Рассказчик из Уайтчепела
— Он не может выразить себя в работе и в социуме, хотя социально адаптирован… Потому что в ином случае не играл бы на акцентах, невежестве и невнимательности.
Уилсон говорил осторожно — потому что не хотел ошибиться, запутавшись в проекциях и переносах, мифо-поэтической традиции мертвых поэтов.
— Какие бы вы выделили основные типажи студентов, и как бы их охарактеризовали? — продолжил он. — Как часто высокий интеллект, высокая продуктивность сочетается с осознанным выбором такого специфического направления деятельности?
Он пришел к Харту за советом. Его не должно смущать субъективное мнение.
— Есть лодыри, погрязшие в эскапизме и самосаботаже — которых заставили учиться родители, — Харт отклонился на стену, по телу было не понятно, расслаблено оно или в тонусе — потому что под рабочей одеждой молодая и поджарая атлетическая фигура напоминала взведенную пружину. — Есть тонущие в потоке работы, постоянно нервные, с передозом кофеина, регулярно рыдающие. Есть типаж тихих и продуктивных — и этот типаж вас интересует больше всего. Люди с выдержкой, присущей тем, кто привык игнорировать свои базовые потребности и подавлять импульсы с детства. Направление деятельности… Что вы имеете в виду под специфическим?
Сколько Харту Уортону лет? Он только что закончил ординатуру, половину жизни учился…
Уилсон пожал плечами.
— Символ смерти иной. Это как вращаться вокруг луны, а не вокруг солнца.
«Харт поймет, — думал Уилсон, наблюдая, как блестят глаза, как расширяются зрачки, окруженные прозрачной бледно-зеленой радужкой. — Он уже понимает…»
— Я был бы рад проецировать, — Уилсон вдохнул, — но я такого в себе не находил. Насильники, преступники и убийцы все живут под солнцем, часы у них тикают по часовой стрелке, и ходят они по движению жизни… Рассказчик ходит задом наперед, солнце не источник гравитации, он движется против течения. Он рассказывает о боли, но не о своей. А о той, что живет под луной и греется лунным светом, — Уилсон беспомощно улыбнулся. — Какой процент патологоанатомов бы понял, что я сейчас сказал?
— Не знаю о других, но я вас прекрасно понял, — Харт ободряюще улыбнулся в ответ. — Мое мнение: вы совершаете ошибку, ища среди студентов. Студент, у которого будет время, когнитивная энергия и знания криминалистики — как минимум, чтобы скрыть то, что не нашли криминалисты… — он поджал губы, изображая сомнение. — Студенты ночью пишут рефераты, которые должны были писать на протяжении трех месяцев — и у них нет своих финансов, чтобы ездить на кэбе, распоряжаться хирургическими инструментами и медикаментами — если, конечно, у них родители не богачи. Я бы посоветовал вам проверить в первую очередь судмедэкспертов. Потом, если не найдете, можете вернуться к студентам… Но я уверен, что вы увидите ответ.
Он уверен.
— Резонно, — отозвался доктор Уилсон. — Те, кто мог дать обратную связь, были и полицейскими, — он на мгновение провалился в мысли, думая о чем-то своем. — Спасибо.
Он смотрел Харту в глаза и недоумевал: «Что ты здесь делаешь? Ты же живой! Это я просто кадавров боюсь — и для меня некоторые вещи противоестественные. Хоть что-то общее с обычным человеком…»
— Если вы раскроете дело, это будет громко. Наверняка повышение.
Уилсон не сразу сообразил, что Харт имеет в виду — и покачал головой.
— Не у меня. Я не детектив, я психиатр и консультант. Учитывая, как я тут оказался, меня не повысят, даже если я его лично приведу сюда.
— Настолько серьезно?
— В некоторых ситуациях я вовсе не проницательный, и иной раз думаю, что я вообще в этой жизни ничего не понимаю.
Харт не задавал прямого вопроса — но если бы он спросил, Уилсон бы ответил — потому что непривычно высокий уровень доверия уже давным-давно возник — с самого первого диалога на месте преступления.
Единственное, что Уилсон не мог понять — этого слишком пристального взгляда. Очевидно, психиатр-консультант для Харта, как повар, готовящий вкусные десерты с ингредиентом под названием Рассказчик. Харт назвал это хронической неудовлетворенностью мозга — в поисках постоянной интеллектуальной подпитки.
— Что произошло?
Харт по-прежнему стоял, прислонившись к стене, и теперь он склонил голову набок.
— Я восемь лет преподавал судебную психиатрию в Имперском колледже Лондона до того, как оказался здесь. Меня не уволили, а дали бессрочный отпуск и назначили психиатром-консультантом сюда, чтобы я и пользу приносил, и доказательную базу для своей научной работы собрал. Я в некоторых вопросах, действительно, позиционировал себя агрессивно, однако это не только принесло мне успехи в работе, но и дало повод снять меня с профессорской должности.
Уилсон рассказывал, Харт слушал. Это казалось естественным.
— То, что я нравлюсь студентам, я уже привык. Они видят во мне какого-то мудреца с безэмоциональным лицом даосского гуру, с ответами на все вопросы, — доктор Уилсон насмешливо фыркнул. — Потому что я поощряю странненьких… Странненьких, это тех, кто вопросы задает, кому покоя нет, — пояснил он. — Одной студентке пришло в голову сказать мне о своих романтических чувствах. Я ответил ей, что меня это не интересует, экологично сказал… Потом она сказала ректору, что я ее домогался. Под предлогом, что мне все равно надо искать материалы по научной работе, меня буквально за два дня назначили в Уайтчепел.
Глупо — и прозаично. Уилсон больше обалдел, чем возмутился — и решил, что устроиться он может где угодно… И пока что возвращаться ему не хотелось.
— Когда кто-то под меня копал, я не видел, — подытожил он. — Психиатрическая научная верхушка это террариум, я думал, я не заклинатель змей, но хотя бы черепаха.
Лицо Харта менялось на протяжении повествования Уилсона — от возмущенного изумления до злобного негодования.
Он качнул головой и усмехнулся:
— Будем надеяться, что Рассказчика интересуют девушки.
Уилсон сперва не понял его — а когда понял, то даже не рассмеялся.
— Рассказчик про меня и не узнает.
— Ну вдруг у него обида на тупых злобных куриц, — пожал плечами Харт.
— Если бы он знал мою историю, — с непонятным выражением лица ответил доктор Уилсон, — он бы понял, что его метод меня попросту убьет, если он подберется близко.
Он тут же спохватился — потому что все это время, пока он беседовал с Хартом, его в офисе ожидал Дарио.
— Его метод убийства — или, в целом, то, как он смотрит на мир? — Харт вновь пристально глядел на Уилсона и даже не моргал. — Или его система символов?
— Он сам. Даже не то, что он говорит или делает, а его фигура и символ для меня.
Уилсон сделал два шага назад, выбирая направление коридора прочь от лаборатории и морга.
— Мне пора, — сказал он на прощание. — Спасибо еще раз за помощь. Мы с тобой как будто разговариваем на одном языке, поэтому я даже забываюсь.
Он рассмеялся искренне. Харт по обыкновению смотрел ему вслед — до тех пор пока доктор Уилсон не скрылся за поворотом, ведущим к лестнице наверх.
9. Оммаж
Лес Элмстед — парковая зона на юго-востоке Большого Лондона — никаким образом не имела отношения к полицейскому участку Уайтчепел — однако Службой столичной полиции дело было перенаправлено детективу-инспектору Клеману и его команде.
По дороге до места преступления Клеман уже заранее прокрутил в голове возможные варианты развития событий, в том числе и самые нежелательные — потому что по первичному отчету, предоставленному ему местными полицейскими, найденное тело очень походило на дело рук Рассказчика. Преступник вышел из жилых домов на улицу — и теперь зрителей у него стало больше… Клеман запретил себе — и другим — катастрофизировать — до тех пор, пока он не увидит все собственными глазами.
Рассказчика Рассказчиком теперь называли все — и в Уайтчепел, и в других подразделениях, — пусть и шум за последние дни был умеренным.
— Мать с маленьким ребенком на утренней прогулке обнаружили тело, — докладывала Ханна, пока Клеман и Марс шли по лесной тропинке с редкими опавшими листьями, в зеленом тоннеле подкрадывающейся осени. — Подняли шум. Смотрители парка пришли спустя семь минут — потому что не сразу определили место происшествия. Паника, зеваки…
Даже издалека обнаженное тело, лежавшее ничком на земле, выделялось светлым пятном — и Клеман не скрыл досады. Над трупом уже склонились судмедэксперты, криминалисты делали кадры, свистела вспышка, щелкал затвор камеры.
— Личность жертвы пока не установлена, нас держат в курсе. Кинологи осматривают лес.
Клеман молча кивал, Ханна отстала, поравнялась с идущим следом Уилсоном, тот с сожалением покачал головой. В своем светлом плаще, мягко ступающей походкой он походил на того, кто просто прогуливался по парку… Его выдавало задумчивое лицо и отсутствующий взгляд серых глаз цвета мокрого асфальта.
Он включился в процесс, как только догнал детективов.
— Вижу след от инъекции на шее, в яремную вену, — рассказывала доктор Ллевелин. — Меняет почерк.
Обнаженная девушка лет двадцати с рыжими длинными волосами до пояса, разметавшимися по обе стороны от головы, лежавшая на земле, грудью на белоснежном платке — и ветка хвойного дерева у ее бедра, оструганная, с одним единственным оставленным зеленым побегом, торчащим концом вверх выше ягодиц. На спине у жертвы был продольный разрез вдоль позвоночника, раскрытый, с пятнами земли, руки жертвы вытянуты вперед, становясь продолжением тела.
— Следы сопротивления? Изнасилование? — забрасывал вопросами Марс.
Кэролайн качала головой, вдалеке перекрикивались собаки в поисках следов, кинологи и трасологи осторожно переступали через траву и кусты.
Уилсон оглядывался в поисках хвойных деревьев.
— Док, опять наш сказочник? И что это означает? Даже не знаю, что лучше.
— Следов изнасилования нет, — с несвойственной ему возмущенной и дерзкой интонацией перебил Марса Харт. — Смерть наступила около четырех часов назад, рана на спине была нанесена посмертно.
Уилсон спросил:
— Где сердце и собаки?
Марс тоже начал оглядываться. Доктор Ллевелин тем временем бросила гневный взгляд на ассистента, тот был будто сам не свой.
— Боттичелли, — пояснил Уилсон. — Новелла о Настаджо дельи Онести. Жестокое панно с девушкой, которая отвергла поклонника, и он преследует ее, как всадник, по лесу, убивает, скармливает ее сердце собакам.
Клеман выругался сквозь зубы, даже от него раз в сто лет можно было услышать проклятья. Ну конечно, это Рассказчик! Им теперь по всему Лондону носиться — и территория поисков становится непомерно большой!
— То есть сердца нет? — обратился Марс к Ллевелин.
— Извлечено ли сердце, будет понятно, когда осмотрим труп в участке, — отозвалась она. — Чтобы не нарушать целостность. Грудная клетка вскрыта сзади, как при заднебоковой торакотомии, но если проводить вмешательство на месте, то есть риск что-то задеть.
За кустами в нескольких десятках ярдов вновь залаяли собаки, кинологи командовали: «Брось».
Марс нетерпеливо запыхтел.
— Прошлые трупы тоже были картинами?
Уилсон был огорчен — потому что понял, что мог заблуждаться, приписывая Рассказчику авторство историй, поданных его особенным языком.
— В двух предыдущих был символизм современности, — произнес он. — Здесь — эпохи Возрождения.
— И?
Все теперь ждут от него чтения мыслей и экстрасенсорные способности, хотя до этого смеялись и не воспринимали всерьез.
— Сердце! — выпалил подбегающий Бен. — Собаки нашли сердце!
Он не сказал, что собаки чуть не сожрали улику — к стыду кинологов.
— Отказала поклоннику? — продолжал Марс. — Без вести пропавшие рыжеволосые, с настойчивыми поклонниками.
— Иду искать, — Бен развернулся на пятках и направился прочь. — Сейчас же запрошу у офиса.
Харт предположил:
— Если это преступление из типа Рассказчика, личного мотива не будет. Труп слишком стерилен для личного мотива, нет гематом, нет следов изнасилования или борьбы.
— Харт, — многозначно позвала его доктор Ллевелин. — Образцов микрообъектов тоже пока нет.
— Прошу прощения, доктор Ллевелин.
Он по обыкновению смотрел на Уилсона, Уилсон усиленно соображал.
— Рассказчик выбирал актеров по ассоциативному ряду, — подал голос он. — Алкоголик и мать с сыном. Алкоголик в порочном круге; соседи подтвердили, что сына мать поглотила как личность, — он пожал плечами. — Правда, он бы тогда и преследователя девушки тут где-нибудь оставил неподалеку.
— Почему Боттичелли? — не унимался Марс. — Эстет хренов.
Клеман не вмешивался, он только слушал. Прежде чем они найдут гада, его сто раз уволят, двести раз сделают выговор, дюжину раз он сам подаст в отставку, лишь бы сохранить места членам команды — и после с невозмутимым видом он даст публичное заявление прессе о том, как доблестная полиция бросает все силы на поимку преступника, и он и его люди в первых рядах.
— У жертвы одинаковый фенотип с жертвой на картине, — ответил и Марсу, и Уилсону Харт, параллельно собирая какие-то образцы. — Он мог оценить доступную эстетику выше совершенства — на преследователя могло не повезти.
Клеман покосился на него: чем больше доктор Ллевелин позволяет Уортону, тем бесцеремонней он становится. Он бы так себя вел, даже если бы ему накануне не сказали, что его наблюдения имеют значение для следствия.
И еще эти взгляды на Уилсона — почти с обожанием. Никого другого для него будто бы не существует, когда тот рядом оказывается.
— Ветка не отсюда, — заключил доктор Уилсон. — Хвойных поблизости нет, — затем он возразил Харту. — Не повезти? И какое же он впечатление оставит?
— Фотографии с места преступления надо будет сравнить с картиной.
Клеман вмешался.
— Доктор Уортон, — строго сказал он. — Мы благодарны за ваши замечания, но убедитесь, что они не мешают выполнению ваших задач и исполнению прямых обязанностей.
Ллевелин в согласии кивала, затем покачала головой, поджав губы — как смотрят на хулиганящих детей.
— Да, сэр. Доктор Уилсон, мне договаривать?
Уилсон моргнул, он уже отошел на пару шагов назад и обходил место преступления по периферии, пытаясь определить нужный ракурс.
— Сэр, — обратился он к Клеману, — позвольте Харту договорить. Если это ссылка на картину, то оно должно выглядеть, — выделил он интонацией, — как картина. От того, какие детали было важно или возможно воспроизвести, зависит то, какой бэкграунд у преступника.
Он достал мобильный телефон из кармана. Лицо Харта смягчилось.
— С поклонником из картины могло не повезти, — сказал Харт, — преступник, судя по расположению трупа, времени обнаружения, уверен не в везении, а в собственных силах. Возможно, остальные элементы картины будут обнаружены в других местах, возможно — сделаны позже, — он взглянул на Уилсона. — Это может быть не последний труп.
— Как пазл, — мрачно согласился Уилсон.
Теперь у детектива-сержанта Марса пропал дар речи. Харт Уортон говорит с такой уверенностью, как будто сам тут все организовал, знает каждого маньяка в Лондоне, сам убил не меньше двух дюжин человек!
Клеман прокашлялся.
— Спасибо за ваши наблюдения.
— Доктор Ллевелин, — как ни в чем не бывало молвил Харт. — Микрообъекты я собрал.
«Развелось детективов! — мысленно негодовал Марс. — Детектив-потрошителевед, детектив-историк, детектив-менталист, детектив-психиатр, детектив-судмедэксперт!»
Пока он расспрашивал у проходящих мимо криминалистов про следы, в том числе и от машины у подъезда к лесу, возмущался, что все уже затоптали нерадивые собачники и спортсмены-бегуны, Уилсон рассматривал репродукцию картины на экране мобильного телефона.
Ракурс с дорожки — откуда труп обнаружили свидетели — соответствует изображению, но подача иная — по сравнению с предыдущими «работами». Предположение, что это не Рассказчик, Уилсон решил пока не озвучивать.
Вскоре труп оставили в покое, Марс и Клеман уже давали указания о том, что следует найти, откуда была взята хвойная ветвь, определить ткань платка, а также выяснить что-нибудь про занятия и образ жизни жертвы. Судмедэксперты отошли от тела, доктор Ллевелин уже направлялась к кустам, где обнаружили сердце, обернулась на Харта.
— Примитивно, — сказал тот негромко.
Клеман услышал — и потому даже повернул голову и непонимающе прищурился. Харт же совсем недавно расхваливал Рассказчика за изобретательность ума и тщательную подготовку!
Для доктора Уилсона тоже реплика Харта не осталась незамеченной.
— Примитивно — потому что вопросов не возникает?
Харт просиял — удивившись то ли слуху психиатра, то ли тому, что они думали об одном и том же.
— Это воссоздание уже существующих образов, — заключил Харт. — Оммаж чьему-то величию. Ничего нового.
Уилсон будто бы ждал повода высказаться — потому что аж набрал воздуха в грудь, перед тем как убедиться, что Клеман его слышит — и заговорить.
— Сэр, это не Рассказчик. Это кто-то другой. Рассказчик подчеркивает свою исключительность, он ни на кого не похож и оставляет индивидуальный след, а этот ссылается на авторитет — и неважно, одобряет он его или высмеивает. Этот визуал, а у того, как у японской еды, все чувства затрагиваются.
— Вы еще скажите, что Рассказчик лучше все делает, — обескураженно возразил за Клемана Марс. — Мы не отдаем никому предпочтение. Допустим, их двое, искать сперва все равно так, словно это первое и единственное его преступление.
Если их двое, то дело из ведомства боро Бромли в полицию Уайтчепел отдали зря. Но пока у них нет доказательств — одни домыслы.
— В следующий раз я озвучиваю предварительный отчет, если ты позволишь, Харт, — покачала головой доктор Ллевелин.
Харт был поражен репликой Уилсона настолько, что даже не старался изобразить виноватый вид.
— Доктор Ллевелин. Боже, какой я невежа. Простите. Третий труп от искусствоведа в такой короткий промежуток времени меня доводит.
Кэролайн больше не гневалась, Клеман задержал на Харте задумчивый взгляд.
— Доктор Уортон, прошу впредь предоставлять слово вашему руководителю, а выводы по психологии отдавать на проверку доктору Уилсону.
— Выводы по телам — Кэролайн, — с сарказмом изрек Марс, — выводы по умам — доктору Уилсону. Ну хоть вести расследование оставьте детективам.
Уилсон вмешался.
— Выводы доктора Уортона были полезны.
— Как?
— Для выведения формулы ментальной модели преступника.
Марс умоляюще взглянул на Клемана.
— Мне нужно с кем-то обсуждать на своем языке, — продолжал доктор Уилсон. — Спорить с вами замечательно, но для этого хотя бы нужно это озвучивать.
«Кто тебе мешает? — думал Марс. — Говори на здоровье — но не перетягивай на себя одеяло — так, словно мы без тебя все это время были беспомощными котятами!»
Клеман уже был зол — на их бесполезные пререкания. Каждый выполняет свою работу, каждый вкладывается в общую копилку… Что они делят — труп, преступника?
— Специалист по психиатрии — доктор Уилсон, — произнес он, обращаясь в первую очередь к Марсу. — Если он счел доводы доктора Уортона полезными, я доверяю его экспертизе. В психиатрии. У нас нет зацепок, у нас нет подозреваемых, нам нужно решить это, любым способом, собрать все, что у нас есть, воедино — до того как дело обратится публичным скандалом и создаст массовую панику. Всем все ясно?
— Ясно, — единогласно отозвались судмедэксперты.
— Да, босс, — запыхтел, но согласился Марс, сложив руки на груди.
Затем он прищурился и указал пальцем сначала на Харта, затем на Уилсона, перед тем как уйти прочь.
Харт усмехнулся, Уилсон вздохнул.
— От обязанностей ассистента это тебя не освобождает, — сказала доктор Ллевелин.
— Конечно нет.
10. Монстр
Новелла о Настаджо дельи Онести входит в состав «Декамерона» итальянского писателя Джованни Боккаччо, одной из известнейших книг ранней эпохи Возрождения — собрания из ста новелл, объединенных в цикл повествования о сотворении мира за десять дней — в противопоставление шестидневным, библейским.
В центре внимания — любовные сюжеты — и эротические, и трагические, а работа Сандро Боттичелли, легендарного художника флорентийской школы живописи, любимца семейства Медичи — иллюстрация к одной из новелл, оригинал которой хранится в Национальном музее Прадо в Мадриде.
Флорентийский купец заказал у Боттичелли четыре картины по мотивам «Декамерона» — четыре панно с повествованием легенды о Настаджо, протагонисте, встретившем в лесу бежавшую навстречу и молившую о пощаде девушку — преследуемую всадником. Всадник — отвергнутый ею поклонник — настигает ее, убивает и скармливает ее сердце псам.
Проклятые на вечно повторяющийся сценарий нескончаемой погони — вечной охоты — призраки, девушка и всадник, проигрывают один и тот же сюжет — а Настаджо наблюдает. Поскольку Настаджо сватался к дочери местного купца и был отвергнут подобно всаднику, он видит параллели — и придумывает план.
Он устраивает пир в том лесу для семьи купца и его дочери, они наблюдают ужасающее зрелище с призраками — и в итоге дочь соглашается выйти за Настаджо. Кульминацией истории является пир и крики убиваемой всадником девушки, а счастливой развязкой — свадьба сообразительного Настаджо и его избранницы.
Есть мнение, что четыре панно на деревянных щитах были выполнены не Боттичелли, а его подмастерьями. Самое известное из четырех — второе, с изображением лежащей на земле рыжеволосой девушки, склонившимся над ней спешившимся всадником, собаками, грызущими сердце и стоящей неподалеку белой лошадью.
У Уилсона уже раскалывалась голова от вопросов, связано ли убийство с «Декамероном», итальянскими писателями и художниками, почему выбрана именно вторая картина из четырех, будет ли продолжение — потому что про всадника и протагониста Настаджо ничего на месте преступления не нашли.
— Эд.
Дверь в архив была прикрыта, но не заперта, Уилсон остановился на пороге и постучал о дверной косяк.
Писториус вскочил сразу — и тут же пошел открывать.
— Виктор. Я только что узнал о новом деле.
— Итальянское искусство Возрождения в Лондоне.
— Да, — говорил Писториус, двигаясь лабиринтами коробок и стопок перевязанных джутовыми веревками папок, обратно к столу. — Невероятно. То есть, непостижимо. Непонятно! Чем я могу помочь? — он обернулся на идущего по пятам Уилсона. — Но ничего не обещаю.
— Идея подражать художнику не новая, поклонников Боттичелли немало. Преступнику могла прийти идея повторить попытку, — доктор Уилсон привычно выделил нужное слово, чтобы подчеркнуть дополнительный смысл. — Причем, не «Весну» или «Рождение Венеры»…
Эд на мгновение замер, взгляд остановился на одной из полок — но видел он нечто иное.
— Il Mostro di Firenze.
— Иль Мостро? — переспросил Уилсон, пытаясь припомнить.
Писториус уже сорвался с места, подбежал к одному из стеллажей, начал что-то торопливо доставать.
— Флорентийский монстр, — заговорил он, роясь в бумагах. — В восьмидесятые-девяностые годы прошлого века в Тоскане были совершены четырнадцать преступлений. Иль Мостро убивал молодых любовников, уединявшихся в темноте, он устраивал тела, подражая картинам Боттичелли, украшал их цветами, обнажал левую грудь жертвы, не оставлял никаких подсказок. — Эд запыхался и перевел дух, а затем добавил: — Был осужден Пьетро Паччиани… Но позже инспектора обвинили в подделке улик, и дело осталось нераскрытым.
Писториус, наконец, достал то, что искал — и положил на стол папку. Потом он повернулся к нахмурившемуся Уилсону.
— Я точно об этом слышал… Ну конечно, — с облегчением всплеснул тот руками. — Четверть века назад, продолжатель дела, ценитель наследия. Про него на своих лекциях по искусству Возрождения рассказывал Лукас Гаштольд7, — Уилсон усмехнулся, — как пример, насколько искусство влияет на умы, — затем он пояснил: — Гаштольд — американский психиатр, еще и искусствовед. И кулинар…