Тень за спиной. Рубашечка Хо-хо для Серой мыши

Пролог

Однажды в молодой семье нефтяников родилась необыкновенная девочка — папина любимица. Вокруг неё с самого рождения происходили разные невероятные события, чудеса и приключения.

Но не будем торопиться. История началась очень, очень давно, ещё в советские времена. Обо всём расскажу по порядку.

Всё, что произошло в нашей семье, — поступки родителей и их решения — красной линией пролегло через жизнь каждого из нас. Безграничная папина любовь и безоговорочное принятие любых моих детских шалостей и несовершенств.

И всего лишь один — благой, казалось бы, на первый взгляд — поступок, который изменил ход нашей семейной жизни навсегда. И очень сильно повлиял на наши с мамой отношения. Да и папа вследствие этого необдуманного и некрасивого решения частенько страдал. Мамин бунт был бесконечным, беспощадным и безжалостным.

Я порой сомневалась в папиной адекватности на момент происходящего. И задавалась бесконечным вопросом, на который до сих пор не нашла ответа.

— Папочка, ты разве бессмертен? Зачем и для чего ты так поступил? Ты же прекрасно знал реакцию мамы? Зачем? Зачем? Зачем ты это сделал?

И вот только сейчас, с высоты своих прожитых лет, я понимаю: мама вела себя так не со зла. Я знаю, чем было обосновано её поведение, что ею двигало и что мотивировало. А до сегодняшнего дня это была огромная пропасть непонимания, слёз, обид и огорчений. Причём у всех, не только у меня.

Всего лишь один папин «невинный» проступок на чаше весов всей нашей жизни… И куча боли. Моей боли, папиной боли и огромной маминой боли. Но что сделано, то сделано. И ничего, казалось бы, уже не изменить. Но… невозможное вдруг стало возможным.

Только сейчас, прожив всю свою жизнь на кончике пера как писатель, я осознаю и принимаю: всё, что было сделано, и всё, что случилось с нами, было предрешено и неизбежно. Чтобы проверить на прочность каждого из нас — на Любовь, Верность, Порядочность и Совесть. Путь был очень трудным. Но это был наш путь, наш выбор и наша жизнь.

Самое главное — я поняла причины всех красных линий в судьбе нашей семьи. И от этого мне стало легче принять произошедшее. Зная, почему случилось то или иное событие, я почти избавилась от боли.

В книге описаны реальные истории и события, немного дополненные и изменённые художественным вымыслом. Имена героев изменены.

С благодарностью посвящаю эту книгу маме и папе, сестре своей Милке, тётушке Камилле, а также всем мамам и дочерям, испытывающим сложности в теме принятия.

А теперь — история, с которой всё началось. История одной поездки. История, которая вернула меня в город детства и изменила всё.

Глава 1 По дороге с облаками

«Мамы разные нужны, мамы всякие важны» — бормотала я периодически всем известный детский стишок, всякий раз когда думала о своей маме и о своих ощущениях рядом с ней. Даже когда казалось бы, что всё хорошо между нами, всё равно какой-то незримый отпечаток неприятия пролетал надо мной.

— Твоя мама лучше всех! Всегда помни об этом, доченька... — так сказал мне однажды папа. И я запомнила эти слова на всю жизнь.

— Моя мамочка лучше всех! Да, да, моя мамочка лучше всех! – периодически как мантру твердила я. И даже если я улыбалась в этот момент, то на душе всё равно скребли кошки.

Мама жила далеко от нас, и мы с сестрой периодически навещали её. Особенно после утраты папы. Ведь она осталась совсем одна.

И вот однажды, в один из жарких летних дней, я поехала навестить свою маму. Она заскучала и немного приболела. Я взяла недельный отпуск и, устроившись в междугородном микроавтобусе, помчалась на встречу с мамочкой. Можно было, конечно, и полететь на самолёте, но трансфер был жутко неудобным. Поэтому выбирался более оптимальный и удобный вариант.

Когда-то давным-давно они с папой продали квартиру в небольшом городке и переехали в дом с большим приусадебным участком, в небольшом посёлке под Волгоградом. Они наслаждались вместе своей новой, садово-огородной жизнью. Всё было засажено, посажено и ухожено, а полив всего этого великолепия обеспечивался лишь нажатием одной единственной кнопки. Мой папочка был Кулибиным в своём роде. И имел творческий подход ко всему, к чему прикасался. Различные поливочные системы, зернодробилки, инкубаторы и прочие, очень нужные в хозяйстве вещи, были собраны им лично и работали без перебоев. Талант. Нет. Мой папочка — Талантище!

А так как недалеко от того места, куда они переехали, протекали Волжские каналы, то папа вообще был очень счастлив. Он был заядлым рыбаком-любителем и ловил на свои чудесные удочки рыбку, и знал, куда нужно поставить раколовки для ловли вкусненьких рачков. Папочка очень любил рыбачить, а мы очень любили папочку и всё, чем бы он ни занимался.

М-м-м, как это было вкусно! — я вспомнила эти незабываемые моменты и даже реально ощутила их вкус и аромат. Перед глазами предстала картинка зеленоватых, шевелящих усами рачков и горы жареной свежей рыбы. Сейчас же от всего этого остались одни только воспоминания.

Я тряхнула головой, отгоняя нахлынувшие образы, и перевела взгляд на телефон. Там, в почте, лежало непрочитанное письмо от Кристины, моего администратора из салона «Посадские мотивы». Она писала, что художник, создающий уникальные узоры для авторских шалей, прислал новые эскизы. Кристина скинула несколько фотографий: платки, похожие на живописные полотна, — алые маки на чёрном шёлке, серебристые лилии на глубоком синем, золотые колосья на белом. Каждый платок — как картина. Как маленькое арт-пространство, которое женщина носит на плечах.

Я улыбнулась и написала Кристине короткий ответ: «Эскизы прекрасны. Покажи их швеям, пусть готовят выкройки. Я вернусь через неделю — устроим выставку. И подготовь приглашения для наших постоянных клиенток, сделай анонс в соцсетях». Мой салон был моей гордостью, моим детищем. Местом, где традиционные посадские платки превращались в эксклюзивные авторские наряды для подиумов, киносъёмок и просто для женщин, которые ценят красоту.

Теперь же я ехала к маме, в эту дикую погоду. В это время в южных степях почти всегда стояла адская, невыносимая жара. Это когда в тени за сорок, а на солнцепёке вообще все шестьдесят градусов. И это реально зафиксированные цифры. Сама видела.

Как только мы отъехали от окраин Волгограда, сразу же начались пейзажи дико выгоревшей на солнцепёке степи. Зрелище такое себе, мягко говоря, невесёлое. Кругом до горизонта только полынь, кое-где ковыль да колючки перекати-поля. Вот и весь летний степной пейзаж.

Я смотрела в окно и вдруг поймала себя на мысли, что степь похожа на живописное полотно. Выжженная охра, серебристая зелень полыни, белёсое небо — минимализм, почти абстракция. Будто художник взял три краски и растянул их до самого горизонта. Красиво, но тревожно. Слишком пусто. Слишком тихо. Не то что ранней весной, когда всё зелено и вся степь усыпана разноцветными тюльпанами. Вот где красотища невероятная! А сейчас — только зной и пыль.

От мечтательного созерцания пейзажей меня отвлёк небольшой шум и ропот пассажиров. И тут же наш микроавтобус вдруг зачихал, закашлял, задымился и мы остановились.

— Господи! Что случилось? Ужас какой! — загудели пассажиры. — Откройте, пожалуйста, скорее двери, мы выйдем! — уже чувствовалось, что начинается паника. Запах гари пополз по салону, и люди закашляли, прикрывая лица платками и воротниками.

— Спокойно, ребята, спокойно. Сейчас всё исправим, — водители открыли двери и пошли осмотреть дымящийся микроавтобус.

Мы тоже вышли… на свежий воздух… так думалось нам, но на улице, после прохлады освежающего кондиционера, было просто адское пекло. Волны огненного воздуха окутывали с ног до головы, и не было никакого спасения от этого ужаса. Дышать было трудно — горячий воздух обжигал лёгкие. Не понимая, что нужно делать, я нервно бродила около автобуса.

Тут мне позвонила мама. Ещё раз. И ещё. И ещё… Она непрестанно звонила. И это было понятно. Она ждала и очень волновалась, ведь по времени я должна была уже подъезжать к месту, а меня всё нет и нет. Она забеспокоилась и хотела уже заказать для меня такси.

— Мамочка, не волнуйся, мы едем. Сейчас просто небольшая остановка. Я наберу тебя, когда буду подъезжать. Хорошо? Такси вызывать ещё рано, — я попыталась успокоить маму. Но звонки продолжались. Возраст, ничего не поделаешь.

Ропот среди пассажиров усиливался, беспокойство тоже нарастало. Солнышко поднималось всё выше и выше, а значит и температура воздуха тоже росла. На небе не было ни одного облачка, ко всеобщему сожалению. И никакого результата починки нашего транспортного средства пока не было видно.

Прошло полчаса. Кто-то из пассажиров достал зонт и раскрыл его — не от дождя, а от солнца. Идея мгновенно разлетелась: ещё несколько человек последовали его примеру. Мы стояли на обочине, как маленький островок тени посреди пылающей степи. Но даже под зонтами жара была невыносимой. Пожилая женщина тяжело опустилась на свой чемодан и обмахивалась газетой. Молодая мама прикрывала ребёнка панамкой и поила его водой из бутылки. Мужчина в деловом костюме то и дело смотрел на часы и ругался сквозь зубы.

Водители возились у открытого капота, но по их хмурым лицам было понятно: самим не справиться. Нужна помощь. А помощи всё не было. Дорога была пустынной — ни встречных машин, ни попуток.

Я отошла в сторонку, закрыла глаза и стала просить о помощи силы небесные. Любую помощь, хотя бы одно малюсенькое облачко…

Время тянулось мучительно медленно. Надежда таяла. Люди уже начали доставать телефоны, пытаясь вызвать такси или попутку, но связь здесь, посреди степи, была неустойчивой. Паника снова начала нарастать.

И тут — я заметила. Сначала одно, едва заметное, почти прозрачное. Потом второе. Потом ещё и ещё. По небу поплыли кисейные облачка. Такие тонкие и даже местами прозрачные… Они плыли строем в один ряд, как солдатики, и, перемещаясь друг за другом, закрывали собой палящее солнце. А следом за ними небо стало затягиваться лёгкой облачностью — не грозовой, не тёмной, а спасительной, смягчающей свет.

Я улыбнулась и поблагодарила небеса. Ещё одно явное чудо в копилочку чудес, увиденных мной.

— Смотрите! — крикнул кто-то из пассажиров. — Автобус!

И правда — к нам приближался большой маршрутный автобус. Он притормозил, водитель вышел, переговорил о чём-то с нашими водителями, и через минуту нас уже пересаживали в прохладный салон. Люди забирались внутрь, оставив свои сумки в багажном отделении, помогали друг другу. Конечно же мы были очень рады такому новому обстоятельству. Мы вновь ехали, и прохлада кондиционера охлаждала и оживляла нас. Все более-менее успокоились. Жизнь продолжается, ура!

Я снова подняла к небу глаза и поблагодарила от всей души небеса. Это была спасительная помощь для всех нас. Благодарю! Благодарю! Благодарю!

И вот, преодолев такие сложности, через пару часов я была уже у мамы. Мы обнимались, завтракали, обменивались подарками и говорили, говорили, говорили.

Так было тепло и радостно на душе. Мамочка была рядом, вполне себе хорошо выглядела и была бодра и весела. Какое счастье!

Потом, после нашей бурной встречи, мама пошла отдыхать, а я стала разбирать вещи и готовить обед. Но даже нарезая овощи и помешивая суп, я то и дело возвращалась мыслями к той поломке посреди степи. К запаху гари. К панике в салоне. К облачкам, которые пришли, когда надежда уже почти исчезла. Что-то было в этом происшествии — не просто случайность. Словно кто-то проверял меня. Или предупреждал. Мой внутренний барометр тихонько зашевелился где-то глубоко внутри и замер в ожидании.

Я встряхнула головой. Хватит. Я у мамы. Всё хорошо. Всё позади. Но почему-то мне не спалось в эту ночь.

Глава 2 Почти детективная история

Дни проходили за днями за разговорами и смехом. И вот когда в очередной раз мы устроились пить чай на террасе под виноградом, мама решила рассказать мне истории своей молодости. И о том, как они встретились с папой.

Я потихоньку включила диктофон на запись. Экран погас, телефон тихо лежал на столе — мама не заметила. Я собирала эти записи уже несколько лет: обрывки разговоров, воспоминания, песни её собственного сочинения. Когда-нибудь, думала я, это станет книгой. Или просто останется в семье — как голос, который можно будет включить, когда мамы уже не будет рядом.

В минуты своих откровений она была удивительно интересной и артистичной. Она то сыпала шутками, а то напевала песенки собственного сочинения — необычайно красивые и мелодичные.

— Нет, нет! Не записывай, — частенько говорила она и сразу же переходила в гостиную, усаживаясь в своё любимое кресло и замолкая. Я брала телефон и пошла за ней.

— Ну мам, не обижайся, давай рассказывай дальше, — я устраивалась поудобнее и была готова бесконечно слушать её истории.

В этот раз она не знала, что диктофон её пишет, и я чувствовала лёгкий укол совести. Но тут же оправдала себя: это для нас всех, для будущих поколений. Для меня, для сестры, для наших детей и наших внуков. Для нашей памяти, которая с годами стирается. А мама продолжала свой рассказ.

— Знаешь, я ведь была уже замужем, когда встретила твоего отца, — слегка улыбаясь сказала она.

— Да? Не может быть, — с улыбкой переспросила я. — Как же такое могло случиться с тобой?

Я улыбалась, потому что давно знала этот момент её биографии. Знала — но готова была слушать снова и снова. Потому что мама рассказывала это каждый раз по-новому: с новыми деталями, с новыми эмоциями.

На плечах у мамы лежала её любимая шаль — из тонкой шерсти, с крупными цветами, расходящимися по кругу, как хоровод. Она называлась «Молитва» — я помнила эту серию, мы продавали её в «Посадских мотивах» несколько лет назад. Только у мамы была особенная расцветка: тёмно-синий фон и серебристо-серые цветы, словно лунный свет на ночном небе.

Я смотрела на эту шаль и вдруг подумала: а ведь из таких платков, только в тёмных, глубоких тонах, можно сшить потрясающие меховые манто. Или болеро с меховой окантовкой. Тёмная шерсть, серебристый мех — и никаких лишних украшений, только крупные цветы, перетекающие с ткани на мех. Для осенней коллекции — самое то. Надо будет записать эту идею и отправить Кристине…

— Он был юристом и работал в прокуратуре, — продолжала мама своё повествование, уже не улыбаясь. — Молодой, красивый, высокий, весёлый. Ох, как же я его любила! Правда жили мы в доме с его семьёй, мамой и незамужней сестрой...

Тут лицо мамы сразу как-то помрачнело, видимо от безрадостных воспоминаний. Но она всё же продолжила рассказывать свою историю.

— Вот две гадючки, настоящие змеиные головушки… — маминому негодованию не было предела. И даже невооружённому глазу было видно, как напряглось всё её тело. — Когда мой муж был дома, то они прям щебетали и были такие милые да любезные, а как он на работу уйдёт, так шипели и гудели бесконечно, и пакостили. А ему потом наврут, перевернут с ног на голову, да и наплетут с три короба. Вот мой муж и стал обижаться на меня. А эти злыдни всё интриги плетут да плетут… — мама взгрустнула, нахлынувшие воспоминания не радовали её.

— Я столько натерпелась от этих поганок. Вот где всё зло человеческое приютилось, — каким-то тихим, странным и непривычным голосом произнесла мама.

— Да чтоб места этим змеищам в раю не хватило, — с какой-то зловещей досадой сказала она.

Что-то недоброе промелькнуло на её лице. Это было какое-то ужасное, запоздалое негодование, со страшной усмешкой на губах. Жутковато как-то сразу стало и неуютно.

И в этот самый момент в соседней комнате что-то с грохотом упало. Я вздрогнула. Мама замолчала на полуслове и обернулась. Звук был гулкий, тяжёлый — так падает не книга и не подушка. Так падает что-то, что стояло на своём месте годами и вдруг решило упасть именно сейчас.

— Что это? — спросила я.

— Не знаю, — мама пожала плечами. — Наверное, карниз. Или рама. Дом старый, тут всё на честном слове держится.

Я встала и заглянула в соседнюю комнату. На полу, у старого комода, лежала массивная деревянная рамка с фотографией — той самой, где мы все вместе: папа, мама, я, Федька, Милка. Рамка стояла на комоде годами, никто к ней не прикасался. И вот — упала. Стекло не разбилось. Просто лежала на полу, лицом вверх, и мы все вместе смотрели с фотографии прямо на меня.

— Ничего страшного, — сказала я, поднимая рамку и ставя её на место. — Просто упала рамка.

Но на душе заскребли кошки. Моя внутренняя чуйка тихонько зашевелилась и замерла. Я не стала ничего говорить маме. Просто вернулась в гостиную и снова села в кресло.

— А дальше-то что, мам? Где же ты папу встретила? Ты же обещала рассказать, — пытаясь отвлечь маму от дурных воспоминаний, я задавала свои вопросы.

— Ой, как же… встретились… Да только сначала сынок у меня родился. Фёдором его назвали...

Я замерла. Федька. Мой брат. Мой старший брат, который не дожил до сорока лет нескольких месяцев. Которого мы с сестрой вспоминали каждый год, в один и тот же день в апреле, и каждый раз плакали. Мама редко говорила о нём — слишком больно. А тут вдруг назвала его имя, и лицо её потеплело, посветлело.

Мамин голос как-то сразу полегчал, и лёгкая улыбка появилась на губах.

Я несказанно обрадовалась этому её новому состоянию, но ничего не сказала маме. Я боялась спугнуть её волнительные воспоминания. Федька. Мой брат. Я помнила его — высокого, красивого, весёлого. С огромными карими глазами и пушистыми ресницами, с веснушками на лице и чёрными, как смоль волосами.

— Однажды моё бесконечное терпение лопнуло, и, не выдержав всей этой нервотрёпки, я решила бежать, — продолжила она. — Всё осторожно подготовила. Собрала документы, деньги, самые необходимые вещи и, улучшив момент, когда дома никого не было, в чём была убежала… Сыночка только в охапку схватила и умчалась из этого ада куда глаза глядят… Вот только боялась очень, что в любом месте найдёт нас. Такой он был, с характером, — огорчение и досада прозвучали снова в мамином голосе.

— Я ведь любила его очень сильно и верила ему, а он от семьи своей не смог защитить меня. Даже когда сынок родился, ничего не изменилось. Интриг стало ещё больше… — мама слишком сильно погрузилась в свои воспоминания, и я очень испугалась за её состояние.

— Мам, всё в порядке? Пожалуйста, не волнуйся, — не выдержала я и уже хотела остановить её душещипательные откровения. Но мама повела слегка рукой, дескать, всё в порядке, и продолжила:

— Однажды, знаешь, я вернулась с прогулки раньше времени и случайно услышала разговор свекрови с золовкой на кухне. Они говорили обо мне. Или если сказать точнее, то о том, что от меня поскорее нужно избавиться. Выгнать или извести, а сыночка отобрать. Вот и всё. Муж-то мой работал в прокуратуре, и у него были большие связи… Выкрутились бы… Вот так вот бывает, доченька, — тихонько продолжила свой рассказ мамочка.

Сказать, что я была в ужасе от всего услышанного, — это значит ничего не сказать. В моей жизни такого никогда не было, и я даже предположить не могла, что подобное могло случиться с моими близкими. И я была уже не рада тому, что уговорила маму рассказать о её жизни. О таких скелетах в её шкафу я и представить себе не могла…

— Какой ужас… мам… — единственное, что смогла произнести я. — Они что, совсем ненормальные что ли?

— Да, весёлого мало было в моей жизни, особенно тогда, — с какой-то безысходностью продолжила мама. Ей, видимо, нужно было выговориться на эту весьма щекотливую тему. Хранить такое в своей душе столько лет, вероятно, очень тягостно.

— Вот так бывает, доченька! Всё есть, а счастья нет… Один сплошной ужас. Через пару дней я и сбежала. Села в электричку, да и поехала куда глаза глядят, с ребёнком на руках. Сразу поняла, что заходить ни к одним знакомым нельзя. Найдёт быстро, ведь он прокурорский, связей разных много. Потом мне рассказали, что он, как с работы пришёл, а нас дома нет, так с ружьём кинулся искать нас по родным и знакомым, да не нашёл, — мама вновь повеселела и продолжила своё повествование.

— Вот ведь мамкин сыночек, чёрт его дери… Всё сломали, поломали, змеищи поганые такие, да ещё и сынка хотели у меня отобрать… Даже не знаю, как он их не пристрелил тогда… Мне рассказали об этом потом, через несколько лет, — мама продолжала рассуждать, обнажая точки боли своей прожитой жизни.

Вечером, когда мама уснула, я долго сидела на террасе. Виноградные листья тихо шелестели над головой, где-то вдалеке лаяла собака. Я смотрела на тёмное южное небо, на звёзды, которые здесь, вдали от города, были яркими и близкими, и думала.

Столько боли. Столько лет. И всё это мама носила в себе — молча, не жалуясь, не плача. И только сейчас, когда папы не стало, она начала рассказывать. Словно с его смертью разжалась какая-то пружинка внутри неё. Словно она наконец получила право говорить.

А ещё я думала о том, как странно упала рамка. О том, что это не было случайностью. Такие вещи не падают просто так. Мой внутренний цензор, обычно спокойный и рассудительный, вдруг подал голос: что-то здесь не так. Что-то надвигается. Я не могла объяснить это словами, но чувствовала — кожей, сердцем, тем самым тайным органом, который отвечает за предчувствия. Прошлое не умерло. Оно ждёт. И оно готово вернуться.

Я поёжилась, несмотря на тёплый южный вечер, и плотнее закуталась в мамину шаль — ту самую, «Молитву», с серебристыми цветами на тёмно-синем фоне. Завтра я запишу идею для осенней коллекции. Завтра я позвоню Кристине. Завтра всё будет хорошо.

Но сегодня мне почему-то не спалось.

.

Глава 4

Глава 4

Мамин сон или мой рыбный квест.

Как всегда у мамы уже созрели свои новые планы:

- Сходи-ка в магазин доченька, за рыбкой. Сейчас сон видела. Отец твой с удочкой идёт, улыбается. Только рыбы не видно, а мне так рыбки захотелось. Давай-ка, до углового магазина дойди, что у аптеки. Там всегда рыбка была. Трески возьми, а если не будет, так хоть минтай или скумбрию возьми, поняла меня, доченька, - мама, как-то бесшумно проплыла мимо меня и уселась на своё излюбленное место.

Она удивительно как переменилась. Всего лишь пару часов назад она была какой-то совсем другой, совсем не такой как сейчас. Она как будто несла своё ощущение от встречи с папой во сне в эту нашу реальность и была какой-то наполненной и радостной. И заторможенной. Немного медлительной.

А я же была в замешательстве от увиденного и от того, что мне нужно пробежаться по посёлку до магазина у аптеки, а это приличное такое расстояние, да ещё в эту адскую жару. Ведь послеобеденный зной в этих краях ещё никто не отменял.

- Мам, так жарко же, может, я утром схожу в магазин, по холодку, и рыбку завтра приготовим, - я тихонечко простонала свою просьбу. Но мама как взглянет на меня, так от одного её взгляда всё понятно становится. Без вариантов. Хочешь не хочешь, а идти придётся.

- Делать нечего, пошла собираться. Зонтик надо всё же с собой взять, чтобы совсем не зажариться, - так рассуждала я тихонечко, себе под нос, чтобы мама не услышала.

Я быстренько проверила компот, добавила в него сахар, поставила греться чайник и пошла переодеваться. Пока я собиралась, чайник уже закипел. Компотик я отставила в сторонку, пусть под крышкой настоится. Вприпрыжку вынесла маме творожок с ложечкой, чашечку чая с печенькой Чокопай и конфеты Ласточка, что в вазе на столе стояли. Пусть перекусит немного, сил набирается.

- Ну что ты всё суетишься. Иди уже. Ужас, как рыбки хочется, - мама частенько ворчала на меня и порой была в ужасе от моей нерасторопности.

- Твоя сестра уже давно была бы за воротами, на полпути к магазину. А ты вот всё суетишься и суетишься, - уже слышны были нотки раздражения в мамином голосе.

- Компот сварила, мам. Всё, всё, я ушла, - еле слышно произнесла я и быстренько метнулась посмотреть, всё ли я выключила и конечно же взять сумочку и зонтик.

Когда я вышла на улицу, то мама уже стояла у ворот и отпирала замок на калитке. Все ключи от всех замков двора и дома всегда были у неё. И она всегда с особым удовольствием, даже с каким-то пиететом, даже можно сказать как-то ритуально их все запирала и отпирала. Можно было бы даже назвать её ключницей. И это была бы чистая правда. Таким образом она следила за порядком в своём хозяйстве. Ведь теперь она единственная хозяйка всего поместья и без её повеления даже мышь ни одна не проскочит. Я думаю, что это было очень полезно для неё, для её логическо- математических конструкций. Её схемы не менялись и работали исправно многие годы. Дай бог всем в её годы, чтобы голова работала так же чётко и рационально.