– Чем ты раньше занимался?
– Квантами.
– То есть? – переспросил Забивала.
Я попробовал отговориться:
– Разные проекты. Твердотельные фотонные устройства. Преобразования Фурье, жидкостный ЯМР.
– Преобразования Фурье?
– Система уравнений, позволяющая перевести волновую функцию в визуальную форму.
Взгляд Забивалы напрягся. Он повторил очень медленно, подчеркивая каждое слово:
– Чем занимался ты, конкретно?
– Компьютерами, – признался я. – Мы работали с компьютерами. Квантовые вычисления до шестнадцати кубитов. Мы сотрудничали со стартаповой командой молодежи. Те были прикладники, а я занимался теорией.
– А прикладной частью кто?
– Мой друг Стюарт. Он интересовался задачами динамического моделирования. Как упаковать в поверхности побольше полигонов при передаче объема на плоскости.
– И что получилось?
– Мы на порядок величины увеличили точность моделирования, но наткнулись на ограничение вычислительной мощности системы. Под конец мы с помощью преобразований Фурье переводили волновые кривые в визуальную форму.
– Волны в изображение?
– Угу.
– Зачем?
– Для меня это было вызовом. Убедиться, что такое возможно. У других имелись более существенные причины.
– Например?
– Пробить предел полигонного бюджета системы. Для эффективной передачи объема. Стюарт занимался усовершенствованием железа. Проектированием. Организацией собственной фирмы. На самом деле таким вещам всегда находится применение.
– Получилось?
– С фирмой? Да, она сейчас базируется в Индиане.
– Нет, с компьютером.
– Ах, ты об этом. В некотором роде. Мы достигли шестнадцатикубитного когерентного состояния, а для его расшифровки использовали ядерный резонанс.
– Почему же «в некотором роде»? Значит, не получилось?
– Нет, система работала – определенно, работала, – сказал я. – Даже когда ее отключали.
* * *
Два дня, пока Сатвик налаживал световой сигнал, я возился с ящиком.
Забивала доставил лягушек в субботу. Мы отделили здоровых от больных, здоровых от уродцев.
– Что это с ними? – спросил Сатвик.
– Загрязнение.
Одна лягушка походила на паука – из задней части торчали кривые суставчатые лапки. Когда Сатвик взял ее в руки, лапки задергались. Одна судорожно распрямилась.
– Загрязнение так действует?
– Да – на земноводных. Чем сложнее организм, тем многообразнее воздействие. Земноводные – очень сложные организмы.
– Бедолаги! – Сатвик отбросил лягушку, и она шумно плюхнулась в другой аквариум.
Джой работала рядом, в своей лаборатории. Заслышав наши голоса, она вышла в коридор.
– Трудишься по выходным? – спросил, увидев ее в дверях, Сатвик.
– Обычно по выходным здесь тихо, – ответила она. – Я провожу самые тонкие опыты, когда никого нет. А вы? Вы теперь все вместе работаете?
– Главный у нас Эрик, – возразил Сатвик. – Я просто немножко помогаю.
– А, значит, за пропавшие выходные в ответе Эрик? – Она вошла в лабораторию, ориентируясь на голос Сатвика и нащупывая пальцами стену.
– Похоже на то, – признал я. И вбил последний гвоздь в угловой стык. Конструкция получилась хлипкая, фанерный ящик в два квадратных фута с маленькой лампочкой на проводе – ради нее пришлось разорить ночник в доме Сатвика.
– Я слышала, ты отсюда уходишь? – обратилась ко мне Джой.
Неловкий момент. Забивала оторвался от своих аквариумов.
– Пока не ушел, – ответил я.
– Так чем же вы заняты? – спросила Джой.
В ответ на взгляд Сатвика я кивнул.
И Сатвик объяснил, как умел только Сатвик. Она поморгала пустыми глазами. И осталась.
Забивале мы отвели роль контролера.
– Опыт проведем в реальном времени, – сказал я ему. – Без записи с датчиков, только с лампочкой-индикатором в ящике. Когда я скажу, встанешь здесь и будешь следить за сигналом. Вспышка означает, что датчик обнаружил электрон. Понимаешь?
– Да, понятно, – протянул Забивала.