Рассказчик из Уайтчепела
Клеман продолжал слушать и посмотрел на Марса строго — и тот поджал губы и оставил очередное суждение при себе.
— Чего же ты хочешь? — вздохнул Уилсон, обращаясь — риторически — то ли к трупам, то ли к кому-то еще, а затем обернулся к Клеману и Марсу. — Он не просит, он просто говорит. Как наскальные рисунки, чтобы передать дальше…
Уилсон чувствовал, что сам вошел во вкус, он и не знал, что так можно… Нет, он просто забыл, что так можно.
Вся эта история не давала ему покоя, не потому что в преступлении были нестыковки и загадки, а потому что весь этот герменевтический метод построения системы символов, с феноменологической редукцией и экзистенциальным анализом, трактовкой бытия — своего или чужого — был ему слишком знаком.
Он девять лет боялся к этому подходить даже на расстоянии — потому что боялся, что это работает.
«Я могу сделать так, чтобы он не убивал дальше? — спрашивал он себя мысленно. — А другие?»
Понять преступника означало увидеть его систему символов — и проследить за цепочками его умозаключений, постичь его логику — и увидеть мир его глазами.
«Я не практик, я теоретик, я слишком труслив для практика…»
Уилсон понял, что хочет ошибиться в своих же выводах — потому что если он называет преступника человеком, то это громкое заявление — которое приведет к тому самому парадоксу, от которого он бежал.
Он девять лет доказывал, что преступник — совершивший убийство, накопивший внутри психики достаточный набор противоречий и расколов, чтобы выплеснуть наружу деструктивное намерение, — неизлечим, а процесс разрушения необратим.
Сейчас он как будто бы хочет собирать разбитую чашку, отрицая факт ее нецелостности — пытаясь трактовать мышление патологически измененной ментальной модели преступника, — словно преступник живой и способен на эмпатию, сострадание и созидание.
— Он рассказывает для людей. Люди видят каждый по-своему. Если мы узнаем, что означает каждый символ, то мы его поймем. Если мы трактуем его неправильно, но покажем его символы людям, мы так или иначе поймем, что они увидят. Нам нужна репрезентативная выборка…
Уилсон понял, что обратной дороги нет — пусть и он, конечно же, вскоре пожалеет об этом. Он не верил в совпадения — и доказательная база, ради которой его сослали в полицейский участок Уайтчепел, будет вовсе не такой, как от него ожидают.
Потому что все эти девять лет он просто откладывал встречу с главной работой его жизни, теорией, которой он так яростно искал опровержения — потому что однажды обнаружил в ней парадокс.
— Это коллективное бессознательное, он не один. Даже если он так не считает — раз вышел на публику вот так, — заявил Уилсон. — Опережая возражения, — он повернулся к Марсу, — я не предлагаю светить деталями, я предлагаю узнать про каждый символ по отдельности. Если эта история, которую он рассказывает о себе, он фонит этой историей; если эта история о том, что он наблюдал, он так или иначе был там.
Марс открыл рот, Уилсон поторопился закончить мысль.
Будь что будет, его уже сочли психиатром-сказочником, хуже он не сделает.
— Или, — предложил он, — мы можем обратиться не к живым людям, а к мертвым. Мертвые поэты и пыльная история. Люди не меняют своей натуры со времен сотворения мира.
Никто не замечал, как Харт смотрит на Уилсона — так, словно еще немного, и он начал бы облизываться.
— Возможно, стоит просмотреть покупателей куклы, — молвил он, прервав повисшее молчание. — Если он купил ее недавно, может найтись кто-то, подходящий по портрету.
Уилсон внимательно взглянул на Харта, тот не отводил глаза. Глаза у Харта особенного цвета, и всегда блестят так, словно он в слезах — но это лишь игра света на радужке.
Конечно же Уилсону просто пришлось по вкусу играть в детектива… А Харт ощутил себя его напарником — которому не терпится поймать преступника, потому что он учуял след.
«Вот если я сейчас скажу это вслух, меня и обвинят, и арестуют прямо тут, на месте», — рассуждал во внутреннем монологе Уилсон.
— Будет жаль, если все это для того, чтобы кто-то его понял. Потому что все то же самое мы можем создать в воображении и передать иными способами — даже запахи. И качественный переход на уровень насилия и гомицида — это трюк ментальной модели, а не зверя, которого все обвиняют в разрушении миров. И будет жаль, — добавил он, — если он оставляет след к себе, чтобы его нашли и увидели.
— Жаль? — изумился Марс.
— Жаль тех, кто погиб, чтобы стать материалом, холстом, краской. Жаль потраченных усилий и креативности. Жаль, что нельзя это переиграть.
Клеман до самого последнего момента не осознавал, к чему может привести увлечение философией — и позволение Уилсону на полном серьезе рассуждать в подобных категориях. Доктор Ллевелин пораженно молчала — ощущая неловкость за своего ассистента, не только поддакивавшего доктору Уилсону, но и бравшего инициативу на себя.
— Учитывая степень продуманности преступления, уровень планирования, предосторожности… — говорил Харт — пользуясь моментом. — Я бы не сказал, что это первое убийство — и, возможно, даже не второе. Вряд ли на такое пошел бы человек, которому есть что терять. Это не жест отчаяния, не протянутая рука за пониманием. Возможно, он даже осознанно идет к поимке — иначе зачем такая публичность.
— Рубедо? — обратился Уилсон к остальным так, словно они — полностью дезориентированные происходящим, могли ему ответить. — Рубедо это magnum opus, главный труд, часто — предсмертный труд, идея-фикс, дорога в один конец… Смерти он не боится, его страшит смерть в забвении. Он не старый, он слишком резво ходил… Старик в душе, — он уже вопрошал в пустоту. — Господи, почему вы все одинаковые?
— Смерть в забвении может не пугать — но она скучна. Это напоминает наркомана, который с вынужденным повышением дозы никак не может победить неудовлетворенность, — палец Харта в перчатке замер напротив подбородка с едва заметным шрамом, но не коснулся лица. — Я бы сказал, это похоже на хроническую неудовлетворенность мозга — как с синдромом дефицита внимания и гиперактивности… Но это, конечно же, может быть моя проекция — потому что у меня синдром дефицита внимания и гиперактивности.
Время остановилось, была только комната с безобидной обстановкой, два трупа — которые больше не воспринимались как ужасающее зрелище — и два участника диалога.
— Простите, что спорю с вами на вашем поприще, детективы, и, доктор Ллевелин, вы тоже простите, — спохватился Харт, а Кэролайн Ллевелин уже подняла руки в жесте непричастности, — но я не вижу в действиях этого преступника страха, они слишком осознанные. Он убил людей в соседних домах, он знал, кого найдет, когда входил в квартиру — потому что не вламывался… Доктор Уилсон, как вы думаете, он знал заранее, что именно создаст из живущих здесь людей?
— Знал — осознавал? Он знал в допознавательном понимании — как только их увидел. Знал ли рациональным умом — зависит от того, насколько он их знал и насколько знает себя.
Марс, наконец, не выдержал.
— Да черт знает что такое, — выругался он, разворачиваясь на пятках и направляясь к двери. — Кэролайн, отчет сегодня после четырех?
Он обернулся, чтобы дождаться ответа. Затем бросил кому-то за дверь:
— Куклу и воздушного змея начать искать сейчас же!
Доктор Ллевелин опомнилась.
— Да. Доктор Уилсон, отойдите, вы мне ассистента отвлекаете.
Клеман еще не успел разобраться, почему у него нет основательных возражений к услышанному. Каково преступление, таково и расследование…
— Он мог следить за домом, проверить всех жителей. Версия о соседе или зеваке действенная, разрабатываем ее. Доктор Уортон, — обратился он к Харту, — спасибо за предположения, учтем ваши текущие соображения, а также те, что возникнут в последующем анализе.
— Извините, — выдавил Уилсон, посмотрев сначала на Ллевелин, затем на Харта, прежде чем отправиться на выход.
Пока детектив-инспектор Клеман хмуро курил на крыльце дома первую за последние три месяца сигарету, пытаясь перебить дымом дух места преступления, впитавшийся в одежду и в кожу, не обращая внимания на моросящий дождь, он думал, почему безумные теории Уилсона вкупе с инициативой Харта, вопреки здравому смыслу, кажутся ему ценными.
У них все равно нет никаких зацепок — а начальство по обыкновению будет требовать ежедневного прогресса, вне зависимости от обстоятельств и сложности дела. В любой трудно решаемой задаче есть точка роста… На этот раз точка роста, действительно, была — в адаптации метода психиатра-консультанта, в обзоре разных углов и в повышенной бдительности.
Как только Захари Клеман вернулся в офис, он первым делом решил найти побольше информации о докторе Уилсоне — потому что тот не был похож на типичного психиатра.
7. Мортидо
Доктор Уилсон был негласно наказан — и теперь сидел в каморке с Писториусом и разбирал дела — в поисках материалов с матерью и сыном, золотоволосой куклой, по отдельности и вместе.
— Сколько ты здесь работаешь?
— Четвертый год, — отозвался Эд, поднимая взгляд на роющегося в коробке Уилсона.
— У тебя есть люди, которые разговаривают на твоем языке?
Писториус ответил не сразу — потому что вспоминал и хорошее, и плохое, и времена, когда он водил пешие экскурсии по Лондону маршрутом Джека-потрошителя, пытался продвигать свою книгу с собственным расследованием дела вековой давности, встречал странных фанатов и подражателей.
— Иногда я думаю, — вздохнул он, — что только хороший химический баланс в мозгу удержал меня от зверств… И что творческий и философский склад ума несовместим с обычной человеческой жизнью и счастьем в быту.
Он грустно улыбнулся, перекладывая бумаги из одной стопки в другую.
— В любом случае, отвечая на ваш вопрос, доктор Уилсон, пожалуй, пока нет… А ближайшие претенденты были убийцами.
Захари Клеман, которого Эд считал другом, а не только начальником, с которым они знакомы со школы, был к нему добр и уважал его как специалиста — но не всегда его понимал; Дарио Пеше разделял его страсть к книгам и детективам — но молодой полицейский был слишком непоседливым, и Эд порой за ним не успевал — даже мыслью. Про остальных в участке Уайтчепел Эдвард Писториус был готов поклясться, что они замечательные люди — но мыслят они иначе.
С тех пор как он стал работать в полиции, физический мир его сомкнулся до пределов работы и архива, пусть и в воображении Эдвард мог переместиться как угодно далеко, общаться с авторами прошлых столетий.
Уилсон хмыкнул.
— Мне даже нечего добавить. Мертвые поэты, алхимики, философы… и убийцы.
— А у вас? Был кто-то, кто говорит на вашем языке?
Доктор Уилсон тоже задумался — особенно над формулировкой, сочетающей «был» и «говорит».
— И да, и нет, — отозвался он, подбирая слова, кусая губы. — Девять лет назад я думал, что я все в этой жизни понял. Что у коллективного бессознательного нет понятия безумия, есть один и тот же идейный паттерн, который будет и убийцы, и у философа. Потом я пытался жить с осознанием, что все, во что я верил, было ложью — и искал доказательства этому. Я проводил линию — границу — между убийцей и человеком, я доказывал, что убийца не человек — потому что разрушение это необратимая сила, и созидать она не способна.
Эд ощущал, что ответ дается Уилсону с трудом — но не понимал причины. У Уилсона успешная карьера и достаточно известное имя в профессорских и ученых кругах, Уилсон молод и умен, и вовсе не впервые видит сопротивление рациональной системы, построенной на искусственных основаниях — ригидных, но хрупких.
Уилсон не практикует и не работает в лечебнице — и поэтому сожалеет?
— До вчерашнего дня я думал, что те, кто говорят на моем языке, это мои учителя и коллеги. Вчера я понял, что здесь — где нет места иррациональному, образному, мифо-поэтическому — снова работает герменевтика.
Потрошитель для Эда тоже был не убийцей — а лишь идеей. Громкой, всепоглощающей, заражающей, деструктивной — из опасения ей заразиться.
— Вы имеете в виду, что на вашем языке говорит наш преступник?
— Да, — Уилсон вновь спрятал взгляд в коробке. — И язык этот не только мой, он общий для тех, кто может быть какой угодно профессии и положения. И если начать разбираться почему, — он оставил паузу на выразительное шуршание, — то однозначного ответа не будет. Потому что у меня нет тех травм, которые есть у него, но я читал об этом и видел людей, которые переживали ситуации, схожие с его опытом. И это все та же эмпатия, способность проецировать, сопереживать, воображать, ставить себя на чужое место.
Эд пытался понять — и даже затаил дыхание. «Герменевтика это круг анализа, Уилсон анализирует преступника, он взаимодействует с ним», — рассуждал он мысленно.
— Так наращивается коллективный опыт и эмоциональный интеллект — через обмен идеями. И я вижу, к чему это идет, я вижу, что я не могу его остановить — потому что так работает его психика, — Уилсон замялся. — Я увидел человека за этим фасадом насилия. Потому что я увидел, о чем он говорит. И я не знаю, как бы я ходил два дня, если бы не смог объяснить никому здесь, что я увидел.
Писториус начал осторожно.
— Я не осуждаю никакие интеллектуальные упражнения и эксперименты… Тем более — во благо и во имя правосудия.
Уилсон взглянул на него, губы сложились — снова — в грустную улыбку. Эд продолжил.
— Меня всегда интересовал состав преступления, я видел в нем занятную головоломку — и я понял человечность жертвы, но не убийцы. К чему вас это толкает — то, что вы видите человека? Что есть человек — если человечность включает способность пойти на настолько холодные в своем расчете зверства?
— Марс может быть прав, и это профдеформация. Я знаю убийц так же хорошо, как и обычных людей, и они страшные, но простые, — Уилсон покачал головой. — Эмоциональное переживание, травма — фиксация — ассоциативная связь, замыкание нейронной цепи, распределение импульса по синапсам — мгновенная вспышка в мозге, затем долгоиграющая гормональная поддержка, оставляющая в теле след, заставляющая искать это после, не зная, что это такое.
Он на время замолчал, он слышал свой голос, отраженный от стеллажей и коробок, глухих стен — как будто его аудиторией были те, чьи имена отпечатались на старых архивных бумагах.
— Беспомощность — потеря контроля — отчаяние — рывок — насилие — убийство — обретение контроля, — перечислял Уилсон. — Но он убил, потому что смысл жизни человека или любого живого существа в его системе символов иной. Про него справедливы все предыдущие утверждения о механизме действия — от мысли о неудовлетворенном желании до убийства — и он тоже живой, как и те, кто приговорят его, осудив, что он убил.
Эд дослушал и тяжко вздохнул. С чего Уилсон взял, что рассказчик живой? Он видит боль между строк кровавого повествования, где обыкновенный человек увидел бы только то, что ему показывает автор.
— Будьте осторожны. В последний раз, когда я сам проходил такое… вовлечение в убийство, это захватило всю мою жизнь.
Он чуть не сказал «увлечение убийцей» — потому что уж слишком в свое время было велико искушение необратимо увлечься Джеком-потрошителем.
Уилсон улыбнулся — теперь уже более жизнерадостно, — и кивнул на стоявшее в углу за стеллажом картонное, в человеческий рост, изображение Эдварда Писториуса с лупой, в шапке детектива — оставшееся после презентации книги о тайнах района Уайтчепел.
Он продал всего сто два экземпляра за два года.
— История о Потрошителе живет до сих пор, — молвил доктор Уилсон, — потому что до сих пор какие-то вопросы не отвечены. В каждом вопросе радость, в каждом ответе — утрата. Если бы ты по методу активного воображения Карла Густава Юнга вообразил себя Потрошителем, ты бы разгадал его загадку, и убил бы его этим.
Лицо Эда переменилось — от осознания.
— В ответе — утрата… — протянул он, глядя куда-то мимо собеседника. — Убийца, который жаждет разгадки, жаждет смерти… Мортидо! Не рубедо!
— Усталость и угасание, — подтвердил Уилсон. — Вовсе не бог и любовь — в образе взошедшего алого солнца.
Писториус нахмурился.
— Что может подтолкнуть человека перестать стремиться к жизни — перевернуть, извратить самый базовый инстинкт? — он пожал плечами, озвучивая очевидную догадку. — Миру, все же, нужны патологоанатомы.
— И гробовщики, — согласился Уилсон, а затем ухватился за мысль. — Он рядом со смертью. Ее символ — другой. Он режет как хирург, он режет трупы. Эдвард, это оно!
Уилсон уже сорвался с места, огибая нагромождения лабиринтов архива, и на бегу обернулся:
— Спасибо.
Эд смотрел ему вслед и прислушивался к торопливым шагам, удаляющимся по коридору. На пути Уилсону попался Клеман — выходивший из мужского туалета, поправляя манжеты рукавов.
— Сэр, он режет как хирург и не боится смерти, — выпалил Уилсон, и от его дикого вида — как у ученых, орущих «Эврика!» — Клеману стало не по себе. — Он патологоанатом.
8. Язык
Таксист, отвозивший пассажира с длинными волосами, в очках, кепке, похожего по описанию на преступника, нашелся — но ничего полезного, увы, сообщить не мог — кроме того, что высадил того у жилого дома в Саутуорке, на южном берегу Темзы. Никаких деталей он не прояснил — кроме того, что голос у пассажира был приятный.
Кукла оказалась популярной игрушкой — и продавалась во множестве магазинов, как и бумажный змей. Отследить их покупателей было просто невозможно.
Офис опять был занят телефонными звонками и проверками — на сей раз патологоанатомов, благо их в столице меньше, чем врачей. Фильтр по возрасту от двадцати до пятидесяти — и предположительное место обитания в Ист-Энде, в радиусе пары миль от квартала места преступления.
— Студенты, — подсказал Уилсон. — Их не стоит исключать.
Марс не возражал.
— Студентов — и преподавателей — через учебные заведения, — распорядился он. — Берите Пеше — и по списку.
Клеман в кабинете за стеклом, преимущественно молча, слушал по телефону рекомендации — больше похожие на выговор — от Службы столичной полиции. Спустя четверть часа он положил трубку, устало прикрывая глаза — но в общий офис вышел не сразу.
Дарио уже делал заметки, составлял план и был готов к действию.
— Будем ли мы рассматривать судебных медиков? — подал голос он. — Они тоже своего рода патологоанатомы, когда имеют дело не с живыми — но в полиции. Если он маскировался и не оставил следов, он знаком с процедурой расследования.
— Всех рассматриваем, — кивал Марс.
— Можно начать с Медицинской школы при Госпитале святого Джорджа, — Дарио поднял взгляд от записей в блокноте на Уилсона. — У тебя еще есть идеи?
— Нужно придумать систему опроса — студентов и преподавателей. Они вспомнят кого-нибудь особенного из бывших учеников и помогут выделить типаж нашего рассказчика, но типаж рассказчика обитает в разных местах. Кто-то на дневном, кто-то на вечернем. Кто-то работает и учится… Я боюсь, что я, как преподаватель судебной психиатрии, вижу не совсем такой же срез студентов. Ты давно закончил обучение?
— Чуть больше двух лет назад… — Дарио задумался. — Он убивает ночью. Ему нужно это как-то совмещать с жизнью. Самообразование?
Он уже встал из-за стола, начал надевать пиджак. Уилсон остановил его жестом.
— Или брал консультации… Для начала можно спросить про специфику постановки руки, и можно ли определить уровень и опытность по качеству исполнения, — и Уилсон добавил: — Пока доктор Ллевелин на смене.
Дарио понимающе кивнул и уселся обратно.
— А я тогда составлю список вопросов.
Когда Уилсон проходил мимо лаборатории на пути к моргу, он уже слышал голоса и смех — и то, как Харт рассказывал о курьезе, случившимся с ним этим утром.
— …взяла и закрылась.
— И что ты сделал?
— Взял кредитку и, не побоюсь этого слова, — Харт сделал жест рукой, напоминающий короткий удар ножом, — вставил.
Уилсон замедлил шаг в коридоре, вошел так, чтобы судмедэксперты, ковырявшиеся в чьем-то теле, заметили его появление.
— Доктор Ллевелин. Харт, — поприветствовал он их.
— Доктор Уилсон! — улыбнулся ему Харт, принимая от Кэролайн скальпель, отправившись к раковине. — Вы снова о рассказчике? Мы его уже называем Рассказчиком?
Лукаво-заговорщическое выражение лица ему шло; он делал вид, что занят инструментами, вода шумела, ударяясь о раковину.
— Почти, — отозвался Уилсон. — Сколько времени нужно, чтобы поставить руку хирурга в процессе обучения на направлении патологической анатомии?
Харт молча мыл скальпель, палец в латексной перчатке скользил по лезвию. Уилсон заметил его движение — и счел странным баловством, — но тут же забыл об этом.
— Год так точно, и много практики — как в интернатуре и ординатуре, — ответила после паузы на раздумья доктор Ллевелин. — Хирургия это прежде всего разъединение тканей с последующим соединением для лечения, а патологическая анатомия на это не рассчитана, у нее иные прикладные задачи.
Харт закончил со скальпелем и вернулся к столу. Он продолжил за начальницей:
— Разрезы брюшной полости одинаковые — все, что Рассказчику понадобилось, это не делать горизонтальный разрез после вертикального. Но вы точно уже ищете опытного специалиста — который перешел от практики на манекенах к выполнению работы ночью, при плохом освещении, на теле с другим расположением жировых тканей.
Харт подал Ллевелин скальпель, глядя Уилсону в глаза.
Рассказчик… Как только у чего-то появляется название, оно переходит в мир материальных вещей и рационального времени. Как только у персонажа появляется имя, он рождается на свет.
— Твердая рука, высокая обучаемость, — недоумевал Уилсон. — Он может быть даже еще на стажировке. Где вы учились?
— Медицинская школа при Госпитале святого Джорджа, — улыбнулся Харт, не отводя взгляда. — Их учебное расписание кого угодно превратит в убийцу.
— Вы упоминали курс хирургии. Это переквалификация? Что он собой представляет, сколько часов практики в семестре? Есть ли возможность стажировок или подработок, совмещения с ординатурой? Можно ли после этого начать резать вот так?
Харт уже разомкнул губы, чтобы ответить — но доктор Ллевелин его опередила:
— Мальчики, смерть любит тишину.
Ассистент понятливо кивнул, спохватившись, поднял руки на уровне груди.
— Простите, доктор Ллевелин. Доктор Уилсон, давайте выйдем в коридор? Я отвечу на все ваши вопросы.
Харт с готовностью снял перчатки, бросил в урну, пропустил Уилсона вперед, на выходе придерживая ему дверь.
Они оба остановились друг напротив друга в коридоре, Харт по обыкновению смотрел Уилсону в глаза.
— Отвечая на ваши вопросы… Общая хирургия — около двадцати-тридцати часов в неделю. Если Рассказчик взялся бы подрабатывать, он бы лишил себя сна, медики это не поощряют, — Харт усмехнулся. — Резать вот так, уверенно, лично я начал на четвертом году обучения — когда уже непосредственно начиналось направление специализации по судебно-медицинской экспертизе. Но добавлю наблюдение… Это индивидуально и зависит от личного опыта. Возможно, Рассказчик подвергался эмоциональному или физическому насилию от членов семьи или опекунов в детстве — это способствует быстрому усвоению любых навыков.
Подсказка психиатру на его же поле деятельности, демонстрация своих знаний — или желание помочь, принося любую догадку?
Уилсон по-прежнему не мог понять, идеализирует ли Харт Рассказчика — которому сам только что дал подходящее имя — или, все же, пытается прорабатывать разные версии, в том числе, высказывая наблюдения из собственного опыта.
Харт глядел на Уилсона пристально, не мигая — как любопытная змея на кролика, — ожидая реакции.