Кто сжёг Лилли?

— Не бойся, — Матвей скривил кисть и пальцами поманил паучонка к себе. Она моргнула ещё раз.

— Я привязан, — вздохнул он.

— Я знаю, — наконец она улыбнулась и впорхнула в палату, прикрыв бесшумно дверь за собой. Она не касалась пола. Скрип плитки — то было приветствие ночной путешественницы, а не возмущение её весом.

Паучонка села на кровать. Буднично. Видимо, делала так не один раз, пока Матвей спал.

— Ты похожа на паука, — выпалил он первое, что пришло в голову.

— Меня зовут Маша. Маша — так себе имя для паука, — она не верила его словам.

— Я — Матвей.

— Забавно! У нас имена на «Ма»! — она засмеялась. — Представляешь, как здорово? Может, мы родственники?

— Может, — его неловкая улыбка говорила об обратном.

— Ты давно тут? — она всё ещё смеялась.

— Я не знаю, почти всё время я сплю.

— Это не вопрос. Я к тебе часто прихожу.

— Зачем?

— Порадовать тебя рисуночками. Тебе нравятся мои рисуночки?

Матвей размышлял, ответить честно или соврать.

— Очень, — соврал.

— Я ещё принесла!

Маша порылась в карманах больничного платья, явно ушитого по фигуре. Интересно, кто разрешил ей пользоваться иглой? На руках порезы от бритвы. Была пара свежих. Рядом с локтем было выцарапано «ВЛАД». Из кармана появилась мятая салфетка.

— Где ты их берёшь?

— В столовой дают, — Маша наклонилась над ним, чтобы дотянуться до стены. У неё совсем не было груди, но и того хватило Матвею. Он упёрся в неё плотью. Маша будто не обратила внимания, однако её грудь пару раз скользнула вверх-вниз, пока она извивалась, вешая салфетку. На стене снова появилась алая надпись «Кто сжёг Лилли?». Буквы хищно кровили в темноте. Матвей уставился на салфетку, как бык, что не может справиться с яростью. Жестоко.

Внезапно он почувствовал Машины руки на больничных штанах. Глаза паучонка следили за его реакцией. Матвей не шевелился и ничего не сказал. Маша развязала тесьму и запустила тёплую ладонь внутрь. Член дёрнулся, как сумасшедший. Матвея всегда возбуждала внезапность.

— Что, по-твоему, сейчас происходит? — ровным голосом спросил он.

— То же, что и всегда, — она шаловливо улыбалась. Щёки подрумянились. Красный кончик носа. Веснушки. Матвей вспомнил Лилли и задёргался.

— Ты всегда дёргаешься во сне, когда я так делаю, — Маша хихикнула.

— Как делаешь? — выдохнул он.

Маша уверенно спустила с него штаны и коснулась губами плоти. Похоть, омерзение и гнев захватили разум Матвея в плен. Обмен пленными не предполагался. Сердце стучало. Он видел, как её голова поднимается и опускается где-то в районе таза. Кровь приливала быстро. Бёдра жгло. Член пульсировал. Матвей со спокойным лицом смотрел в потолок. Мышцы не двигались. Ни губ. Ни бровей. На потолке горела его Лилли. Он видел глаза в окружении жёлтых ресниц, с укором смотрящие на них с Машей. По вискам катились слёзы. Он кончил.

— И плачешь каждый раз. Странный ты, — поднялась она наконец, вытирая губы.

— Маша… — он не понимал, что хочет сказать. Подушка была мокрой.

— Он меня бьёт за то, что я здесь. Я ему не рассказываю, но он каким-то образом всё знает. Неважно, когда я прихожу к тебе, он будет знать. И ударит меня снова. Вот, смотри.

Маша подняла платье до шеи. Матвей увидел её тощие рёбра и два тёмных соска, как спелые вишни. Рядом с одной из грудей уплывал под плечо синяк.

— Но я всё равно тебе ношу рисуночки. Он говорит, что я нимфоманка, а я с другим диагнозом здесь. Я не верю, что я нимфоманка, иначе я бы и с ним, и с тобой, и с Олегом, и с Игорем, и с Евгением Михайловичем… А я только с ним, а ты просто уставший и грустный, я тебе помогаю. Знаешь, откуда у меня помада?

— Откуда? — Матвей не мог с собой ничего поделать, он, как заколдованный, следовал за Машей в дебри её монолога.

— Я обчистила косметичку одного из трупов. А когда нас сюда привезли, помаду не нашли. Я её там спрятала, — страстно шептала Маша и глазами показывала вниз, на женское «там».

— Ты знаешь, где мы?

Маша оглянулась по сторонам, потом надела Матвею штаны и наклонилась к его уху. Её губы пахли спермой. Матвея чуть не вырвало.

— Мы не в психологической клинике, это точно.

Она резко поднялась и скорчила рожицу. Затем стала серьёзной, изучая реакцию Матвея на её слова.

— Почему ты так решила? — у него не было никакой реакции, да и чувств в принципе. Может, таблетки так действовали, а может, он игнорировал, что его только что изнасиловали.

— Я уже лежала в психушке. Вот, — она показала шрамы от бритвы, что он и так уже успел разглядеть. — Там было двенадцать человек в палате. И шизики, и параноики, белочки, всякие конченые — все вперемешку. Режим хуже, чем в тюрьме. Туалет по минутам. Очередь в душ. Но самое главное не это. Из психушки выписывают, если плохо себя ведёшь. А отсюда невозможно выбраться.

— Зачем тебе выбираться? — напряжённо слушал её Матвей.

— Ты точно псих или больной какой. Хочешь здесь всю жизнь провести? В прошлой больнице я натолкала ваты в унитаз, меня вышвырнули со свистом. А здесь я ругалась с нашими и с медсестрой, буянила, кричала, билась в истерике, ну они к этому привычны. Кидалась кашей в потолок, курила, украла из сестринской спирт. Хожу вот по ночам, все знают об этом. Мои записки легко отследить. И знаешь что? Я ещё тут.

— Может, какой-то особый режим здесь. Учитывая, за что я лежу, на таких, как я, должно быть всем плевать, — от попытки пожать плечами боль перекосила половину спины, но Матвей закончил фразу. Маша смотрела на него, как на безумного.

— Ты хоть раз сдавал анализы?

— В жизни? Да. Мерзостное занятие.

— А здесь?

— Здесь у меня утка. Могут делать с ней что захотят.

— А мы вот не сдавали. И температуру нам не измеряли, кровь не брали, анализы тоже. А кроме таблеток — никакого лечения. Как будто не в клинике, а в тюрьме.

Матвей задумался. Пока он молчал, Маша бережно пригладила салфетку на стене.

— Ты — местный герой, — обронила она.

— Почему?

— Ты даже его затмил. Хотя он очень не любит конкуренции, — Маша задумалась, но потом в ужасе спохватилась, приложив палец к губам. — Он самый лучший. Он самый лучший. Он самый лучший!

— Кто — он? — прервал её Матвей на середине заклинания.

— Не говорим, что я тебе рассказала, что… Он ревнует. Он очень зол, что тебя называют поджигателем.

— Да кто?

— Ты поймёшь потом, — Маша явно что-то знала, но не хотела говорить ему.

— Когда? — Матвей почти рычал.

— Ты перерезал ремни, — она сопротивлялась.

— За хорошее поведение меня никогда не выпустят.

— Ты сжёг человека заживо.

— Пошла ты! — заорал Матвей и рванул ремни. Его слюна оросила паучиные грустные глаза. Маша не дёрнулась. Она не боялась, она восхищалась им и приняла бы любую смерть. Он только что понял, что она — его преданная фанатка. Она смотрела на него с материнской любовью, готовая облизывать срамные места, лечить его раны и снисходительно объяснять, как устроен этот мир. Они и правда были родственниками. Оба на «ма».

— У меня есть план, чтобы меня пустили к вам, — вернулся Матвей на подушки.

— Он не хочет этого пока что. Если бы он хотел, ты бы уже был с нами.

— Как же моё плохое поведение? — усмехнулся пациент.

— Хорошее. Не надо плохое. Ты должен хорошо себя вести.

— Хорошо, — кивнул он. — Хорошее.

— Мне кажется, у них есть система. Он влияет на медсестру и врача, они — на него. Он нужен им, потому что он выступает от лица нас. А они нужны нам. Они ведут нас сквозь тьму мимо теней и хаоса к огню. Огонь очищает нас.

Маша замерла после собственных слов, она уставилась на салфетку с алой помадой. Буквы алели в темноте. У Матвея пробежали мурашки. Déjà vu — уже виденное. Матвей видел Машу ранее, причём он слышал именно эти слова именно из её губ, он помнит грустные глаза паучонка, в которых плясали экстатические бесы.

Огонь чистил её языками. Огонь слизывал пот с белой бархатной кожи. Она не потела — ангел не может потеть. Но пусть будет пот. Бока её бёдер лоснились, а мягкая грудь сочилась и блестела в пламени костра. Лилли тяжело дышала. Кричать не было сил. Всё в ней было прекрасно, в его маленькой богине огня. Матвей гордился ей.

— Огонь очищает нас, — мужской голос рядом грязно вторгся Матвею в душу. Матвей хотел ещё немного насладиться тем, как сгорало её тело. Прекрасное тело античной статуи. Мраморное. Белое. Чистое. Непорочное. Да, она любила секс с утра, но она была только его.

— Пора вести их сквозь тьму мимо теней и хаоса к огню, — тень требовала вернуться в стаю. Матвей надел корону из картона и взмахнул канистрой бензина. Он был пьян, но не помнил, как напился. Передавали чашу по кругу. Но он отказался — чужие отпечатки губ. Он хотел целовать только Лилли. Она сопротивлялась, её держали за руки, а Матвей настойчиво целовал её в последний раз. Она кричала, что они изверги, ироды, сумасшедшие ничтожества и что место им всем в психиатрии, а ещё лучше — в тюрьме на острове. О, Лилли, ты всегда была права. Матвей гордился ей.

— Семьдесят четыре миллиметра. У тебя же член в два раза длиннее, верно? — спросила его тень. Тень разжала ладони. В ладони лежал снаряд.

— Где ты его взял? — без единой эмоции спросил Матвей. Он точно был пьян.

Но когда он успел напиться…

— Украл у отца с работы. Проверь себя, чтобы вести нас к огню.

— Что мне сделать?

— Сегодня ты говоришь с ними, не мы. Делай то, что велят тебе тени, — ответила тень.

Матвей взял снаряд и пошёл к костру. В другой руке колыхался бензин в канистре. Он подлил бензина в огонь. Взвилось пламя. Глаза его нежной лилии обнимали Матвея серьёзно и безутешно. Грустные, глубокие глаза. Лилли смотрела прямо в сердце.

— Потерпи, — кивнул ей Матвей. Он остановился перед костром настолько, насколько мог терпеть адский жар. Матвей ненавидел жару. Он как будто распахнул сотню саун одновременно. Он успел восхититься, как Лилли смогла так глубоко зайти в костёр, а потом вспомнил, как сам привязывал её к столбу.

— Я люблю тебя, — негромко шепнул Матвей. Это был первый раз, когда он сказал ей об этом. Так мало оставалось у них первых разов. Некоторые действия они совершали уже в сотый раз. Например, занимались сексом. Но чтобы сказать «люблю»… Хорошо, что он успел. Матвей подошёл ещё ближе и кинул снаряд к дровам.

Тишина. Ничего. Меж языков пламени мелькнули паучьи глазки.

— Ну?! — с напором ждала тень. Матвей повернулся в ту сторону и развёл руками. Затем обернулся на Лилли. Она всё ещё смотрела на него. Одними губами, еле слышно, только для него одного она прошептала:

— И я тебя…

Половина лица. В ту ночь Матвею скроило половину лица. Огонь съел его лицо. Лилли было мало.

— Огонь очищает нас, — продолжала читать мантру Маша. — Огонь дарует свободу, огонь доступен лишь избранным. Придёт жрец, отмеченный огнём, и проведёт наши тени к божественному огню…

— Хватит, — прервал её Матвей. Маша распахнула паучьи глаза от ужаса, но затем, испытав благоговение перед опалённым огнём, замолчала.

— Я не помню, о чём мы говорили, — честно признался пациент.

— О тебе. Ты хочешь на волю.

— На волю не хочу. Но в коридор — да.

— Я не знаю, как тебе помочь, — Маша потёрла следы от бритвы. Задев «Влада», она поморщилась.

— Скажи ему, что медсестра влюблена в меня, — холодный голос Матвея напомнил ему самому жестокие сны.

— Что?! — Маша вскочила с койки и уставилась на пациента. — Я не могу.

— Почему?

— Он убьёт её.

— Так мы в психушке или где? Почему он, кто бы он ни был, имеет власть над медсестрой? — зарычал Матвей. Его ноздри раздулись, как паруса, навстречу единственному шансу покинуть палату.

— Они связаны… Нельзя иметь отношения с пациентами. Нельзя иметь отношения между персоналом. И нельзя между пациентами тоже… Вроде бы.

Матвей не понимал, что подразумевается под отношениями, но ему было всё равно.

— Тогда скажи, что она влюблена в меня. Что она приставала ко мне.

— Это враньё, — Маша надула губы, как ребёнок.

— А он знает, что не враньё? Он знает, что ты только что со мной вытворяла?

Маша задумалась. Ей было не страшно. Она искала в памяти недостающие пазлы, но Матвей уже понял, что он всё знает про Машу.

— Скажи, что медсестра влюблена в меня. Чего тебе стоит?

Маша тихо стояла, сжав кулачки.

— Во имя святого огня… — молил Матвей.

— Ты играешь нечестно! — вскричала Маша. Её высокий голос осыпал штукатурку с потолка. В коридоре раздался шаг ветреных женских ножек. Матвей слышал, что на ножках чулки с кружевом. Медсестра.

Маша по лицу Матвея поняла, что они больше не одни. Клиника пробуждалась. Таблетки сыпались по стаканчикам. Белая. Жёлтая. Красная. Синяя. Пациенты ворочались в кроватях. Медсестра обходила палаты. Маше пора было бежать. Её паучьи глаза стрельнули в Матвея насмешливо, а затем она убежала по стенке до двери и выскользнула из палаты. Косиножка.

Скверно. Белый свет слепил глаза, хотя окон в палате не было. Матвей не видел. Он лежал тем, что осталось от лица, к выходу из палаты, спиной к предполагаемому окну. Но он знал, что сзади ничего нет. Иначе, когда он задавал медсестре неудобные вопросы, она бы смотрела туда в поисках ответа. Только стены. Матвей повернулся к записке. Красная губная помада была настойчива, но немногословна.

КТО СЖЁГ ЛИЛЛИ?

Матвей улыбнулся. Ещё неделя — и он будет хохотать в ответ на вопрос, а после и сам его повторять. Он видел в сериале какого-то добряка, что повторял одно и то же слово. Матвея ждала та же участь.

Дверь открылась. Первой въехала инвалидная коляска. Её везли белые руки в синяках. Блеснул белый накрахмаленный халат. Золотой тюльпан на пока ещё молодой коже. Матвей хотел видеть на шее трупные пятна, но нет. Вошла медсестра. Она прятала лицо. Он всё понял.

— Прости. Но обещания нужно держать.

— Доброе утро, Матвеюшка! — она вздёрнула подбородок. Один из её глаз был окровавлен и сбит в угол. Она косила глазом. Она стеснялась.

— Я бы тебя поцеловал туда, — не здоровался Матвей.

— Надо же. А я боялась, что мои чувства безответны, — сарказм ей был к лицу. Матвей захотел делать ей комплименты уже не от скуки, а от сострадания.

— Прости, — повторил он, но не мог сдержать торжествующую улыбку. Она ослабила ремни. Руки. Ноги. Матвей не чувствовал ни тех, ни других. Что-то ещё отвязала, что-то перетянула. Он встал и… упал на пол.

Медсестра смотрела на него, торжествуя. Лицо Матвея исказила боль падения. Он лежал, беспомощный, с атрофией мышц.

— Сам пойдёшь? — в её голосе исчезла карамельная доброта. Сахарные суффиксы. Сладкие слова. Только боль. И холод. Матвей нажил себе врага.

— Помоги, — хрипел он и сплёвывал слюну.

Медсестра взяла его за волосы и притянула ухо ко рту.

— Ты пожалеешь, что не остался здесь.

Она помогла ему подняться. Её сила поразила Матвея. Он чувствовал себя младенцем, которого учат ходить. Но она подняла взрослого мужчину так легко… Или он исхудал, пока лежал и пил одно молоко?

— Сколько я вешу? — спросил он у салфетки.

— Ты сильно похудел, — согласилась она.

— Есть зеркало?

— В психиатрии? — медсестра расхохоталась, потом схватилась за глаз. — Сам подумай.

— Вода? — Матвей не держал надежды.

— В шесть утра помывка овощей. У тебя ещё целый день.

— Овощей?

Она хлопнула его по коленям. Матвей упал в инвалидную коляску.

— Ну вот и ладушки, мой хороший. Поедем кататься? Чух-чух-чух.

Снова маска Безумного Шляпника на её лице. Лучше бы Матвей её сжёг, чем любимую нежную Лилли. Его вывезли из палаты. Коридор? Ничего особенного. Бетонный пол. Зелёные стены. Череда закрытых дверей. За дверьми тишина. Ни звука.

— Где Маша? — спросил он, указывая на двери.

— В палату можно вернуться только в тихий час. С часу до трёх. Садиться на кровать в халате и обуви нельзя. Пока ты будешь со всеми знакомиться, я отмою твоё лежбище, так что следи за ним, как за матерью родной.

Конец коридора. Дальше менялся угол света. Там что-то было. Матвей напрягся. Он чувствовал присутствие незнакомых людей. Там были люди.

— Да, там твои друзья, — с натужной улыбкой подбодрила его медсестра.

— Не надо, — буркнул под нос Матвей.

— Что не надо? — наклонилась она к нему.

— Не надо сюсюкать. Ты… Тебе идёт быть мрачной, — Матвей поднял голову наверх и упёрся затылком в её грудь. Губы медсестры были совсем близко. Она шумно втянула воздух в лёгкие. Покраснела.

— Я понравлюсь им? — жалобно спросил пациент.

— У тебя нет выбора, — улыбка медсестры показалась ему странной. Она толкнула коляску вперёд. Ещё минута. Матвей выехал на середину большой комнаты. Громко работал телевизор. Нестерпимо громко. Спортивный снаряд. Гантели? Нет, не разрешили бы. Но чем-то справа качали мышцы. Потом посмотрим. Духи. Женские пудровые духи. Помада. Запах помады из кармана Маши. Знакомый запах. Еда. Столовская еда. Шахматы. Пыль. Застиранные полотенца. Слюни. Слюни от укусов на мебели. Пот. Много пота. Не все успевали к шести утра. Часы. Нигде нет часов. Окна? Окон нет. Сколько… Надо посчитать, но чтобы никто не увидел, что он оценивает обстановку. Спокойно. Он доброжелателен. С ним можно иметь дело. Ему можно доверять. Стая. Должна принять его. Дыши. Вдох. Выдох. Вдох. Задержи дыхание. Смотри в глаза вожаку. У них точно есть вожак. Матвей поднял глаза.

— Мы ждали тебя, — ответила тень, выросшая прямо перед ним и загородившая остальных пациентов. Это был он.