила женщина, поклонилась ей и ушла.

Затем колдунья повернулась в сторону Настасьи Никифоровны и пронзительно посмотрела ей прямо в глаза. Настасье Никифоровне было неуютно, но взгляд свой она не отвела.

– Как тебя там… Настя?

– Да, Настя, – вставая, покорно ответила Настасья Никифоровна.

– Неси внука твоего. Спасать его будем, – скомандовала Матрона и пошла в свою комнату, оставив дверь открытой.

Настасья Никифоровна с внуком на руках вошла в комнату Матроны и закрыла за собой дверь.

Это была полутёмная, небольшая комната с круглым столом посередине. На стенах висели травы и чучела животных. На полках вдоль стен и на полу стояли банки с растворами разной ёмкости. Настасья Никифоровна заметила огромную стеклянную банку, стоявшую на полу, наполненную прозрачной жидкостью, в которой извивалась большая змея. Она содрогнулась, но испуг свой изо всех сил старалась не показывать.

– Ложи его на стол и раздевай. Всего раздевай, слышишь? До гола, – повелительно сказала Матрона.

Настасья Никифоровна послушно положила внука на стол и стала спешно разворачивать одеяло и пелёнки. Мальчик не шевелился.

– Иди. Сядь, – сказала Матрона, рукой показав на скамейку у стены. Настасья Никифоровна выполнила её указание.

Сама Матрона взяла с полки красную свечу, зажгла её и подошла к мальчику. Ребёнок лежал на столе неподвижно, с закрытыми глазами и, казалось, даже не дышал. Она медленно провела рукой над его телом, задерживаясь у головы, груди, живота.

– Дело плохо. Обещать ничего не могу, – тихо сказала она.

– Матрона, милая, сделай, что сможешь! Дом продам! – вскочив со скамейки, взмолилась Настасья Никифоровна.

– Этого не потребуется. Сейчас твоя задача – молчать! Что бы ни происходило, слышишь? Сидеть и молчать! – громким голосом прервала её Матрона.

Настасья Никифоровна, обхватив свою голову руками, села на скамейку.

Матрона подошла к полке, взяла одну из своих банок, поставила её на стол. Это была небольшая, пол-литровая банка с содержимым насыщенного тёмно-фиолетового цвета. Налив раствор в кружку, она залпом его выпила. Затем она села рядом с мальчиком и, закрыв глаза, начала монотонно что-то говорить на непонятном языке. Минут через пять её интонация изменилась – она будто стала разговаривать с кем-то: задавала вопросы, отвечала, уточняла… После – открыла глаза. Они стали ярко-красного цвета.

Колдунья вскочила, расправила плечи и твёрдой мужской походкой вышла из комнаты.

Настасья Никифоровна вздрогнула от увиденного, но тут же взяла себя в руки. Она старалась дышать беззвучно. Ей становилось страшно, но желание, во что бы то ни стало, спасти внука, было сильнее.

– Господи, спаси и сохрани, – шептала она.

Через пару минут Матрона вернулась. В руках у неё был огромный белый петух. Таких Настасья Никифоровна ещё не видела. Петух смирно сидел в руках Матроны. Колдунья налила тот же тёмно-фиолетовый раствор в кружку, из которой пила сама, и поднесла кружку к клюву петуха. Петух послушно стал пить эту темную жидкость. Затем он спрыгнул из её рук на стол и покорно сел рядом с мальчиком.

Тем временем Матрона медленно подошла к стене и взяла висевший на ней топор. Приблизившись к петуху, она крепко взяла его за обе ноги и перевернула вниз головой. Петух, на удивление, был спокоен и не сопротивлялся. Колдунья положила голову петуха на деревянную ступку, стоявшую у стола, придавила коленом и… резко отрубила ему голову. Окровавленная голова петуха покатилась к ногам Настасьи Никифоровны, забрызгивая кровью всё вокруг. Тело петуха начало биться в конвульсиях, судорожно махая крыльями. Матрона продолжала крепко держать петуха за ноги.

В глазах Настасьи Никифоровны был ужас. Она не переставала креститься и губами читать молитвы.

Через пару минут тело петуха перестало биться. Матрона разжала руки, спокойно из-под стола взяла пустой таз, поставила его рядом с мальчиком и крепко зацепила тело петуха за верёвку, свисающую с потолка. Тело обезглавленной птицы повисло над столом, кровь полилась в таз ручейком. Колдунья начала смачивать свои руки этой кровью и мазать тело мальчика, а также свое лицо. Она что-то шептала. Затем её голос стал вопиюще громким, потом опять стих до еле слышного шёпота – и снова раздался с новой силой. Было ощущение, что она опять разговаривает с кем-то…

Несмотря на то, что все двери и окна были плотно закрыты, в комнате стало ветрено. Висевшие на стенах травы и чучела животных порывами ветра срывались и кружились по комнате. Банки опрокидывались, некоторые разбивались – из них выливалось содержимое, выползали полуживые жуки, мыши, змеи, черви. Было жутко. Комнату заполнил туман.

Настасья Никифоровна продолжала читать молитвы, но не выдержала и, потеряв сознание, упала на пол.

Когда она пришла в себя, ветер утих, головы петуха рядом не было, сама она сидела на скамейке, справа стояла кружка с жидкостью синего цвета, от которой исходил едкий запах.

– Очнулась? Хорошо, – услышала она голос Матроны. – Постарайся выпить всё. До дна. И не бойся. Это для сил… Силы тебе ещё пригодятся.

Настасья Никифоровна послушно выпила содержимое кружки.

Матрона продолжила ритуал. Она окуривала мальчика травами. Где-то через полчаса ребёнок приоткрыл затуманенные глаза и начал шевелить губами, издавая еле слышные стоны. Настасья Никифоровна, увидев, что внук пришёл в себя, испытала одновременно восторг, радость и страх. Она лихорадочно стала креститься и упала на колени.

Матрона, не обращая на неё внимания, продолжала ритуал. Она набрала из таза в стакан петушиной крови, и приподняв голову ребёнка, спокойно сказала:

– Пей.

Мальчик полностью открыл глаза и послушно выпил весь стакан, после чего снова их закрыл и, казалось, уснул.

Колдунья вытерла его тело чистой белой простынёй, затем этой же простыней его укрыла. После чего она сделала пару шагов в сторону, остановилась, стала раскачиваться и замерла на месте. Так, не шевелясь, она простояла минуту или две. Затем вздрогнула, сгорбилась и, старческим шагом, еле передвигая ноги, подошла к Настасье Никифоровне, села рядом с ней на скамейку. Её глаза снова стали обычными. Пару минут она молчала, потом медленно проговорила:

– Внучок твой родился сегодня. Молись за душу его. Не знаю – на радость или на горе… Не переживай, поправится твой внучок. Только запомни: ровно двадцать один день, начиная с завтрашнего, будешь поить его свежей петушиной кровью. Каждое утро ты должна забивать нового петуха. Поняла?

– Поняла, Матрона! Всё сделаю, как скажешь… А что значит – родился сегодня?

– Он мёртвый был, когда ты его принесла… Он ушёл уже. Не могу сказать, не знаю. Я лишь связующее звено, передатчик… Так захотели. Не знаю, что за душа. Молись за душу его, Настя.

Следующий месяц Настасья Никифоровна жила по строгому распорядку. Рано утром она шла на колхозный рынок, брала там петуха, возвращалась домой, отрубала ему голову, сливала кровь в таз – так, как делала Матрона, – и в течение дня поила этой кровью своего внука.

К вечеру третьего дня мальчик начал кашлять и отхаркивать сгустки гноя и крови. А спустя две недели кашель и вовсе прекратился, ребёнок порозовел и быстро пошёл на поправку.

За это время она продала почти всю мебель в доме и часть скота.

«Ничего, наживём ещё», – с улыбкой думала она.

Она знала, что выручила, помогла, поддержала. Это придавало её жизни смысл, согревало душу и наполняло силами.

– Вот и последний… спаситель наш, – приговаривала Настасья Никифоровна, отрубая голову двадцать первому петуху.

После лечения мальчик окончательно поправился, начал улыбаться и радовать бабушку.

Всё это время она молилась за своего внука.

Через полгода приехала Александра – отдохнувшая, похорошевшая. Они обнялись.

– Мамочка, дорогая, как я рада тебя видеть! Но я всего на один день… Еле вырвалась. Утренним поездом поеду обратно, – сразу предупредила Александра.

– А где сын? – оглядываясь, спросила она. В комнате стояли только маленький стол и стул, у стены – старенькая кровать.

– А где мебель? – после паузы добавила Александра.

– С сыном твоим всё хорошо… Спит, родненький… А мебель… мебель-то пришлось продать, доченька, – голос её дрогнул.

Настасья Никифоровна не выдержала и расплакалась.

– Господи, сколько всего ему пришлось пережить!

– Что случилось? Мам, расскажи! – с ужасом в голосе воскликнула Александра. – Нет… дай сначала на сына посмотрю.

Настасья Никифоровна проводила дочь в маленькую комнату, где в детской кроватке спал Владик.

– Как вырос… – Александра долго смотрела на сына. – Спасибо тебе, мамочка… – шептала она.

Затем она взяла мать под руку, и они вернулись в комнату.

Настасья Никифоровна принесла горячий суп и свежий хлеб.

– Ты поешь с дороги-то, а я рассказывать буду, – сказала она, вытирая слёзы.

Сев на кровать, она в подробностях рассказала дочери, как спасала внука.

– Господи, и передать не могу. Не по-людски это. Матрона так и сказала: «Внучок твой родился сегодня. Молись за душу его». Ой, Сашенька, нагрешили мы… Теперь-то всю жизнь грех этот отмаливать, – качая головой, причитала Настасья Никифоровна.

Александра молча слушала, потом, вытерев накатившиеся слёзы, строго сказала:

– Всё обошлось. И это главное. Такая судьба у моего сына. А у кого сейчас лёгкая судьба?

– Не знаю. Но такой грех просто так не смыть. Молиться тебе надо, в церковь сходить – исповедаться. Ой, доченька, как тяжело-то… – продолжала причитать Настасья Никифоровна.

– Думаешь, сходил в церковь – и всё, хорошим человеком стал? Нет, мам, я в это не верю. Сын жив и здоров – спасибо тебе, выходила. Если бы с ним что-то случилось, я бы себе не простила. А раз всё обошлось – значит, судьбе так угодно, значит, мы на правильном пути. Радоваться надо, а не плакать, что Владик жив и здоров, – Александра старалась говорить уверенно, но голос предательски дрожал.

– Но в церковь ты всё же сходи.

– Хорошо, схожу, – посмотрев матери в глаза, она крепко её обняла.

На следующее утро Александра уехала.

Первые недели после возвращения домой её мучили навязчивые мысли о сыне, но она старалась их отгонять.

«У него всё хорошо. Мама о нём заботится. А эти мысли только мешают жить и тянут куда-то в страдание. А мне это зачем? Мне надо быть сильной, иначе мы никогда не сдвинемся с места и ничего в жизни не добьёмся. Да и сыну нужна состоявшаяся мать, а не какая-то там неудачница», – думала она.

Постепенно у неё пропало желание видеться с сыном и интересоваться его жизнью. В церковь она так и не сходила – всё не было времени.

У Владислава-старшего где-то внутри тоже тлел огонёк сострадания к сыну, к его нелёгкой судьбе. Иногда он думал о нём и говорил:

– Вот встанем на ноги – сразу сына от тёщи заберём. Будет с нами жить.

Прошёл год, два, три…

Родители к Владику не приезжали – не было времени.

Мальчик рос смышлёным, крепким и здоровым, помогал бабушке по хозяйству, дружил с деревенскими мальчишками. Но больше всего он любил оставаться один и думать о своём.

Глава 3.

Разоблачение

Семейная жизнь супругов наладилась – ссоры прекратились. По выходным они ходили в кино, в местный театр, гуляли на природе, встречались с приятелями. Вели активный во всех отношениях образ жизни. Основное же время они посвящали работе и стремились стать, как все нормальные люди: получить хорошее место с приличным окладом, из общежития переехать в отдельную квартиру со всеми удобствами, купить машину и каждый год ездить в отпуск на море. Ради своего счастливого будущего они и старались изо всех сил.

– А цель-то у нас одна – поскорей выбиться в люди, – говорил Владислав-старший.

В родительской семье Владислав был самым младшим, тринадцатым ребёнком. Насмотревшись в детстве на то, как, его старшие братья и сёстры спивались и опускались, он не хотел повторить их путь. В раннем детстве он дал себе зарок никогда не употреблять спиртное и не курить – и строго его соблюдал. Про отца Владислав никогда не вспоминал, а вот мать любил сильно. Закончив восемь классов, сразу пошёл работать в колхоз – помогать матери. Затем его призвали в армию. Служба в армии ему нравилась, и он остался служить сверхсрочно – мечтал сделать карьеру военного, дослужиться до полковника, а лучше – до генерала. Его же мать хотела, чтобы младшенький стал агрономом – уважаемым человеком в деревне. Вот Владислав и пошёл в сельскохозяйственный техникум, чтобы угодить матери, хотя уже в самом начале обучения понял, что сельское хозяйство – не для него, но бросать учёбу не стал, чтобы не расстраивать мать.

Сразу по окончании техникума он поступил в институт – на заочное отделение. Каждый вечер, возвращаясь с армейской службы в казарму, Владислав выполнял домашние задания. Он садился на свою кровать, раскладывал вокруг себя книги и тетради и занимался. Ложился далеко за полночь, когда все ребята в комнате уже спали. Чтобы не мешать соседям, он пользовался фонариком.

Но однажды фонарика на своём обычном месте не оказалось. Поиски ни к чему не привели. Он купил новый. Однако и тот вскоре пропал. Потом он купил ещё один – и с ним произошло то же самое. Разговоры с ребятами из казармы ни к чему не привели. Всё это время Владислав не отправлял в институт домашние задания. Вскоре с учёбой начались проблемы. Взвесив все «за» и «против», устав от постоянных недосыпов и нехватки времени, он не выдержал и, не проучившись и года, бросил институт. Впоследствии жалел об этом – без высшего образования он не смог сделать карьеру военного.

Весь свой доход, независимо от объёма, Владислав всегда делил на две равные части: одну часть отсылал матери, вторую оставлял себе на жизнь. Он так поступал всегда – с первой своей получки и вплоть до кончины матери, как бы ни было трудно ему самому, а впоследствии – и его собственной семье.

Была у него и слабость: он не мог себе отказать в том, чтобы взять то, что плохо лежит. Как правило, воровал он на работе, у тех, у кого бывал в гостях, и у соседей. И всё же Владислав строго соблюдал принцип: брать только те вещи, которые, по его мнению, были людям не нужны или были излишни. Украденные вещи он сначала отвозил матери. А потом их приносил уже к себе домой. Можно сказать, это стало его увлечением, которое доставляло такое приятное чувство защищённости.

Со временем Владислава перевели служить на Север – на Кольский полуостров, в Мурманскую область. Александра поехала с мужем, устроилась на работу в школу учителем. Семье предоставили служебную двухкомнатную квартиру со всеми удобствами. Новое жильё и северные надбавки вывели жизнь супругов на новый уровень. Несмотря на тяжёлый климат, их мечты начали сбываться. Теперь денег в семье было предостаточно. В свободное от работы время они погружались в северную «экзотику»: катались на собачьих и оленьих упряжках, поднимались в сопки смотреть северное сияние, знакомились с бытом коренного народа – саамов, выходили на подлёдную рыбалку, ели икру ложками, повесили у себя в квартире модные оленьи рога и, наконец, впервые в жизни съездили отдохнуть на Чёрное море.

Когда эйфория от успехов немного спала, Александра как-то за ужином спросила:

– Может, сына от бабушки заберём? У него ведь теперь и комната своя есть.

После чего она поставила перед мужем большую тарелку с семгой, приготовленной по новому рецепту. От тарелки поднимался тонкий пар – пахло морем и свежим укропом.

– Согласен, – ответил Владислав, разглядывая аппетитно разложенные ломтики рыбы. – Ты матери своей напиши. Мы тогда в конце лета его и заберём.

– В конце лета? А, может, сейчас заберём? Пусть обживается, – предложила Александра.

Владислав потянулся за хлебом.

– Сейчас мы не готовы. Надо подготовиться к его приезду: договориться со школой, купить кровать, стол, что там ещё, – сказал он и тут же добавил: – Рыба идеальная.

Настасья Никифоровна, получив письмо от дочери, не спала всю ночь. Она так привыкла к внуку, столько они вместе пережили… А теперь – внезапно – его забирают! Как бы ни было тяжело на душе, она всё же решила не откладывать и сообщить новость Владику.

Рано утром бабушка тихонько зашла в его комнату. Он уже проснулся и молча лежал в кровати. Заметив её, он улыбнулся и подвинулся, освобождая место, чтобы она могла сесть.

Настасья Никифоровна присела на край кровати и, нежно поглаживая внука, начала разговор:

– Внучок, ты мой огонёк. Тяжело мне тебя отпускать, но такова твоя судьбинушка. Я верю, что Господь с тобой и поможет тебе, мой ангелок.

– Бабуля, ты это чего? – удивлённо посмотрел на неё Владик.

– Вот и настал этот день, – продолжала она шёпотом, растягивая слова, – в конце августа… за тобой… приедут… родители.

Владик резко привстал и с удивлением, широко открыв глаза, уставился на неё.

– Что?.. За мной?.. Родители?.. Когда?! – он почти кричал.

– В конце августа… – медленно повторила Настасья Никифоровна. – Родители приедут за тобой. Им дали двухкомнатную квартиру… У тебя будет своя комната… – добавила она, с трудом сдерживая дрожь в голосе.

– Что? Заберут?.. Меня?.. Родители меня заберут?! – Владик вскочил с кровати и стал радостно бегать по комнате.

– Родители приедут! За мной!.. Они не забыли!.. Меня заберут! Мои мама и папа! Они приедут за мной!.. – выкрикивал он, и в порыве неукротимой радости, носился по комнате, раскинув руки, как крылья.

Затем он упал на кровать и уставился в потолок. Его глаза светились, с лица не сходила улыбка. Он не мог себе даже представить, что счастье может быть таким внезапным.