Нечто большее

— Вы тоже это видите, да? — я подошла к столу. От ветра мои волосы вставали дыбом и двигались как живые. Фыркая, я стряхивала их с лица — лучший вид для того, кто решил сойти с ума.

— И тебе утро доброе, — в басе Алена послышалось недоверие. Он неспешно обернулся в сторону шикарных хором. Я подумала было, что это и впрямь мне одной чудится, но затем увидела его бледное лицо. Остальные тоже, мельком, как бы невзначай, глянули на дом. Кажется, у них тоже возникли вопросы. Но никто не задавал их домовому.

«Почему они стесняются?» — подумала я со свойственной мне прямотой.

Шура продолжал экспериментировать над доставшимся ему в трофеи музыкальным инструментом. Инструмент играть напрочь отказывался.

— Хватит их мучать, ёлки-моталки. Покорми, что ли! — вырвалось у меня. Со вздохом я отвернулась от горе-музыканта. Раз уж я в роли безумной, так тому и быть.

— Иди-ка ты… своими делами займись, — шикнул мне вслед едва знакомый парень.

Вот всегда так, все считают должным нахамить.

— Какая сдержанность… — проворчала я, пожимая плечами, и, понимая, что помочь ребятам в бытовом плане пока нечем, пошла в дом. Пусть отдохнут и обсудят произошедшее.

Несмотря на преображение, дом требовал усилий. Для начала стоило хотя бы подмести, поставить всё на место, смахнуть пыль и мух с окошек.

В комнате имелся подпол. Было любопытно заглянуть в него, но я почувствовала себя крайне неуютно. Словно кто-то смотрит в спину. Но домовой во дворе. Я обернулась.

Из дальнего верхнего угла комнатки на меня враждебно взирал огромный паук. Телосложением он напоминал крестовика, но был гораздо больше. В тени, высоко у потолка, его сложно было разглядеть. Знай я об этом ночью, не плюхнулась бы так просто спать, хотя арахнофобией не страдаю.

— Что-то нет веселья вчерашнего в тебе, — тихо прошелестело за спиной. За мной уже стоял домовой. — Чего от коллектива отбиваешься?

— Ого, слова современные знаешь. Коллектив. Не нравятся никому странные люди, понимаешь? Редко кому, и то — лишь поначалу.

— Со всеми надо на их языке стараться говорить. Вы и сами не заметите, как на наш, старинный для вас язык перейдёте и всех здесь понимать будете. Ежели ты странная, то в странном месте должна быть аки рыба в воде! — лохмотья домового красиво колыхнулись.

— В том-то всё и дело. Я чувствую здесь, в странном месте, что-то родное, что-то большее, чем где бы то ни было.

— Как думаешь, это большее есть в твоём мире? — скелет почесал почерневший от времени череп и ответил на мой согласный кивок. — Только ты не хочешь это замечать и чувствовать.

— Возможно, — я чихнула от пыли, споткнулась о длинный грязный коврик, свернула его и нашарила на деревянных половицах круглый кованый крючок.

— Ну, лезь, коль не боишься, — домовой с вызовом посмотрел пустыми глазницами. — Доставай припасы, что остались после меня, а то накроются медным тазом.

«После меня». Жалеть домового или нет? Отвлечь? Пожалеть себя?»

— Эх. Все молодцы, а я нет. Не умею в социальные игры играть, — продолжала я изливать душеньку, оглядывая, что меня ожидает внизу. — Так неинтересно, здесь паучар по типу того, что в углу висит, не обнаруживается. Даже крыс дохлых нет.

— Вдруг живые найдутся? — с фальшивой надеждой спросил домовой, когда я уже спрыгнула в холод подпола.

— Так просто меня не напугать. Вот если сказать, что завтра экзамен по вождению или сроки горят по работе, это сразу: «Привет, брат Кондрат»!

Когда мои глаза привыкли к полутьме небольшого схрона, в дальнем его углу что-то тускло заблестело. Пробираясь на четвереньках вперёд, я подумала, как будет глупо, если домовой меня здесь закроет.

— Интересно, у домовых бывают имена?

— Бывают. Михаилом меня звали, — с неохотой прошелестело сверху.

В прохладе подпола я находила и выуживала на свет сначала одни ссохшиеся плоды. Затем появились разнокалиберные банки, и содержимое их прибавляло энтузиазма вытаскивать ещё. С настороженностью добралась до того, что блестело в углу. Смахнув пыль, заметила, что это сморщился простейший кошелёк — вырезанный из кожи круг с продетым шнурком. Стянув его, я положила кошель рядом с банками, вымела мусор и, опираясь руками о соседние половицы, как на брусьях вытянула себя в тепло комнатушки. Закрыв подпол, я оглядела добытое богатство.

Восьмилапый обитатель дома, казалось, ещё злее смотрел из угла.

«Паук не крестовик, хреновик какой-то!»

— Твоё? — протянула я домовому кошель, не отрывая взгляда от угла со злым наблюдателем.

— Мне это давно не нужно, — прошелестело уже где-то за окном.

Быстро оглядев добытые консервы и радуясь, что приношу человечеству в лице товарищей по несчастью хоть какую-то пользу, я поторопилась, чтобы водрузить всё добро на стол.

— Молодцы, девушки, какой чай заварили, с чабрецом, — беззвучно похвалил домовой.

— Девчонки наши — огонь. Да и ты тут не один, в «цветнике» по вечерам, — улыбнулась я.

— О, только не это! — прикрыл длинной ладонью свою челюсть скелет.

— Что случилось? Михаил? — я повернулась на месте, силясь уловить мрачный силуэт на фоне окружающей яркости.

— Твоё веселье возвращается, вот что случилось… — ответил домовой, вновь оказавшись в своём кресле.

— Яся разве была весёлой? Если только вчера в бою, когда чуть руку мне не сломала своим дёрганьем, — буркнула Мышка.

— Какой ещё Михаил?! — уставилась на меня Рысь. Кажется, она реально сомневалась в моей адекватности и даже не обратила внимание на припасы. Точно, она же такое не ест. А Шура, Барс и Ален с интересом открыли, понюхали содержимое и, не забывая благодарить домового, стали пробовать съестное. Попалось даже варенье — наполовину засахаренное, но всё равно казавшееся богатством.

Домовой лениво приподнял руку вверх, показывая, что Михаил — это он.

— Почему Михаил? — глядя на Рысь, я капнула вареньем прямо на штанину и прямо возле пореза, про который уже думать забыла. Ну не быть мне крутой, как в фильмах.

— А почему Яська? — передразнил меня Михаил. — Родился. Учился. Работал.

— Стоп, что?! — Шура вытаращил свои миндалевидные разбиватели девичьих сердец, то есть глаза. — Ты был человеком?

— Был. По дереву знатно резал, — наш полупрозрачный собеседник тоскливо посмотрел на свой богатый резной дом. — Но глупость сделал. Плохое.

Мы, заинтригованные, молча ждали продолжения. Любопытные блестящие вертолётики стрекоз то замирали, то лихо кружили возле нас.

— Что сделал?

— Отравил.

Он отвернулся. Совсем, как вчера.

— Мучать расспросами не будем, — отрицательно кивал Ален. — Судить — тем более. Только теперь ты навсегда в такой, кхм, должности?

— Возможно… — беззвучный ответ тонул в звуках природы.

Было ясно, что домовому не нравилась тема о временах, когда он был человеком. Произошла трагедия, и за это он теперь служитель дома. Мне стало жаль его.

— Неужели все, кто в жизни накосячил, вот так потом маются? — Сват снова забил трубку запасённым в кармане табаком. Ответа не последовало, а казак продолжал рассуждать. — Так, получается, не только все эти домовые, лешие и иже с ними, так и боги — это тоже всё люди?

Домовой оживился, словно что-то вспомнил. Когда живёшь один — не с кем поделиться информацией. А тут столько ушей сразу.

— Верно. Все титаны-великаны, все великие и самые низшие демоны и сущности.

— А как низшими становятся? — Машка-Мышка наконец-то решилась взглянуть на домового круглыми от ужаса глазами.

Домовой оглядел нас и будто усмехнулся, хотя на черепе его итак всегда была улыбка. Он наверняка хотел ответить непослушной девочке что-то типа: «Снимают „кружочки“ свои в соцсетях и такими становятся».

Но он ответил сдержанно и серьёзно:

— Когда забывают, кто они, или уйти не хотят. Некоторые не смиряются со смертью и остаются, пока совсем не потеряют себя. Ходят по одним и тем же местам, переживают одни и те же воспоминания много раз, хотят есть, пить, как живые. Живым столько дано! И с каждым разом остаётся всё меньше и меньше от того, кем они были при жизни. Вот так и становятся низшими.

— Сплошная жуть, — вздохнул Шура и уронил ложку с вареньем прямо на струны гуслей, которые лежали на лавке рядом. Те почти не издали никакого звука, словно притаились.

— Никакая не жуть, — были бы у Михаила лёгкие, он бы вздохнул. — Скорее, печальное зрелище. Я хотя бы при деле.

Он смотрел вдаль, в синеву лесов, а несуществующие одеяния его колыхались, безуспешно пытаясь попасть в ритм с тёплым ветерком.

— Ну, ладно, ближе к делу. Знаю, у вас есть вопросы, большинство из них матерные, потому вы их не задаёте. Осторожничаете…

— Да, вопросы а-ля: «Какого хрена лютого?», «Куда нас занесло?» и многие другие крутятся на языке с первых секунд пребывания здесь, — нараспев проговорил Сват.

— И первые чуть не стали последними, — констатировал факт Барс. — Секунды.

— Это Шура виноват. Заставил нас оружием в до-ре-ми играть! — проворчала Рысь.

Получилось беззлобно, но парень не нашёл, что ответить, хлопнул себя ладонью по карманам, вскочил и удалился за угол дома.

«Кажется, это любовь».

Я постаралась скрыть ухмылку. Но усов, а тем более, таких, как у Свата, у меня, к счастью, не было. Мы с Барсом и Мышкой переглянулись и слабо улыбнулись друг другу.

— Самое главное и цензурное: зачем мы попали сюда? И где находится это самое «сюда»? — не унимался Сват.

— Сначала ответьте: с какими предметами вы попали сюда? — домовой впитывал клубы пара, исходившие от чая.

— Ну, тренировались мы. С шашками! Семь штук, всё под расчёт, — казалось, Сват скоро потеряет терпение.

— Что ж. Раз семь этих оружий не существует в этом мире, вы должны найти семь их аналогов. Это как минимум поможет вам вернуться. Как максимум — вашими руками поможет этому миру, — домовой поднял костлявый палец вверх. — Почему именно вы — вопрос не ко мне, просто попали не вовремя и не туда — случайность. Но случайны ли случайности? Место сильное вас притянуло, вот и попали в пекло, там постоянно борьба идёт.

— Каше-поле… — прошептал Барс, глядя на свои чудо-ботинки, и глаза его хищно сверкнули.

— Поле — понятно. Еле ноги с него унесли. А Каше почему? — спросила я.

— Дык, ты ж вчера видела, какую там кашу заварили! Пока мы это обсуждали, тебя где-то по лесу мотало. — Сват кашлянул. — В общем, там такая заваруха…

— Про кашу верно замечено, — череп Михаила постучал зубами. Видимо, это означало смех.

И Сват в своей залихватской манере начал рассказывать, в какое сражение мы попали. А домовой вовремя подсыпал факты и помогал логичности повествования.

Выяснилось следующее. Началось это боевое безумие в стародавние времена — то ли из-за ресурсов вроде земель плодородных, то ли из-за выхода к большой реке, то ли из-за желания разделиться на маленькие княжества. Кто воевать желает, от какого-нибудь князя монет заработать или голову сложить — тому зло пожаловать на Каше-поле. А могло бы оно быть плодородным и всем хлеб давать. Но война кому-то выгоднее.

Давно воюющим фанатикам и наёмникам всех видов и мастей намекали все вокруг — вы одно княжество, земля одна, она не отделится, не отплывёт по реке никуда, вам при любом раскладе рядом всю жизнь куковать.

— Не проще ли объединиться да вместе порядок навести? Ан нет, поди ж ты, злятся-ярятся, палицами машут, копьями трясут… — Свата захватил энтузиазм рассказчика.

— И давно уже непонятно, кто там свой, кто чужой, — на Каше-поле чем «чужее», тем лучше, — рассуждал домовой. — Например, если подойти к любому их лагерю и сказать «свои» — тут же стрелу в грудину получишь. Надо быть и выглядеть как можно чуднее (вам бы доспех справить, и ваши одеяния идеально бы подошли). Потому все, кто хочет, чтобы их не перепутали, сидят в своих лагерях до следующей внезапной битвы. Горе гонцам и водовозам… И сидят они без знаний, не могут поговорить друг с другом, даже если захотят. Как в тюрьме. Это на руку затесавшимся в путаницу шпионам. Они нашли, куда сбывать свои товары — от стремян до ядер. Хитро путают и науськивают бойцов друг на друга.

— Парадоксальный идиотизм! — воскликнул казак.

— Предательство ломает стратегии, нож в спину убивает доблесть, не о ком сказы сказывать, песни слагать, — слова домового, казалось, звучат вслух, такой скрытый взрыв эмоций в них был. Он печально взглянул на гусли Шуры. Тот заметил это, не думая, провёл по струнам и вздрогнул.

— Они звучат!

— Настроил-таки? — хохотнул Ален, унося самовар со стола.

— Не-а. Покормил… — парень поднял испуганные глаза на нас.

— Я отказываюсь удивляться, — пожимая плечами, сказала Рысь. А я вновь завертела в руках свою бордовую папку — раз у Шуры вышло, может, и у меня что-то получится?..

Всё вокруг затихло, впитывая начало новой красивой и сложной мелодии, которую, похоже, не знал и сам Шура — он наигрывал просто по наитию, для разминки, а получалось складно. В какой-то момент мелодия перестала быть гармонично-красивой, она ускорилась, превратившись в весёлую, отчего в мыслях возникал образ вихря. Не успев понять, что происходит, я упала с лавки.

«А, это Сват вскочил с одного её края, и я перевесила на втором. Зачем он так сделал?»

Казак быстро подбежал к подошедшему Алену, хлопнул его по плечу, и они начали вытворять такие кабриоли, что я так и сидела бы у лавки, открыв рот. Всегда молчаливый Барс громко свистнул, хлопнул в ладоши и пустился делать сальто. Мелодия всё ускорялась. Мы с Рысью переглянулись — происходило что-то странное. Домовой взмыл вверх и стал без остановки кружить над нами, как привидение с мотором.

На бороде Алена заблестели капли пота, чуб Свата прилип к голове, Барс, кажется, вспомнил все элементы акробатики, Рысь успела быстро стреножить себя ремнём с Мышкой, а я схватилась за стол, пытаясь не пойти в пляс. Но, так как под руку лезла и мешала эта проклятущая папка, удержаться не удалось. В процессе моих ирландских подпрыгиваний и демонстрации растяжки папка выпала из рук и… раскрылась. Посмотреть бы что там, но зубодробительная мелодия не думала останавливаться.

— Прекращай! — зарычала я на Шуру и чуть не попала себе коленом в подбородок.

— — Не могу! — парень пытался отдёрнуть руку и скинуть инструмент, он тоже обливался потом.

— Ска-А-жи-И, что-О еды не-Е! Дашь! — дёргаясь, размахивая руками, подпрыгивая и заикаясь, будто ехала на квадратных колёсах, возопила Рысь.

Шура что-то шепнул неуёмным гуслям, и всё мигом прекратилось. Мы попадали как куклы, царапина на ноге стала болеть сильнее, ещё и след от кошачьих когтей защипало.

Тишина, небо голубеет, птички поют…

— Это что за хрень была?! — как только Машка-Мышка была отстёгнута, она заплакала и, не дожидаясь ответа, убежала в дом.

— Машуль! — крикнули мы устало, но едва ли могли подняться, чтобы догнать её.

Шура сидел, боясь пошевелиться.

— Фух… пусть побудет пять минут одна. Когда один, истерить не для кого, — Ален, кряхтя и задыхаясь, опирался о стол. Сват валялся у скамейки и пронзительно смотрел на редкие облака. — У нас тут посерьёзнее тема.

— Где Барс?! — молниеносно пришло в голову всем.

Ален ещё раз громко вздохнул и направился в сторону. В траве он нашарил Барса, проверил дыхание и пульс, удовлетворённо хмыкнул, затем взвалил его худощавое жилистое тело на плечо и понёс в дом.

— Это самое безумное чаепитие, на котором мне доводилось бывать, а уж, поверьте, наши рабоче-корпоративные мероприятия — это… — махнула рукой Рысь, захватила тёплые кривые глиняные кружки и понесла их в дом.

Домовой куда-то подевался. Шура медленно и осторожно, как жилет со взрывчаткой, снимал с себя лямку проклятых самогудов. Я вспомнила про папку. Она валялась раскрытая, из неё один за другим, словно не вовремя всплывающие окна на мониторе, выкатывались свитки. Подул ветер, но листы странной бумаги даже не думали двигаться с места. Подойдя поближе, я заметила, что они искусно сделаны из бересты. А свитки — из бумаги. Дорого-богато.

— Била-била — не разбила. Пришла мышка, хвостиком махнула… — я начала укладывать всё обратно. Проверив несколько раз, убедилась — теперь папка открывается. — Но пригодятся ли мне пустые листы и свитки?

— Что это могло быть? — нервно сглотнул Шура, оставляя своё изделие на скамейке.

— Похоже на средневековую массовую истерию. Но чем и как она вызывается? — я почесала затылок.

— Я не учёный, но, возможно, вибрации и зацикленность мелодии… — Шура крепко задумался. Мы, шатаясь, молча пошли в дом.

Грех упускать возможность попариться в настоящей бане. Первыми опробовать чудо древнего оздоровления решила мужская часть команды. Оглядываясь на нас, девчонок, как бы мы без них чего не натворили, они по-хозяйски растопили печку в маленькой постройке, которую без обхода территории и не заметишь в высокой траве.

Из мыльно-рыльных принадлежностей в доме нашлось несколько щёток, старые, но чистые тряпицы-простыни, странная желтоватая штука в мешочках — мыльный корень, как пояснил домовой. В бане, как положено, имелись шайки и ковши.

— Ну вас всех в баню… — ворчала я, собирая импровизированный веник и добавляя в него растения любимым способом — наобум. Залезла в сундук, достала и повесила на его крышку тряпицы получше для девчонок, попроще — себе.

Взгляд скользил по убранству комнатки в поисках восьмилапого чудища. Но его не было на месте.

— Машуля-а… — пропела я и резко развернулась на пятках. Получилось уж слишком приторно-ласково. Но Машуля меня не слышала — она стояла на крыльце и вновь капризничала.

— Ты можешь хотя бы немного помочь? — прожгла меня глазами Рысь. — Я в няньки не нанималась.

Я судорожно пыталась понять, из-за чего сыр-бор. Но это, кажется, было уже неважно. Рысь пунцовела, я знала, что руки её сжимаются за спиной, и благородный маникюр впивается в кожу ладоней.

— Что случилось? Мышка, ты взрослая, давай как взрослые разговаривать.

— С тобой-то? — скривилось маленькое красивое личико. — Что ни делаешь — неправильно, так что лучше ничего не делай! Утром потерялась, в доме — как провалилась, зато плохой совет кормить безумные гусли Шуре успела дать! Даже посуда тобой «помытая» вся в ряске была!

Мои брови решили покинуть лоб и присоединиться к волосистой части головы.

«Вот голые пакостницы ночные, подгадили-таки в отместку!»

— Вообще-то я не терялась… — улыбнулась я. Но девочку несло. От стресса, наверное. Или так, подростковое.

— Ты что себе позволяешь? — внезапно взвилась на Мышку Рысь. — Не так всё делает, и что? Люди разные бывают, криворукие тоже! Это не значит, что можно позволять себе такое поведение.

— Но ты же сама!.. — девочка оборвалась на полфразы. Прямо на уровне наших лиц и прямо перед глазами подростка возник мой недавний знакомый. Тот, которого я не увидела на своём месте и о котором хотела предупредить остальных.

— Эт-тщ… что?.. — сильные йогические руки Рыси схватились за перила и удержали её.

— А, это паук-хреновик. Похож немного на крестовика, да? — попыталась я разрядить обстановку и в знак безопасности рискнула подставить руку под прохладное, толстое и немного пушистое паучье тельце.

Но всё вышло как обычно.

Пауза, и вот — Мышка визжит ультразвуком и задаёт такого стрекача, что моментально скрывается в зелени двора.

Паук осуждающе посмотрел на всех кучкой недовольных круглых глазок и, суча лапками и собирая паутину, медленно двинулся вверх. На головогруди его, прямо между глазков, я заметила смешной хохолок. И это стало последней каплей.

Я начала хохотать с сиплыми выдохами и хрюками. От смеха полились слёзы, я повалилась на ступеньки, Рысь изящно села рядом, странно посмотрела на меня и…

— Что, бабоньки, вы тут уже водицей балуетесь? Чего визг такой? — раскрасневшиеся люди в простынях выбегали к ручью из баньки и с опаской смотрели, как две несчастных обливают слезами и слюнями от смеха крыльцо.

— Ага… Водичкой! Ихи-хи!

— Хоа-ха! Ой! Челюсть свело!

— Ты других-то чудизмом не заражай, — Сват притормозил, с притворным укором посмотрел на меня, тряхнул головой и вновь потрусил к воде.

— Вы там поосторожнее, в водичке, а то цапнет кто-нибудь! — мы снова расхохотались.

Когда вернулась Машка-Мышка, я успела кратко рассказать про ночных красавиц, из-за которых Рыси пришлось утром перемывать посуду. Машка-Мышка смущённо протянула мне малюсенький венок из цветов. Ну как не принять извинения?

— А где этот?.. — испуганно глянула она в сени.

— Паук-то? Да, сидит, над златом где-то в доме чахнет. Всё для бани готово, юная блогерша, — я сделала книксен и, чтобы никто не боялся паука, зашла первой в дом.

Пока бойцы совершали следующие заходы в баню, девчонки устроили себе деревенские спа-процедуры, делая маски из ягод и трав. В это время я замочила в воде веники и в который раз чуть не споткнулась о длинный половик, что лежал на полу в сенях. Пока нечего делать, решила его вытряхнуть.

Развесила изделие народного ткачества между ветвей за домом, взяла палку и стала легонько отрабатывать комбинации фехтовальных ударов. Вспомнила посложнее, со «сливами» и заходами в «мёртвую зону» противника. И так кружила вокруг несчастного изделия, напевая и уворачиваясь от летевшей пыли.

— Это моя любимая мелодия! — раздалось где-то справа от меня, и коврику досталось не от меня.

— Нет, моя! — продолжала выстукивать я. — Это классика. Фолк-версия.

— Что ж, отблагодарим! Домового! За радушный! Приём! — на каждое восклицание Рыси приходился хлёсткий удар какой-то мешалкой.

— Не то что из ковра — из любого дурь выбьют, — послышалось сзади. Кажется, это был Шура.

Он не стал идти на третий раз в баню — нежное тельце юного музыканта не привыкло к такой термической жестокости.

Рысь высокомерно оценила его в костюме древнеримского дипломата в цветочек, фыркнула и взялась отнести половик в дом. Я развела руками — что с этих фитоняш возьмёшь. Шура кашлянул.

— Извини, что нагрубил с гуслями этими. Достали. Да и вся эта ситуёвина.

— Знаем мы эту ситуёвину, — я задумчиво посмотрела на удаляющуюся идеальную фигуру, увенчанную блондинистой головой и половиком на плече. Шура смутился, опустил голову.

— Поможешь, а? С какого боку подойти к ней? Перекидываемся колкостями, докапывается до меня, будто специально отталкивает.

— Не надо жалобного кота тут изображать, если я спец по амурными делам, то ты — глухонемой и без слуха. Ты ей нравишься, может, потому и докапывается? Так, предположение.

Я отвернулась, чтобы уйти, но, немного подумав, всё же решилась задать интересовавший вопрос.

— Всё-таки почему ты Шура, при том, что ты Никита?

— Что? Мне показалось, ты придумываешь, как помочь! Цветы там, конфеты… А ты! Чёрт с тобой, скажу. Папка так назвал, мамка Александром хотела, но умерла. А папаша из-за этого спился, и пофиг ему на меня было! Я писал стихи и подписывался как Саша. Стал студентом, это переросло в Шурика, стал музыкантом — в Шуру в качестве издевательства и надо мной, и над певцом девяностых. Прижилось. Это всё, что тебе хотелось узнать?

— Извини, пожалуйста. Не умею я помогать юным Ромео, — больше не находя, что сказать, я взмахнула руками и поспешила в баню, откуда вышли наши двуногие красные раки и куда заходили девчонки.

— Правильно, иди ты в баню, — недовольно фыркнули за спиной.

Мужчины походили не только на варёных раков, на сошедших с ума римских политиков в цветастых туниках из простыней, но и на гигантских детей, которые с улюлюканьем проводили проверку Барсовых башмаков-скороходов на деле.

Когда мимо меня на скорости бешеного московского самокатчика пролетел очередной римский консул, я со злостью кинула криво сплетённый на ходу венок. К моему удивлению и всеобщему хохоту, он приземлился прямо на благословенное чело Барса. Тот быстро скинул разноцветье с головы и показал мне кулак.

Намывшись до скрипа и напарившись до лёгкой слабости, мы прибрали за собой и выползли на свет божий.