Кто сжёг Лилли?

0. Чистилище

Омерзительно. Кисти стягивают кожаные ремни, в бок впилась пружина. Матвей не может открыть глаза, пошевелить конечностями. На стене грязной изолентой приклеена салфетка с буквами, выведенными красной губной помадой:

— А я откуда знаю?! — орёт Матвей и дёргается.

— Тише, тише, — в палату входит медсестра в ослепительно белом халате. От одного его вида сводит зубы. Её лица не видно. Матвею мешают обгоревшие корки на глазах. Но руки он видит… Нежные, белые руки были его единственной надеждой, той ниточкой, что связывает с реальным миром сознание. Матвей часто представлял по ночам, как белые руки медсестры ласкают горелую плоть.

— Время пить таблетки, — мурлычет медсестра. Интересно, сколько им платят за то, чтобы они вели себя так? Радостно? Беззаботно? Будто бы ничего и не было? Вроде он не знает, что она знает, за что он здесь. Матвей приподнимается в кровати. Пружина больше не колет бок, но кисти свело до предела.

— Ну-ну, какой торопыга! — она ослабляет ремни.

— Когда это закончится… — шепчет Матвей пересохшими губами.

Яркий свет, как в операционной, режет глаза. Он жадно пьёт молоко через трубочку. Молоко течёт по подбородку. Матвей ненавидит капли на подбородке. Людей, что позволяли себе жидкость на теле, он считает самыми мерзкими выродками на планете. Пот, кровь, молоко — любая капля приводит Матвея в ярость. Пациент дёргается. Медсестра достаёт из сумочки на поясе накрахмаленное стерильное полотенце и бережно протирает подбородок.

— Ну вот. Вот и ладненько, — шепчет она заботливо.

— Помогает? — прохрипел.

— Видишь, мы уже сухие! — мурлычет.

— Я бы предпочёл, чтобы ты была влажной, — первая попытка за сегодня. Крутим барабан. Она ничего не отвечает, но Матвей осязает жар её тела — смутилась. В смущении были сомнения. Не резкое «нет», не шутка, не движение в сторону выхода. Смущение. Матвей не может распознать странное чувство, будто он уже видел их вместе — медсестру и его. Сон? Возможно. Но она продолжает сидеть на кровати, красная от волнения. Её грудь тяжело вздымается.

— Ремни, — буднично говорит Матвей.

Медсестра молчит. Она не двигается — застыла, как статуя.

— Ремни, — напоминает Матвей. — Или я снова буду выпрашивать твоё имя.

— Нам нельзя… — шепчет.

— Я знаю. Ремни.

Её пальцы стягивают застёжки. В бок снова колет пружина. На грудь падает салфетка.

Верно, Маша повесила. Её помада — салфетка жестоко порвана и выброшена в мусорное ведро.

Как она попадает сюда? Я же привязан.

— Ненадолго, Матвей, — он слышит, как кожа девичьих щёк растягивается по зубам. Кажется, медсестра улыбается. — Скоро тебе разрешат общаться с остальными.

— Когда? — рвёт он ремни.

— Завтра. Если врач разрешит, то завтра сможешь выйти в общую комнату. Познакомишься с Машей и Владиславом. И с остальными.

Матвей обрушивается на кровать. Потолок — цвета прогорклого молока. Такой цвет у комочков в манной каше. У грязных кружев, что бабушки надевают на похороны. У занавесок в заброшенных деревнях. Такой цвет у потолка в психиатрической лечебнице. Сутки. Ждать осталось недолго.

Мягкие белые локоны. Бархатная кожа, на которой видно волоски в свете дня. Она любила заниматься сексом с утра. Она — идеальная. Смеялась над его шутками. Не смеялась над шутками других, из-за чего её считали странной. Щербинка между зубов. Веснушки. У неё были удивительно жёлтые ресницы — с толстыми белыми корнями, коричневые на кончиках. В сумме — жёлтые. Один, два, три — загибал пальцы Матвей, считая её достоинства. Пальцев у Матвея бы не хватило пересчитать Лилли. Мягкую, глубокую, тёплую, родную, светлую, сочную, невинную Лилли.

Её назвали Лилией. Родители работали в похоронном агентстве. Оба. Это были самые весёлые взрослые из всех, кого когда-либо видел Матвей. Они носили чёрное. У них родилась самая белая дочь на свете. Сферически идеального в вакууме белого цвета. Они шутили, что перед родами Лилли прополоскали в формалине. Имя «Лилли» выбрала её мать. Ли-ли. Лилли. Цветочек. Лилли и правда была вечно цветущим благоуханным бутоном. Она смеялась и над ним.

Они выросли. Матвей и Лилли. Школа. Университет. Ей было всё равно, где учиться. Она поступила с ним на физмат. Смеясь. Легко. Делая унизительные ошибки. Благо ЕГЭ позволял ошибаться в мелочах. Важна была общая картина. Так и Лилли была общей. Её размытость ускользала от правильного Матвея. Он не мог её посчитать. Он не мог понять, как она поступила. Но она смогла.

Она смеялась весь первый курс. И в их первый раз. И всё первое время Лилли смеялась. Второе. Третье. Матвей считал. Он считал их разы и поцелуи, прогулки под деревом и пикники, походы в кино на первые деньги. Он никак не мог насчитаться.

Потом был Гена. Во-первых, у Геннадия было отвратительное имя. Матвея передёргивало. Во-вторых, Гена был намного старше Лилли. Он ходил в кожаной куртке. Он купил машину с кожаными сиденьями. Он душился дезодорантом с запахом кожи и табака. Он был весь пропитан дешёвой пародией на 90-е, этот Гена. В-третьих, девушкам Гена нравился. Матвей ничего не мог с Геной поделать.

Его Лилли не ходила с Геной за руку. Но Гена подъезжал к университету. Гена ждал Лилли у чёрной машины с кожаными чёрными сиденьями, покуривая сигареты с чёрной бумагой, оттопырив мясистые пальцы с чёрными волосками на них. Ничего не было. Но Матвей изводился по ночам и вечерам, он ненавидел каждую минуту, что не мог проконтролировать Гену с Лилли. Ведь над шутками Гены Лилли тоже смеялась. И кто бы мог подумать, когда это произойдёт. Когда вместо того, чтобы пойти с Матвеем на его первые деньги в кино, Лилли улыбнётся в последний раз и уедет с Геной навсегда.

Её локоны ещё не схватил пожар, но она кричала. Матвей хорошо помнил её зубы. Ровные. С щербинкой. В кино показывали, что зубы не горят. Личность обгоревших трупов определяют по зубам, используя зубные карты. Матвей читал, что при очень высоких температурах зубы и кости крошатся в порошок, а при сверхвысоких и вовсе испаряются, как было в Хиросиме. Матвей смотрел на Лилли и хотел, чтобы она испарилась. Он взял канистру с бензином и подошёл к огню. Забавно, раньше он тем же жестом поливал ромашки на даче у её родителей. Теперь вот. Поливает её последние минуты.

Лилли кричала, но Матвей не слышал. Перед глазами бряцала кружевная юбка с воланами и оборочками, а ещё мерзкими бантиками. Юбка из натурального белоснежного хлопка, но она бряцала, стучала костями, как ржавая банка консервированного томатного супа. То были кости и ещё немного помидор. Матвей терял сознание каждый шаг, когда шёл за её ещё детскими ногами, прикрытыми юбкой. Зачем она нарядилась так? Как ребёнок. Он просил, чтобы в тот вечер она надела красное. Он жаждал увидеть на ней красный цвет. Цвет женщины.

Костёр ей и правда был к перекошенному лицу. От синих глаз — белёсые ресницы, что заканчивались тёмно-жёлтым, горчичным, охряным. Матвей разглядывал юное тело, испытывая невообразимое сексуальное возбуждение. Будто бы вместо пламени костра врывалась его твёрдая плоть в каждую трещинку её роскошной кожи. Он мысленно проворачивал напряжённые предметы в ней раз за разом. Она так истошно кричала, он слышал так только несколько раз в жизни, хотя очень сильно старался доставить ей удовольствие. Жаль, он не видел капли пота на ней. Она сильно потела с утра, он не знал, с чем это связано. Она потела от его языка и горячих рук. Совершенно он был уверен в том, что она на пике страсти. Нужно только подлить бензина. Ещё.

— Кто сжёг Лилли? — вопрос из темноты разорвал его череп на части. Матвей проснулся в холодном поту.

— А-а-а-а! — беззвучно кричал пациент. Грязно-белый потолок отражал его стоны. Матвей кричал изо всех сил, будто по напряжённым щекам быстрее идут слёзы. Но нет, мой мальчик, они попадают в ловушку твоих морщин. Знал бы ты раньше, каково это — быть немного более взрослым.

— Чем-то она это заслужила. Чем, как ты думаешь? — ледяной мужской голос с хрипотцой трепал Матвею душу.

— Хватит, — скривил он рот в гримасе. Губы не шевелились, лишь по зловонному от долгих дней и ночей без гигиены дыханию можно было понять, что Матвей ответил тени в углу.

— Как скажешь, — проскрипела тень и как будто исчезла. В темноте не было понятно.

Матвей обмяк на подушке. Слёзы катились по лицу и попадали в волосы. Матвей ненавидел капли на лице, но вытереть было некому. Он сжал ремни. Его ладони и руки были в крови. Значит, во сне Матвей опять сильно дёргал ремни. Завтра дадут больше таблеток. Или сделают укол шприцом размером с берцовую кость. Укол. Укол…

Матвей поёрзал на месте, стараясь дотянуться до края матраса. У него был единственный шанс. По крови на простыне они поймут, где пряталась ампула от лекарства. Если его вернут в палату, он больше не сможет украсть что-либо. Медсестра глупа, но они приведут ещё одну. И ещё одну, если потребуется. Тянуться под матрас невероятно больно, но Матвей испытывал облегчение. Так он заглушал стыд от того, что в каждом сне хладнокровно поливал нежную белую Лилли бензином. Ещё боль отвлекала от стояка.

Вывернув руку, он схватил ампулу пальцами. Ампула выскользнула, как Лилли из его объятий. Когда важное ускользает, время останавливается. Оно стремительно затухает, как ненулевая энергия наинизшего энергетического состояния квантовых полей. Хорошо, что Матвей помнил про квантовую физику. В психиатрической лечебнице, когда помнишь факты из школьной программы, отрывки документальных фильмов, да хоть надписи на заборе, — приятно. Возвращает самоуважение. Ампула разбилась.

В палату вбежала медсестра. Не было у неё нежных белых рук и белого халата. Всё Матвею привиделось, он теперь ясно понимал, как сам себя обманул. Всё вокруг было грязным — халат, руки, потолок, койка, он сам. Укол. Сон.

Унизительно. Вот уже который день он лежал, разлагаясь, как покойник. Грязные спутанные волосы. Хорошо хоть борода не росла, как у мужика. Так, жидкая щетина да два-три куста волос. Иначе бы у него завелись гниды. Верно, были бы вши. Однажды Матвей узнал, что головная вошь и лобковая вошь — это разные виды вшей. И что лобковая вошь стремительно вымирает, так как леди взяли дурную привычку выбривать себе там всё. Он просил Лилли оставить всё как есть, потому что его дико смешил её неприлично буйноцветный девичий жёлтый лобок. Сколько бы там поместилось вшей! Мысль о подсчёте сытых лобковых вшей забавляла Матвея.

На стене записки не было. В палату вошла медсестра. Она улыбалась белыми отвратительными зубами, словно чистила зубы не дешёвой зубной пастой с запахом то ли мяты, то ли сосны, а средством для сантехники. Матвей считал, что таблетки намного больше подходили её зубам, чем его желудку. Белое к белому.

— Доброе утро! Ночка-то ещё, верно? — трепалась медсестра, как второсортная актриса из голливудского фильма.

— Что вы с ней сделали? — спросил Матвей. В горле пересохло. Он закашлялся.

— Сегодня я тебя порадую, — она знала, что не обязана отвечать на вопросы. — Я принесла тебе необычное молоко.

«Чудо» клубничное. Медсестра принесла ему «Чудо» клубничное. Матвей отвернулся к стене и уворачивался, когда она тянула трубочку к его бунтарским губам.

— Не хочу, — капризничал Матвей.

— Молоко сначала тоже не хотел, а потом смотри, какой зайчик. Я же для тебя старалась, голуба, — ворковала медсестра. Матвей в её устах успел побывать всеми животными средней полосы России. Птицами тоже.

— НЕ ХОЧУ! — закричал он. И получил пощёчину. Укол. Сон.

Слишком громко. Сирена гудела у него в печёнках. Странно, что он проснулся только сейчас — когда пожарная тревога была в разгаре. Таблетки. Чёртовы таблетки. А теперь ещё и ремни, будь они прокляты. Матвей мог бы сгореть заживо. Какая ирония.

Он слышал, как по потолку топали люди. Странно, что в психиатрической клинике разрешали носить каблуки. Кому-то повезло с медсестрами больше, чем ему? Или некой диве, что мнила себя светской львицей начала двадцатого века, разрешили рядиться в боа и стразы? Он слышал топот мужских ног. Туфли. Верно, туфли с подбитыми подошвами. Не похоже на больничные тапочки. Он слышал шарканье тапок в коридоре. Их этаж был совсем не такой.

— Внимание, персоналу! Устав нашей компании запрещает личные отношения между сотрудниками. Сегодня днём были обнаружены двое лиц мужского и женского пола, совершающих соитие на балконе седьмого этажа…

— Совершающие соитие. У вас беда с сексом, товарищи, — прокричал Матвей в пустоту.

— Повторюсь, персоналу запрещено устраивать личные отношения на работе. Наша компания… — не унимался громкоговоритель.

Вбежала медсестра. Укол. Сон.

Лилли сидела перед ним на кровати. Юбка с оборками и бантиками. Белые локоны. Зубы. Лилли гладила его по грязной голове.

— Не надо, — увернулся Матвей.

— Так будет лучше, — звук её голоса. Родной звук. Матвей заплакал.

— Ты много плачешь, — Лилли грустно улыбнулась.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

— Нам нельзя… — она вспыхнула.

Матвей открыл глаза пошире. Медсестра. Её полные, женственные округлые бёдра прикасались к его плоти калёным железом. Матвей пятился к стене, но не мог далеко двигаться — мешали ремни.

— Всё хорошо, — шептала она. — Ты поправишься. Я много видела больных. Они жизнь проводили в мягких стенах. У тебя всё будет хорошо.

— Я не помню, что такое хорошо.

— Это когда нет таблеток и уколов. А в душе всё равно спокойно.

— Какой я был, когда приехал сюда?

— Тихий. Ты был как будто очень доволен.

— Ты врёшь, — Матвей не мог отвернуться от неё, но сильно вжал голову в подушку.

— Зачем мне врать? — впервые она так серьёзно смотрела на него. Чем-то напомнила Лилли. Похожа на воробушка под дождём.

— У меня всё хорошо с логикой. Я чувствую — что-то не так.

— Логика и чувства? Тоже мне, математик, — медсестра встала и порылась в сумочке на поясе. — Где-то мои таблетки…

Она пошла к выходу из палаты. На ней не было каблуков — только потёртые летние туфли сорок первого размера.

— Я скажу, что ты меня трогала. За член. Ртом. И руками.

Она развернулась. Её лицо было очень серьёзным.

— Кому ты скажешь? — уронила голову на плечо. Матвей набрал воздух в лёгкие.

— Я всё ещё могу кричать, — с каждым звуком он смелел.

— Зачем? — она не защищалась и не злилась на него. Воробушек под дождём.

— Ты обещала меня познакомить с остальными.

— Кто-то пытался сбежать. Кто-то вёл себя очень плохо, Матвей. Очень плохо.

Медсестра вышла из палаты. Пошла за таблетками. Полуслепой и без движения, Матвей научился слышать, как ложится пыль на солнечный свет. Он слышал её шаги, тихий голос. Она говорила с кем-то. Там, дальше, за дверью, был мир. Она возвращалась обратно. Взяла пару кружочков и запихнула ему в рот. В этот раз Матвей был спокоен.

— Видишь, какие мы умницы, — устало вздохнула она. — Будешь хорошо себя вести, через месяц выйдешь из палаты.

— Месяц… — сказал Матвей и поперхнулся молоком. Всю пижаму забрызгал. Мерзость. Она вытерла ему рот и промокнула грудь. Сладкий запах остался. Матвей был покинут в унижении, влажности и с парой таблеток за щекой, что он смог не проглотить. Ночь обещала быть долгой.

— Пойдём в лес, — он целовал Лилли в губы, а она уворачивалась — смажет помаду. Матвей не узнавал её. Она никогда не красилась ярко.

— Не хочу, — смеялась она и отбивалась.

— Ты не можешь не пойти. Все ждут.

— Кто эти все? Главное — мы с тобой, — она тревожно смотрела в его глаза снизу вверх. Потом поцеловала в плечо. След губной помады остался на его коже. Матвей поморщился и стёр поцелуй.

— Ты ищешь повод, чтобы поехать с Геной, — он злился.

— Да не существует никакого Гены! Матвей, пожалуйста, прекрати придумывать себе ревность.

— Я не ревную! — заорал он и ударил кулаком в стену. — Ревнуют, когда изменяют, а ты не смеешь мне изменить! Ты — моя!

Лилли взяла его кулак и поцеловала в свежие царапины. Кровь или помада? Матвей вытер кулак о футболку. «Опять отбеливать», — про себя вздохнула Лилли.

— Пойдём в лес, — настаивал он.

— Пойдём, пойдём! Только пообещай, что следующие выходные будут только наши.

Говорят, что глаза девушек похожи на глаза лани. С Лилли было иначе. Её глаза — как две заснеженные вершины. Когда Матвей, напряжённо работая мышцами, карабкался на гору, чтобы приблизиться хотя бы к одной из них, вершины бесконечно отдалялись от него. Матвей читал, что человеческий мозг умеет определять расстояние до объектов, которые видны и не видны глазу, делая это при помощи звуковых интервалов. Их не успевает распознать сознание, так как они длятся всего несколько миллисекунд. Причём мозг человека больше доверяет звуковым интервалам, чем визуальным образам. Но ни зрение, ни слух не помогали Матвею определить расстояние до теплоты глаз Лилли. Они казались холодными заснеженными вершинами. В последние дни, сколько бы он ни карабкался, вершины были всё дальше.

— Следующие выходные? — эхом повторил он. Звуковые интервалы дали сигнал его мозгу, что Лилли находится близко. Но слух опять подвёл его.

— Следующие выходные, — до Лилли было триста восемьдесят четыре тысячи километров. Как до Луны.

— Следующие выходные… — вновь повторил он. — Посмотрим.

Матвей и Лилли шли по лесу. Лилли уверенно шла тропой, по которой они в любую погоду каждую субботу проходили до заброшенного завода. Раз за разом, суббота за субботой. Лилли игриво прыгала через корни деревьев. Иногда она оборачивалась и улыбалась Матвею. Матвей был задумчив. Он не мог оторвать взгляд от её юбки — взбитой, как морская пена. Из-под юбки торчали белые девичьи ноги с выгоревшими волосками, что золотились в свете заходящего солнца. «Хорошо, что скоро стемнеет», — думал про себя Матвей. Темнота и ночь ему нравились намного больше.

— Жаль, что она не в красном, — знакомый голос прервал его размышления, пока Матвей разглядывал кричащую Лилли на костре. Матвей не ответил.

Страх каждого человека определяет для него самый мучительный вид смерти. Кто боится высоты, тот наверняка предпочтёт костёр падению с небоскрёба. Для кого-то самый страшный суд — истекать кровью внутри железной девы. Полёт орла, укусы ядовитых змей, холодное оружие, огнестрел… Выбор огромен. Мы рождаемся одинаково, но на свете не существует двух одинаковых страданий, как и двух смертей. Последние слова, погода в тот день, оставленное имущество, в чём был человек, с каким настроением он ушёл и от кого уходил, кто его провожал в последний путь — всё это делает смерть индивидуальной. Но ещё лучше, когда смерть сопровождает история, леденящая душу. Например, мучительная смерть на костре. Или в газовой камере. Медленно газ скручивает горло и выталкивает глаза из орбит, забирается в лёгкие, разрывает сердце. Быть заживо съеденным крысами? О такой смерти можно рассказывать часами. Жизнь обрывается за пару секунд от раны, если задета аорта. Но крысы — не волки. Они не трогают аорту до последнего. Они начинают с желудка и кишок. Они действуют методично. Слаженно. Их не волнуют крики, мольбы. Они — не домашние зверьки. И не дикие. Они — приспособленцы. Это самые страшные создания на земле. Матвей до ужаса боялся крыс. А Лилли…

Лилли боялась огня. Когда кто-либо в компании прикуривал, она вздрагивала. В день, когда Матвей поднёс первую спичку к костру, он впервые увидел в её глазах беспокойную темноту испуганной лани. Потом огонь опалил волосы, ресницы и брови. Её глаза стали некрасивыми. Холодные вершины растаяли, как горы сахара. Лилли кричала от ужаса и боли. Горячий дым обжигал ей горло. Она билась в истерике, но крепкие морские узлы не позволяли ей шевелиться. За костром в экстатическом танце плясали полуобнажённые девушки — то ли русалки, то ли кикиморы. Нечисть. Ведьмы. Их лица отражали пламя костра, а глаза с расширенными зрачками намекали на эротический трепет.

Матвей безучастно смотрел, как Лилли испытывает адскую боль от ожогов кожи. Но вот она замерла. Матвей читал, что, когда ожог распространяется по телу, боль стихает. Люди, что попадают в огонь, какое-то время не испытывают ничего. Шок. Адреналин. На грани святости.

Матвей выбросил бычок. Он открутил крышку канистры. Сладковатый резкий аромат бензола. Матвей обожал этот запах. Он пошёл к костру под прицелом собственной тени. Его как будто ждали назад — места в партере пустовали. Матвей торопился с Лилли, чтобы вернуться. Если бы он дольше был рядом с ней у костра, он бы… Одумался?

— Я сделал так, чтобы она не отравилась угарным газом и не потеряла сознание раньше времени, — шептала за спиной его тень. Голую грудь Лилли облизывали языки пламени. Матвей очень гордился ей сегодня.

Будь проклято всё сущее за утренний стояк, с которым ничего невозможно бороться. Кисти Матвея сжимали кожаные ремни. Но даже без них он не хотел мастурбировать после ночных кошмаров. Слёзы катились по лицу. Ему не было стыдно. Его мозг не был согласен, что всё действительно происходило с ним. Он не верил, что он сжёг Лилли. Он любил её. Сильно. Даже сейчас, просыпаясь в психиатрической клинике без воспоминаний о прошлой жизни, всё, что он хранил в сердце, — её имя и её лицо. Матвей не верил снам. Он не верил тому, что говорила медсестра. Он не верил надписям на салфетке. Он не верил ремням, что сдерживали его кисти. Он не верил члену, что бодро стоял после ночных кошмаров.

— Возможно, ты просто не хочешь поверить, — сказала тень в углу. — А ведь всё было именно так.

Матвей повернулся в сторону звука. Из его глаз катились слёзы на подушку. Теперь две вещи причиняли ему дискомфорт — стояк и капли на коже.

— Я хочу умереть, — выдохнул Матвей.

— А зачем? — поинтересовалась тень. По голосу тени было понятно, что она не верит Матвею.

— Чтобы быть с ней, — ответил пациент.

— А зачем? — интонация не менялась.

— Хочу, чтобы всё было как раньше.

— Думаешь, она бы хотела этого?

— Да. Она хотела, чтобы мы проводили выходные вдвоём.

— А зачем? — заевшей плёнкой на магнитофоне допытывалась до Матвея тень. В коридоре скрипнула плитка. Тень замерла. Матвей ничего не видел в темноте, но он знал, что он остался один.

— Кто здесь? — шёпотом спросил он. Молчание было ответом.

Интересно, сколько прошло времени с отбоя. Время, когда все спят, чувствуешь кожей. Покой стекал по стенам к нему в кровать. Клиника дышала морфием. План сработал — таблетки не подействовали. Он проснулся раньше, чем от него ожидала медсестра. Занятие весьма утомительное, но стоит послушать, что происходит в коридоре, пока он спит. В конце концов мерзкий грязный потолок осточертел Матвею по самые гланды, даже с учётом обожжённого лица и плохого зрения.

Скрипнула плитка. По уровню эмоций для Матвея это было как взрыв вертолёта в конце фильма. Он заёрзал на месте, не обращая внимания на боль от впившихся ремней. Медсестра затянула их потуже. Матвей с нетерпением ждал следующий звук. Вновь скрипнула плитка.

— Я уже слышал это, — шептал он сухими губами. — Давай дальше. Ещё.

Слёзы высохли. По коридору кто-то неслышно ступал. Даже без скрипа Матвей чувствовал, что он не один. Женщина. Нет, девушка. Поступь лёгкая, крадучая. Мужчина бы не шёл так. Нервный пацан бы подпрыгивал, а та, что за дверью, перетекала по воздуху, как кошка. Шаги… Хм… Размер небольшой. Тридцать седьмой. Удивительно обостряется слух, когда неделями не выходишь из комнаты. В ноздри ударил резкий запах больничной утки. Матвей совсем позабыл про то, что под ним не прибрано. Будет неловко перед гостьей. Он точно знал, что это она — та девушка, что приклеивает записки у него над кроватью. Записки красной губной помадой. Очень дешёвой губной помадой, что воняет кремом для обуви.

— Ты спишь? — раздалось за дверью.

— Нет, — шёпотом ответил Матвей. Дверь открылась.

На пороге стояло привидение. Тонкие-тонкие руки, как у палочника, трепетно цеплялись коготками за косяки двери, чтобы не соскользнуть в проход раньше времени — к новому знакомому надо было присмотреться. Точнее, они были знакомы — она с ним. А вот с говорящим Матвеем — ещё нет. У неё были паучьи глаза — огромные, чёрные, с блестящими отражениями в них. Свет в палате был тусклым, но в глазах рассыпался на мириады софитов. Белков почти не было видно. Пушистые чёрные ресницы. Блёклые мышиные волосы цвета пыли. Алебастровая кожа под тонким слоем пудры, неизвестно как добытой в рамках психиатрической клиники. У неё были отвратительные ноги. Кожа на бёдрах облепляла берцовую кость. Затем выступал узел. Колено. Снова кость. И на несколько размеров больше туфли со стразами на пряжках. Верно, паучонка. Долгоножка, иначе говоря, паук-сенокосец. Глаза моргнули.

— А почему нет? — она удивлённо смотрела на него.