– Как такое может быть, впервые встречаю подобное.
– Вы знали, на что идете.
– Нет, между прочим, – вмешивается полноватый парень, – пробовал на вашем сайте найти фотографии, есть только вагона-ресторана и мест в Сапсане…
– Нам же ехать девять часов, – с грустцой добавляет девушка, сидящая около меня.
Проводница тяжело вздыхает:
– В этом году такое впервые. А что поделать? Узбеки зимой заморозили сто семьдесят вагонов – десять составов. Поездов не хватает.
Таджик смотрит впереди себя. А может, он и узбек? Все они на одно лицо…
– Как заморозили? – спрашиваю.
– А вот так! Зимой поезда надо отапливать… трубы и полопались…
– Так это же зимой было… И вообще, причём тут узбеки?
– А кто у нас работает?
– Не знаю… А кто ими руководит?
Проводница не отвечает, завершает проверять билеты.
– Скажите, а окна открываются? – это девушка, сидящая около меня.
– Сейчас поезд скорость наберёт, наверное, кондиционер заработает, – туманно отвечает проводница.
– Как теперь спать? – вздыхает всё та же девушка.
Полноватый парень кивает на другую девушку с моей полки, та, заняв витиеватую позу, засыпает.
– Она врач, – поясняет ее подруга, – ночами дежурит – так что может спать в любой ситуации и в любом положении…
Поезд набирает скорость, духота не сходит. Таджик выходит из купе, возвращается с горячим чаем в стакане с фирменным подстаканником. Выхожу покурить в тамбур (там, где раньше в стену была встроена пепельница – теперь наклейка с перечеркнутой сигаретой, которую все игнорируют). В тамбуре уже курят и что-то обсуждают трое ребят, объясняясь, оперируют русским и английским языком – интернационал, студенты по обмену, интеллигенция…
Возвращаюсь в купе. Идёт живое обсуждение зеркал, участвуют все, кроме таджика и спящей в странной позе йога девушки.
– Или мы как в передаче. «За стеклом». И большой брат сейчас наблюдает за стримом, – видимо, выдвигает уже не первое предположение девушка, сидящая около меня.
– Ага, – подхватывает полноватый парень, – и как доберёмся до Питера, начнётся второй тур, отцепят вагон, пассажиров распределят по восемь человек в купе и поедем обратно в Москву.
Почти все нервно смеются.
– А мне кажется, – говорю я, сам думая, чем бы закрыть впивающуюся в бок лестницу, – что зеркала для того, чтобы мы видели, какими вошли и какими выйдем после…
– А я бы даже поспала, – говорит черноволосая девушка, – если бы было, что положить под голову…
Таджик тянется на багажную полку, достаёт оттуда пакет с одеялом, протягивает девушке.
– Спасибо большое…
В купе молчание, у таджика заканчивается чай, он выходит и возвращается с новым полным стаканом в подстаканнике. Душно – спина и подмышки в поту…
Едем, разговаривая и как-то нервно шутя, час, другой, третий. Таджик молчит, девушка-врач (инфекционист, о чём нам сообщила её черноволосая подруга) спит. Народ всё чаще топает по коридору в сторону проводницы…
Проводница заходит, просит помочь Славу (уже успели познакомиться) помочь. Они открывают в коридоре все окна. Становится свежее.
Хожу курить. В тамбуре интернационал распивает пиво. Из подслушанных разговоров узнаю, что они – русский, немец и узбек. Немец на ломаном русском рассказывает товарищам впечатления о какой-то стране:
– Они животные, – акцентом выделяется звук «ТН», – я на площате фотографировал, ко мне попрасили закурить, я сказал, что не курю – а мне дали этого, как по-русски? Бзды!
В коридоре мужик у открытого окна говорит меланхолично:
– Сейчас ехали, лось стоял – килограммов на четыреста…
Понимающе киваю, возвращаюсь в купе. Ближайшая соседка по месту рассказывает:
– А я как-то в купе ехала три дня и две ночи. Тоже не спали. Место на верхней полке было у тучного такого мужика – он пришёл и заявил: «Обычно я раздаю соседям беруши, но сегодня забыл купить. Сейчас я пойду в ресторан, вы пока спите. Ночью приду сильно пьяный и буду храпеть». И он сдержал обещание.
Инфекционист, услышав смех, просыпается и на нас всех рассеяно смотрит.
– А столбняк – это инфекция? – спрашивает моя соседка. – Меня просто как-то медвежонок в заповеднике укусил…
Инфекционист занимает новую сложно выполнимую позу и засыпает.
Дремлю сидя – видятся мимолётные сны о тюрьме и переполненной камере… Просыпаюсь в ужасе.
В курилке интернационал пьян и по пояс гол. Узбек рассматривает волосатую грудь немца:
– У нас тут редко растут волосы, – говорит он немцу на русском без акцента, – если переводить с узбекского, то мы их называем «борода ангела». Все женщины были бы твоими…
Мужик у открытого окна в коридоре всё так же меланхолично делится своим очередным наблюдением:
– Сейчас проехали деревья, выглядит, будто они растут вверх ногами. Красиво…
Понимающе киваю, возвращаясь на место.
Сильно хочется спать, глаза слипаются.
– Смотрите, – ровно и спокойно говорит моя соседка, – туман и рассвет. И месяц…
– Месяц нам ещё ехать, – устало комментирует таджик. Впервые за всю поездку.
Молчим, только стук колёс по рельсам. Вид из окна чудесен. По полю разлит туман, на горизонте тонкий ореол света излучает восходящее солнце, в небе завис жёлтый серп изрешечённого кратерами перевёрнутого месяца… В купе становится очень тихо, из открытых в коридоре окон проникает ветер.
Моя соседка спит – её голова опускается мне на плечо. Спит, сложив ноги на сидении по-турецки. Упругие загорелые ноги с тоненькими редкими волосиками у щиколоток, белым свежим резцом чуть выше правой коленки, с паутинкой вен, просвечивающихся через тонкую кожу на внутренней стороне бёдер. Штанины узких шортиков от ёрзанья на сидении слегка задраны – она не заметила и не успела поправить. Её небольшая грудь вздымается на каждом спокойном вздохе, сквозь маечку едва заметно выступают соски. Аромат волос кружит сонную голову, подступает возбуждение.