Тень за спиной. Степной гамбит

Пролог

Однажды в молодой семье нефтяников родилась необыкновенная девочка — папина любимица. Вокруг неё с самого рождения происходили разные невероятные события, чудеса и приключения.

Но не будем торопиться. История началась очень, очень давно, ещё в советские времена. Обо всём расскажу по порядку.

Всё, что произошло в нашей семье, — поступки родителей и их решения — красной линией пролегло через жизнь каждого из нас. Безграничная папина любовь и безоговорочное принятие любых моих детских шалостей и несовершенств.

И всего лишь один — благой, казалось бы, на первый взгляд — поступок, который изменил ход нашей семейной жизни навсегда. И очень сильно повлиял на наши с мамой отношения. Да и папа вследствие этого необдуманного и некрасивого решения частенько страдал. Мамин бунт был бесконечным, беспощадным и безжалостным.

Я порой сомневалась в папиной адекватности на момент происходящего. И задавалась бесконечным вопросом, на который до сих пор не нашла ответа.

— Папочка, ты разве бессмертен? Зачем и для чего ты так поступил? Ты же прекрасно знал реакцию мамы? Зачем? Зачем? Зачем ты это сделал?

И вот только сейчас, с высоты своих прожитых лет, я понимаю: мама вела себя так не со зла. Я знаю, чем было обосновано её поведение, что ею двигало и что мотивировало. А до сегодняшнего дня это была огромная пропасть непонимания, слёз, обид и огорчений. Причём у всех, не только у меня.

Всего лишь один папин «невинный» проступок на чаше весов всей нашей жизни… И куча боли. Моей боли, папиной боли и огромной маминой боли. Но что сделано, то сделано. И ничего, казалось бы, уже не изменить. Но… невозможное вдруг стало возможным.

Только сейчас, прожив всю свою жизнь на кончике пера как писатель, я осознаю и принимаю: всё, что было сделано, и всё, что случилось с нами, было предрешено и неизбежно. Чтобы проверить на прочность каждого из нас — на Любовь, Верность, Порядочность и Совесть. Путь был очень трудным. Но это был наш путь, наш выбор и наша жизнь.

Самое главное — я поняла причины всех красных линий в судьбе нашей семьи. И от этого мне стало легче принять произошедшее. Зная, почему случилось то или иное событие, я почти избавилась от боли.

В книге описаны реальные истории и события, немного дополненные и изменённые художественным вымыслом. Имена героев изменены.

С благодарностью посвящаю эту книгу маме и папе, сестре своей Милке, тётушке Камилле, а также всем мамам и дочерям, испытывающим сложности в теме принятия.

А теперь — история, с которой всё началось. История одной поездки. История, которая вернула меня в город детства и изменила всё.

Глава 1 По дороге с облаками

— Чёрт подери! Я снова видела этот сон!

Я стояла в пустом тронном зале на чёрно-белом шахматном полу. Высокие своды тонули в непроглядной темноте. Хрустальные люстры сияли холодным, нереальным светом, и их отблески искрами осыпались вниз.

Я замерла на белой клетке, боясь сделать вдох.

Впереди, на возвышении, стоял трон. На нём восседала Белая Королева в расшитом серебром платье, с чуть сдвинутой набок короной. Она смотрела прямо на меня — неотрывно, пугающе спокойно.

А потом по её шее потекла кровь. Тонкой алой струйкой заструилась по бледной коже, пачкая белоснежный шёлк. Медленно, капля за каплей.

Я сделала шаг вперёд, вгляделась в её черты — и оцепенела.

С трона на меня смотрело моё собственное лицо.

Сердце гулко ударило в рёбра, и я рывком села на постели. Ловя ртом воздух. Кошмар отступил, за окном только-только занимался серый рассвет, но липкий страх остался.

Этот сон преследовал меня несколько недель, развиваясь как безумный сериал. Сначала снились только шахматные фигуры — крупные, костяные, мертвенно-холодные. Потом появилась доска, разросшаяся до масштабов бесконечного зала. Затем возник трон. И всегда — она. Белая Королева. Но сегодня сон зашёл слишком далеко: кровь на белом платье и моё лицо.

Я совершенно не понимала, что это значит. И от собственного бессилия злилась ещё сильнее.

Я — деловая женщина. У меня салон, сотрудники, планы и обязательства. Я совершенно не привыкла просыпаться в холодном поту из-за каких-то дурацких видений, но сны не спрашивали разрешения. Они просто приходили. А вскоре к ним добавились звонки.

Номер никогда не определялся. На том конце провода молчали и дышали — тяжело, размеренно. Я раздражённо бросала в трубку «алло», ждала пару секунд и сбрасывала вызов, но каждый раз внутри у меня что-то болезненно сжималось. Сначала я убеждала себя, что это глупая случайность, технический сбой или плохая связь, но анонимные звонки упрямо повторялись.

Настоящая тревога накатила, когда мне стало казаться, будто я повсюду вижу одного и того же человека. Сначала он мелькнул возле салона, затем — на парковке, позже — у моей любимой кофейни. Белобрысый блондин с пугающе знакомым взглядом. Он не пытался подойти или заговорить. Он просто возникал на периферии зрения и бесследно исчезал. Иногда из-за стресса мне казалось, что я его выдумала, но незнакомец появлялся снова и снова, заставляя моё сердце замирать.

Что-то неумолимо надвигалось, но я не понимала, что именно, и упорно не видела связи между снами, звонками и этим преследователем. Как привыкла в бизнесе, я пыталась рассуждать логически: раскладывала факты по полочкам, искала рациональные объяснения, но их просто не было. Оставалось только предчувствие — глухое, вязкое, как степной воздух перед грозой.

Я полежала ещё немного, глядя в серый потолок. За окном постепенно возвращались утренние звуки: где-то далеко шуршали шины редких машин, робко чирикали воробьи.

Заставив себя встать, я умылась, сварила крепкий кофе и подошла к окну. Город просыпался медленно и нехотя. Я сделала глоток, и назойливая память тут же подсунула мне взгляд того блондина — нежный, печальный и до странности знакомый. Где же я его видела? И почему от этой мысли внутри всё болезненно сжималось?

«Прекрати, — жёстко приказала я себе. — Это просто переутомление и расшатанные нервы».

Мои попытки успокоиться прервал телефонный звонок. Звонила мама — ей внезапно нездоровилось. Внутри тут же включился привычный режим контроля: сон, странные звонки и блондин отошли на второй план, уступив место реальной проблеме. Надо было срочно ехать.

Я быстро надела строгий костюм и набрала своего администратора:

— Кристина, я срочно уезжаю к маме на неделю, салон на тебе. Все вопросы с поставщиками и клиентами решай в рабочем порядке, привяжи к процессам моего сына, если понадобится. В случае форс-мажора — звони.

— Хорошо, Кира Кирилловна. Не переживайте. Всё сделаю.

Заверив Кристину, что всё под контролем, я быстро раскидала задачи детям. Сына попросила присмотреть за домом и за ветреной младшей сестрой, а в ответ дочери на моё «я уезжаю» услышала лишь привычно-подростковое, короткое «угу». Главное — все предупреждены.

Сборы заняли не больше десяти минут: лёгкий багаж, документы, зарядка, книга в дорогу. Я механически проверила утюг, заперла окна, закинула сумку на плечо и поехала.

Когда-то давно родители продали квартиру в Элинске и переехали в пригород, в дом с огромным приусадебным хозяйством. Там им было где разгуляться: всё вокруг цвело, плодоносило и дышало заботой. Полив этого великолепия обеспечивался нажатием одной-единственной кнопки, ведь мой папа был настоящим Кулибиным. К любому делу он подходил творчески. Сложные поливочные системы, зернодробилки, инкубаторы и прочие нужные вещи он собирал лично, и всё это работало без единого сбоя. Не просто талант — Талантище! А поскольку неподалёку протекали Волжские каналы, у нас всегда вдоволь водилось и рыбы, и раков. Свежие, пахнущие солнцем овощи и фрукты — всё было своё. Папа обожал рыбалку, знал лучшие места для раколовок и ловко управлялся со своими хитрыми удочками. А мы обожали папу и всё, что он делал.

Господи, как же это было вкусно! Я на мгновение зажмурилась, отчётливо ощутив те забытые ароматы. Перед глазами встала живая картинка: зеленоватые, шевелящие усами раки, горы золотистой жареной рыбы и спелые, тёплые помидоры. Сейчас от того времени остались одни воспоминания — согревающие, родные, но всё же далёкие.

Я тряхнула головой, прогоняя меланхолию, и перевела взгляд на экран телефона. В почте висело непрочитанное письмо от Кристины, моего администратора из салона «Посадские мотивы». Она сообщала, что художник, создающий для нас уникальные авторские шали, прислал новые эскизы. Я открыла вложенные фотографии. Дизайнерские платки выглядели как настоящие живописные полотна: полыхающие алые маки на глухом чёрном шёлке, серебристые лилии на глубоком синем, золотые тяжёлые колосья на ослепительно белом. Каждый платок казался не просто вещью, а маленьким арт-пространством, которое женщина носит на своих плечах.

Я улыбнулась и набросала Кристине быстрый ответ: «Эскизы прекрасны. Покажи их швеям, пусть готовят выкройки. Вернусь через неделю — устроим закрытый показ. Подготовь приглашения для наших постоянных клиенток и сделай анонс в соцсетях».

Мой салон был моей гордостью, моим главным детищем. Местом, где традиционные посадские платки превращались в эксклюзивные авторские наряды для подиумов, киносъёмок и женщин, умеющих ценить подлинную красоту. Здесь я не просто оставалась дочерью своих родителей — здесь я была собой.

Как только машина оставила позади городские окраины, за окном потянулись монотонные пейзажи выжженной степи. Зрелище выглядело суровым и невесёлым: до самого горизонта простирались бурая полынь, редкие седые пряди ковыля да сухие колючки перекати-поля. И всё же в этой пустоте крылось нечто завораживающее. Я всматривалась в окно и ловила себя на мысли, что степь похожа на колоссальное абстрактное полотно. Выжженная охра, серебристая зелень полыни, белёсое от зноя небо — безупречный минимализм, будто художник взял всего три краски и размашисто растянул их до края земли.

Это было красиво, но тревожно. Вокруг царили пугающая пустота и абсолютная тишина — совсем не то, что ранней весной, когда степные просторы оживают и покрываются коврами разноцветных диких тюльпанов. Сейчас же путника встречали лишь удушливый зной и пыль. И в этом безмолвии рождалось странное, мистическое чувство: словно степь знала обо мне гораздо больше, чем я сама. Словно она помнила меня — даже спустя столько лет.

Я достала из сумки старенькую книгу. «Маленький принц». Папа подарил мне её в детстве. Я часто возила её с собой. Не потому что перечитывала. Просто с ней было спокойнее. Как с талисманом.

Я открыла наугад. «Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь».

Я прочитала эту строчку и задумалась. Сколько раз я открывала эту книгу — и каждый раз выпадало именно это место. Странно. Или не странно. Просто книжка знала, что мне нужно.

Папа научил меня играть в шахматы, когда мне было шесть. Мы с братом часто сидели за старой доской, и Федька, конечно, был сильнее. Но иногда я у него выигрывала. Он смеялся, называл меня маленькой королевой и говорил, что однажды я обыграю всех.

Я закрыла книгу и снова подняла взгляд к окну. И в этот миг за стеклом резко пролетела птица — большая, быстрая — и едва не врезалась в стекло. Я испуганно отшатнулась. Сердце сжало дурное предчувствие. Это было как предупреждение. Как знак.

А следом по салону прокатился ропот. Наш микроавтобус вдруг зачихал, закашлял, задымился и остановился.

— Господи! Что случилось? Ужас какой! — загудели люди. — Откройте, пожалуйста, скорее двери, мы выйдем!

Запах гари пополз по салону. Люди закашляли, прикрывая лица платками и воротниками. Водители открыли двери и пошли осматривать дымящийся микроавтобус.

Нас высадили на обочину. После прохлады кондиционера улица встретила настоящим адским пеклом. Огненные волны раскалённого воздуха обрушились на плечи, обжигая лёгкие при каждом вдохе. Водители, ругаясь, полезли под дымящийся капот, а я нервно ходила взад-вперёд по растрескавшемуся асфальту, не понимая, что делать дальше посреди этого пылающего безмолвия.

И тут позвонила мама. Потом ещё раз. И ещё. Я не успевала ответить — она сбрасывала и набирала снова.

— Кира! Ну где ты?! Я уже такси хотела вызывать! У тебя всё в порядке? Ты едешь? Почему так долго?

— Мамочка, всё хорошо. Автобус сломался. Мы уже едем. Не волнуйся.

— Как сломался?! Где ты? Я сейчас вызову такси!

— Не надо такси. Всё уже починили. Я наберу, когда буду подъезжать.

Она ещё что-то говорила — быстро, сбивчиво, — потом вздохнула и отключилась. А я ещё пару минут смотрела на погасший экран. Возраст. Беспокойство. Любовь. Всё вместе.

Ропот среди пассажиров усиливался. Беспокойство нарастало. Солнце поднималось к зениту, безжалостно выжигая безоблачное небо. Водители по локоть увязли в дымящемся нутре открытого капота, и по их хмурым, чёрным от копоти лицам становилось ясно: сами они не справятся. Нужен эвакуатор. Но помощи ждать было неоткуда — степная дорога оставалась пугающе пустынной, ни встречных машин, ни случайных попуток.

Минуты тянулись как резина. Кто-то из пассажиров догадался раскрыть зонт, спасаясь от палящих лучей. Идея мгновенно разлетелась по обочине, и вскоре мы превратились в крошечный, нелепый островок фальшивой тени посреди пылающей степи. Но даже под куполами нейлона жара стояла невыносимая. Пожилая женщина с тяжёлым вздохом опустилась прямо на свой чемодан, вяло обмахиваясь свёрнутой газетой. Рядом молодая мама испуганно прикрывала ребёнка панамкой, пытаясь напоить его тёплой водой из пластиковой бутылки. А мужчина в измятом деловом костюме то и дело нервно смотрел на дорогие часы и грязно ругался сквозь зубы. Ситуация становилась критической.

Я отошла в сторонку, закрыла глаза и взмолилась. Отчаянно. Всем сердцем. О спасении от этой испепеляющей жары. О малыше, которому опасно находиться в таком пекле. О транспорте. О том, что если помощь не придёт быстро, мы просто погибнем под открытым небом. Это была не просьба — это был крик души. Тихий, беззвучный, но такой силы, что у меня самой перехватило дыхание.

И тут я заметила. Сначала одно, едва заметное, почти прозрачное облачко. Потом второе. Потом ещё и ещё. По небу поплыли кисейные облачка. Такие тонкие, местами совсем прозрачные. Они плыли строем, в один ряд, как солдатики. Перемещались друг за другом и закрывали собой палящее солнце. А следом за ними небо стало затягиваться лёгкой облачностью. Не грозовой, не тёмной, а спасительной, смягчающей свет.

Я улыбнулась. Но где-то глубоко внутри, под этой улыбкой, шевельнулось странное чувство. Я ведь просила всего одно облачко. Одно маленькое. А пришло небо.

Я с детства умела договариваться с погодой. Стоило очень сильно захотеть дождь — и он приходил. Стоило попросить солнце — и тучи расступались. Раньше я списывала это на совпадения, но сейчас, посреди мёртвой степи, это казалось чем-то большим. Наверное, это семейное. Надо будет обязательно спросить у мамы.

— Смотрите! Автобус! — вывел меня из оцепенения чей-то радостный возглас.

На горизонте действительно маревом дрожал силуэт большого рейсового автобуса. Он плавно притормозил у обочины. Наш водитель коротко переговорил с коллегой, и уже через минуту нас начали пересаживать. Пассажиры оживились, помогая друг другу закидывать сумки в багажное отделение и торопливо забираясь внутрь. Спасительная прохлада работающего кондиционера мгновенно вернула всех к жизни. Зашуршали шины, автобус тронулся, и люди в салоне наконец-то облегчённо выдохнули. Дорога продолжалась.

Я снова подняла глаза к небу и поблагодарила. От всей души. За всех нас. Благодарю! Благодарю! Благодарю!

Но мысль осталась. Тонкая, как те облака. Что, если это не простое совпадение? Что, если кто-то услышал меня и ответил? И что, если этот кто-то всё ещё где-то рядом?

И вот, преодолев такие сложности, через пару часов я была уже у мамы. Мы обнимались, завтракали, обменивались подарками и говорили, говорили, говорили. Так было тепло и радостно на душе. Мамочка была рядом, вполне хорошо выглядела, была бодра и весела. Какое счастье!

Потом, после нашей бурной встречи, мама пошла отдыхать, а я стала разбирать вещи и готовить обед. Но даже нарезая овощи и помешивая суп, я то и дело возвращалась мыслями к той поломке посреди степи. К запаху гари. К панике в салоне. К облачкам, которые пришли, когда надежда уже почти исчезла.

Что-то было в этом происшествии. Не просто случайность. Словно кто-то проверял меня. Или предупреждал. Мой внутренний барометр тихонько зашевелился где-то глубоко внутри и замер в ожидании.

Я встряхнула головой. Хватит. Я у мамы. Всё хорошо. Всё позади.

И всё же на душе было неспокойно. Но я знала: в папином доме мне станет легче. Здесь я всегда чувствовала себя спокойнее. Эти стены, этот сад, этот воздух — всё было пропитано его присутствием. Даже сейчас, спустя столько лет, я ощущала его защиту.

Но почему-то мне не спалось в эту ночь.

Я лежала и смотрела в потолок. За открытым окном расстилалась степь — огромная, затаившаяся, чужая. Мне снова вспомнилась строчка из отцовского «Маленького принца»: «Зорко одно лишь сердце». Раньше эта фраза казалась мне красивой сказкой, но теперь её глубокий, пугающий смысл только начинал до меня доходить.

А в доме было тихо. Только половицы иногда вздыхали, остывая после жаркого дня.

И где-то в этой тишине мне почудилось, что я не одна.

Половица скрипнула. Или показалось.

Я не стала оборачиваться.

Глава 2 Почти детективная история

Дни плавно перетекали один в другой, заполненные долгими разговорами и смехом. И вот, когда в очередной раз мы устроились пить чай на террасе, в густой тени виноградных лоз, мама вдруг решила рассказать о своей молодости. О том, как они впервые встретились с папой.

Почувствовав важность момента, я незаметно активировала диктофон. Экран погас, телефон остался лежать на столе дисплеем вниз — абсолютно бесшумный, скрытый свидетель. Я собирала эти записи уже несколько лет: случайные обрывки воспоминаний, старые семейные байки, мелодии её собственного сочинения. Я верила, что когда-нибудь этот материал превратится в книгу. Или просто останется в семье как живой голос, который можно будет включить, когда мамы не станет.

В минуты таких откровений она преображалась. В ней просыпался удивительный, магнетический артистизм. Мама то сыпала едкими шутками, то принималась негромко напевать свои песни — необычайно красивые, с тягучей степной мелодикой. Но стоило мне едва заметно потянуться к телефону, как её внутренняя сигнализация мгновенно срабатывала. Она не видела экран. Она чувствовала.

— Нет, нет! Не смей меня записывать! — резко оборвала она саму себя.

В её глазах мелькнул странный, почти панический страх. Мама тут же поднялась и быстрыми шагами ушла в дом, спасаясь в полумраке гостиной. Там она привычно забилась в своё любимое кресло и упрямо замолчала, словно захлопнула шкатулку с тайнами.

Я взяла телефон и пошла следом, тихо ступая по прохладному паркету.

— Ну мам, ну не обижайся. Давай, рассказывай дальше, — я устроилась на подлокотнике соседнего кресла, готовая терпеливо убаюкивать её бдительность, лишь бы продвинуться чуть дальше по этой карте чужого прошлого.

В этот раз мама действительно ничего не заметила. Цифровой индикатор диктофона беззвучно отсчитывал секунды, и я почувствовала мимолётный, едва уловимый укол совести. Впрочем, я тут же оправдала себя: эта запись нужна нам всем. Мне, сестре, будущим внукам. Это была моя попытка спасти семейную память, которая так безжалостно стирается с годами.

А мама, поддавшись воспоминаниям, продолжала свой рассказ:

— Знаешь, ведь на момент встречи с твоим отцом я уже была замужем, — на её губах промелькнула слабая, загадочная улыбка.

— Да? Не может быть, — я подыграла ей, тоже улыбнувшись. — И как же тебя угораздило?

Я поддерживала беседу, хотя давно знала ключевые факты её биографии. Но я готова была слушать эту историю бесконечно. Мама никогда не повторялась: каждый раз один и тот же сюжет обрастал новыми, противоречивыми деталями и странными эмоциями. Словно она пыталась заново переписать собственное прошлое.

В гостиной было прохладно. На плечах у мамы лежала её любимая шаль из тонкой шерсти — с крупными, расходящимися по кругу цветами, напоминающими ритуальный хоровод. Это была знаменитая «Молитва». Я отлично помнила эту серию: мы успешно продавали её в «Посадских мотивах» несколько лет назад. Но мамин экземпляр был уникальным, коллекционным — глухой тёмно-синий фон и серебристо-серые бутоны, отливавшие металлом. В полумраке комнаты ткань смотрелась как лунный свет, упавший на ночное небо. Наброшенная на плечи, шаль казалась живой, колышущейся тенью, которая бережно охраняла мамины секреты.

Я смотрела на эту шаль, и в моей голове параллельно маминому голосу уже выстраивался новый коммерческий проект. Из таких платков, если взять самые тёмные, глубокие тона, можно создать потрясающие меховые манто. Или укороченные болеро с благородной меховой окантовкой. Наглухо тёмная шерсть, серебристая норка — и никаких лишних украшений, только сложный рисунок крупных цветов, визуально перетекающий с ткани на ворс. Для осенней премиум-коллекции это было идеальное решение. Я сделала мысленную пометку: записать концепт и отправить Кристине в салон, как только появится сеть.

— Он был юристом и работал в прокуратуре, — продолжала мама, и её мимолётная улыбка окончательно погасла. — Молодой, статный, перспективный. Весёлый был… Ох, как же сильно я его любила. Правда, жили мы в одном доме с его семьёй: его матерью и незамужней сестрой.

В этот момент выражение её лица резко изменилось, потемнело, словно на него упала физическая тень от безрадостных воспоминаний. Тонкие пальцы сильнее сжали края шерстяной «Молитвы».

— Две гадюки. Настоящие змеиные головы, — в мамином голосе прорезалось такое негодование, что мне стало не по себе. Было заметно, как до предела напряглось её тело, как одеревенела спина. — Когда муж был дома, они буквально щебетали вокруг меня, изображали святых. Но стоило ему уйти на службу, начиналось бесконечное шипение. Пакостили за спиной, а ему потом выдавали перевёрнутую с ног на голову ложь. Наплетут с три короба, и он возвращался домой уже чужим. Начинал обижаться на меня. А эти злыдни продолжали плести свои интриги, день за днём, методично уничтожая наш брак.

— Я и в родительской семье чужой была. Там меня тоже не слишком-то жаловали. Но это отдельная история, дочка, — добавила мама тихо, и я почувствовала, какая боль спрятана в этих словах.

Мама замолчала, уставившись в одну точку на полу. Нахлынувшее прошлое явно душило её.

— Я столько натерпелась от этих поганок. Вот где всё человеческое зло приютилось, — вдруг произнесла она каким-то мёртвым, тихим, абсолютно непривычным для неё голосом, от которого у меня по коже побежали мурашки. — Да чтоб места этим змеищам в раю не хватило! — выплюнула она с застарелой, зловещей досадой.

На её лице промелькнула пугающая судорога — запоздалое негодование исказило губы в страшной усмешке. В прохладной гостиной мгновенно стало неуютно. На журнальном столике у окна лежала закрытая шахматная доска. Папа когда-то учил меня играть на ней. Казалось, будто кто-то чужой совсем недавно хотел начать партию, бережно приготовил поле, но так и не решился открыть крышку. Я скользнула по полированному дереву взглядом и поспешно отвела глаза.

И ровно в этот самый момент в соседней комнате что-то с грохотом рухнуло.

Я отчётливо вздрогнула. Мама осеклась на полуслове и медленно повернула голову на звук. Удар был гулким, тяжёлым — так падает не книга и не диванная подушка. Так падает вещь, которая неподвижно стояла на своём месте годами и вдруг решила сорваться именно сейчас, подчиняясь какому-то невидимому, пугающему сигналу.

— Что это? — спросила я, чувствуя, как холодеют пальцы.

— Не знаю, — мама равнодушно пожала плечами. — Наверное, карниз. Или оконная рама. Дом старый, тут всё на честном слове держится.

Я поднялась с кресла и заглянула в соседнюю комнату. На полу, возле старого комода, лежала массивная деревянная рамка с семейной фотографией — той самой, где мы были запечатлены все вместе: папа, мама, я, брат Фёдор и сестра Мила. Этот снимок стоял на комоде десятилетиями, к нему никто не прикасался. И вот — он упал. Удивительно, но толстое стекло не разбилось. Портрет просто лежал на паркете лицом вверх, и мы из своего благополучного прошлого смотрели прямо на меня сегодняшнюю.