Может, кофе?

Я стояла на танцполе, зажатая со всех сторон, и не понимала, стою ли я сама или толпа держит меня в воздухе. Ноги мне оттоптали в самом начале, честно говоря, еще в очереди на вход. И я боялась увидеть, во что превратились мои новые дорогущие замшевые сапоги. Мне было тесно, неудобно и некомфортно. Я злилась, и еле подавляла в себе желание стукнуть девушку, стоявшую впереди меня и постоянно вертевшую своей головой с прической в виде полуметрового начеса. Я сделала очередной глубокий вдох и… И так и замерла. Заиграла музыка. Галдеж в зале стих. Наверное… По крайней мере музыка его точно перекрыла… Один за другим на сцену вышли барабанщик, гитарист, басист и клавишник. Они заняли свои места. Теперь зал неистово визжал и свистел, но когда вышел Илмари Саволайнен… Ты думаешь, наверное, что я скажу сейчас, что зал просто взорвался и закатился в истерике. Наверное, так и было. Но я не помню. Я в тот момент, кажется, потеряла способность слышать и чувствовать. Меня не волновало больше, что мне неудобно стоять, что девушка впереди скачет, как сумасшедшая, по моим ногам. Я не слышала криков толпы. Я просто смотрела на сцену и видела его. И не верила, что он, такой же, каким я видела его пару дней назад в каком-то интервью в Интернете, теперь стоит от меня не больше, чем в пяти метрах. Да, в пяти метрах. Я прорвалась в первые ряды. Хотя знакомые предупреждали меня, что у сцены на концертах обычно творится невесть что, можно получить травму или потерять сознание, мне было все равно… Ведь ОН пел…

Он пел. А я слышала этот прекрасный бархатный голос, с которым столько месяцев не расставалась, который спасал меня все это время, теперь вживую, и плакала. Я повторяла слова всех песен, строчку за строчкой наизусть, и улыбалась. Вот так, с улыбкой и в слезах, я чувствовала, что со мной происходят странные вещи, что мои эмоции зашкаливают. Но я не могла вместе со всеми прыгать и кричать, я могла только не шевелиться и не отрывать от Илмари Саволайнена взгляд. Я испытывала чувство благодарности. Эта музыка и его голос проникали сквозь кожу в мою кровь и растекались дурманящим теплом по всему телу. Я ощущала, что все внутри меня меняется. Мой разум рисовал мне цели и пути достижения. Я чувствовала силы и стремление изменить свой мир. И мир вокруг меня, желательно, тоже.

Последняя песня вызвало во мне ужасное чувство опустошенности. Я не хотела, чтобы это заканчивалось. Я готова была стоять так вечно. Слезы закапали сильнее. И чувство растерянности полностью охватило меня, когда Илмари попрощался, и группа ушла со сцены. Я стояла на месте. Люди выходили из зала. Я явно мешалась им на пути. Меня толкали, а я только лишь продолжала смотреть на опустевшую сцену.

– Девушка, ну, может быть, вы развернетесь? – услышала я мужской голос и не сразу поняла, что парень стоит прямо около меня. Он взял меня под руку и потащил к выходу.

– Тебя же здесь затопчут, – он перешел на «ты» и не желал униматься.

А я не желала смириться с тем, что концерт окончен. С тем, что этим потрясающим чувствам, переполнявшим меня, суждено было жить только полтора часа. Сколько, интересно, будет длиться тоска от того, что все закончилось?

Я в полном безразличии отстояла огромную очередь в гардероб, не отвечая ни на одну из реплик парня. Все это время он находился рядом. Любезно помог мне надеть и даже застегнуть пальто и двинулся со мной на улицу. Было прохладно.

– Тебя проводить? Ты где остановилась? – спрашивал он. И я, наконец, подняла глаза. Решила узнать, как выглядит человек, который так навязчиво пытается докучать мне своей болтовней. И с удивлением отметила, что это был мой сосед из поезда.

– Это ты?

Мальчик явно засмущался, но он понял, о чем я. Он узнал меня. Оказалось, он тоже приехал на концерт из Питера, тоже один, без знакомых и друзей. Остановился в соседнем от меня отеле. Он не мог справиться с эмоциями и, размахивая руками, почти кричал на всю улицу, полную разбредавшихся в разные стороны фанатов:

– Ты слышала? Ты это слышала? Ты почувствовала? Ты почувствовала эту бешеную энергетику? Илмари Саволайнен безумно талантлив и харизматичен! Да ты любую песню возьми. Он сам все тексты написал, и всю музыку тоже. Посмотри, сколько смысла в себе несет его творчество! Я именно благодаря ему взял в руки гитару, и не представляю жизни без нее теперь! Я хочу стать таким же великим как он! Кстати, ты не хочешь зайти ко мне? Я мог бы тебе сыграть.

– Ты что, с собой гитару привез?

– Я же только что сказал, что не представляю жизни без нее. Ты меня слушала?

Мы подошли к его отелю, мой был в следующем здании. Я не хотела оставаться одна и согласилась. Мальчика звали Паша. У него было немного коньяка из финского алкомаркета и банка колы из мини-бара, мы выпили за знакомство и за то, чтобы снова оказаться на концерте группы. Паша наигрывал на гитаре мелодии «WHY», но отказывался петь. И петь пришлось мне. И, странно, но у меня хорошо получалось. Потом он начал играть совершенно не знакомую мне мелодию, и я развела руками.

– Что это за песня?

– Ты ее не знаешь.

Он начал петь тихонько, стесняясь. Это была одна из песен, которые он сочинил сам. Я сидела молча, пока он пел. Потом встала и достала блокнот из сумки. Я пробежалась глазами по тексту, который набросала в поезде.

– Как ты думаешь, можно для этого что-то придумать?

Паша дважды внимательно перечитал стихи. Он начал подбирать мелодию. Он играл одну из своих собственных. Я запела. И это было настолько великолепно! У меня внутри все переворачивалось от потрясающего чувства, что мы создаем что-то новое. И это новое несет в себе смысл. Несет в себе чувства. Мы оба вкладываем частичку себя, и вот уже есть песня!

Паша не отпускал меня. Мы столько говорили и никак не могли замолчать. Мы говорили, он играл, мы пели, мы пили… И я уснула на его кровати. С ним рядом.

Утром мы обсудили обратную дорогу. Оказалось, что мы снова едем в одном поезде. Правда, в разных вагонах. Я выписалась из своего отеля, забрала вещи, мы пообедали в кафе и отправились на вокзал.

Я ехала в поезде, снова у окна, снова с плеером в ушах. И с улыбкой на лице, которую, как бы я ни старалась, никак не получалось скрыть.

В Петербурге на вокзале мы разошлись. Но ненадолго. Уже через неделю я переехала к Паше. Он жил один в своей квартире, подаренной родителями на восемнадцатилетие.

Нас тянуло друг к другу. Нас тянуло с непреодолимой силой. Мы занимались любовью днями напролет и придумывали тексты прямо в постели. Он голый бросался к гитаре и начинал подбирать мелодию. Обоих уволили с работы за прогулы, но это нас мало волновало.

Это были сумасшедшие пару месяцев. Если бы мы пригласили кого-то в гости, этот кто-то ужаснулся бы, увидев незаправленную кровать с рваной грязной простыней и разбросанными по полу подушками, пепел от сигарет везде, где только можно, пыль во всех углах, горы коробок из-под пиццы и прочей ерунды на кухонном столе…

В общем, месяца через два мы, наконец-то, пришли в себя. Я потихоньку приводила дом в порядок, разгребала завалы мусора, штопала постельное белье, стирала, подметала, намывала… Позже устроилась на работу. В другой магазин. Недалеко от своего нового дома. Паша с этим делом не торопился. Сказал, что в курьерскую компанию он точно больше ни ногой, потому что осознал, что его предназначение в чем-то более духовном и высоком. Он сидел дома целыми днями и доводил до ума весь материал, который мы создали. У нас было девять черновых песен. По вечерам, точнее по ночам, я работала над текстами, постоянно вычеркивая строчку за строчкой и вырисовывая что-то иное. Паша шлифовал музыку. Она должна была быть идеальной. Но каждый раз, когда мы репетировали, и я пела, было очевидно несовпадение музыки и текста. Что-то шло неверно, и Паша потихоньку впадал в депрессию. Я пыталась успокоить его, поддержать, как могла. Он научил меня основам игры на гитаре. И я, пользуясь своими новыми знаниями и интуицией, старалась подсказать ему, что же именно не так. Я полагалась на свои ощущения, а он орал на меня, что я не профессионал, и нечего мне лезть. Ничего не помогало.

Однажды вечером я высказала новое предположение.

– Паша, а ты не думаешь, что песни звучат так из-за того, что у нас отсутствуют другие инструменты? Кроме гитары?

В ответ я встретила удрученный взгляд.

– Ты слышала акустические версии песен «WHY»?

– Конечно, да…

– По-твоему, они неполноценны?

– Конечно, нет…

– А наша музыка неполноценна. Она должна быть идеальной, даже если основана на одной лишь гитаре. Гитаре и голосе. И больше ничего не нужно. Если музыка неполноценна так, то она не будет лучше, если добавить барабан.

– Но ведь, в любом случае, когда мы дойдем до записи, это будет совсем другое дело. Нам нужно будет что-то, кроме…

– Мы не дойдем ни до какой записи, пока у нас не будет готовых песен. Готовых. Полностью. Неужели ты этого не понимаешь?

– Понимаю.

Я считала, что править тексты больше не было никакого смысла. Эту работу по совершенствованию можно проводить бесконечно. Но никто никогда не ответит на вопрос, как должно быть правильно. Петь… Паша научил меня нотам, а слух и голос, как неожиданно выяснилось, у меня от природы были. Наверное, в детстве мне стоило посещать музыкальную школу. Музыка… Паша играл днями и ночами напролет. Несколько раз соседи вызывали полицию, и нам доставалось за нарушение общественного порядка. Но это дела не меняло. И ничему нас не учило. В конце концов, соседи смирились. Или съехали. Я точно не уверена, как было на самом деле.

Мой парень впадал все в более глубокую депрессию. Ему становилось все хуже и хуже с каждым днем. Я старалась, как могла, ободрить его и поддержать. А когда поняла, что только лишь утешающими словами делу не помочь, начала настаивать на том, чтобы решать конкретные задачи. Но он отказывался приводить людей в группу, пока песни не будут готовы полностью. По той же самой причине он отказывался искать студию звукозаписи, которая взялась бы за нас, хотя у него были какие-то знакомства в этой сфере.

Мы начали периодически ругаться.

– Ты понимаешь, что группа, это единый организм? Ты понимаешь, что нельзя просто вручить горстке людей, которые не знают друг друга, свой материал и приказать: «Играйте!», ты понимаешь, что так нельзя? Наша будущая группа – это наши творческие партнеры. Мы должны советоваться с ними, мы должны считаться с ними, мы должны учитывать их мнение!

– С каких это пор ты стала специалистом в музыке?! Не смей меня учить, что и как делать! Тем более, в моем собственном доме!

Один раз я вернулась с работы пораньше. Голова сильно разболелась, обезболивающее из рабочей аптечки не помогло, и меня отпустили домой. И… В тот день я застала Пашу в нашей постели с какой-то крашеной дрянью. Она запачкала своей кислотно-розовой помадой всю мою наволочку. Уж не знаю, душил он ее подушкой или она, изголодавшись, ее облизывала, или еще что… Крашеная дрянь быстренько оделась и ушла, пока я сидела на кухне в состоянии шока. Я не кричала, не ругалась, я сидела молча и ждала. Наверное, я ждала объяснений. Дверь за девушкой закрылась, и Паша пришел ко мне на кухню. Как ни в чем не бывало, он закурил и поинтересовался, как прошел мой день и почему я так рано вернулась. Я подняла на него глаза, полные слез.

– Ты издеваешься? Ты ничего не хочешь мне сказать?

– Что говорить? Ты сама все видела. Или мне выдумать какую-нибудь неправдоподобную историю, и ты сделаешь вид, что веришь в нее?

Такого ответа я не ожидала, и, честно, не знала, как реагировать. Паша, сильно затянувшись, нагнулся и выпустил дым мне в лицо.

Я закашлялась. Наверное, больше от изумления, чем от дыма.

– Мне не хватает вдохновения, понятно тебе?

– Вдохновения?! Вдохновения тебе не хватает?! – меня очень разозлили его слова, – Может, на работу устроишься и оттуда почерпнешь вдохновение? Или ты думаешь, что я возле тебя вечность сидеть буду и не денусь никуда?! «Принеси-подай-унеси-помой-дай денег»?!

Я вскочила со стула, но Паша схватил меня за руку и усадил обратно резким грубым движением. Я открыла рот и тут же получила пощечину.

– Ты будешь со мной столько, сколько нужно. Ты будешь делать то, что я скажу. И ты никуда не денешься, – он процедил это сквозь зубы, затушил сигарету о пепельницу, а окурок бросил на пол.

– Приберись здесь, – сказал он мне, уходя в комнату, – И посуду вымой, мы с Анжелой обедали.

«Ха!» – подумала я, – «С чего бы это вдруг я должна?..» И буквально через несколько секунд я поняла, что Паша прав. Как бы больно и обидно мне не было, я не готова была оставить это все. Наши песни, нашу музыку, наше общее творчество. Да и кого я пыталась обмануть, у меня прошли чувства к этому мужчине так же быстро, как и вспыхнули. Это были не отношения. Это называлось партнерством. Он хорошо играл. Я хорошо сочиняла. И пыталась хорошо петь. И я видела, что у всего этого пока что сырого проекта есть будущее. Вот-вот оно настанет. Будет и слава, и самореализация, все будет. Просто надо было немного потерпеть. Я не готова была возвращаться к серой жизни без надежды на что-то завораживающе интересное. И я осталась.

Не знаю, что именно привело Пашу в норму, женщины или алкоголь, или что-то еще. Через некоторое время он, наконец, выбрался из своего убитого состояния и нашел троих ребят в группу, как я и советовала. Конечно, он не признал, что это была моя идея. Ребята начали постоянные репетиции у одного из них на даче. А я каждый вечер приезжала к ним за город на последней электричке, готовила поесть, стирала их одежду вручную в холодной воде и немного пела. У одного из парней был друг, владеющий небольшой звукозаписывающей студией. Он готов был начать с нами работать через пару месяцев. И мне снова пришлось потерять работу в магазине. Мы репетировали, отрываясь лишь на сон. Мне казалось, что получается отлично. Все находились в предвкушении успеха.

Настал день, когда мы должны были ехать на запись в первый раз. Ребята ужасно нервничали и не спали всю ночь до этого. Когда я проснулась в своей кровати в спальне второго этажа коттеджа, майское солнышко вовсю светило мне в окно, не прикрытое занавесками. Я прыгала на кровати как маленькая, чувствуя, что наш успех совсем не за горами. Я уже представляла, что купаюсь не в лучах весеннего солнца, а в лучах нашей славы.

Я спустилась вниз, и мне пришлось изменить свое мнение. Видимо, всю ночь ребята пытались успокоить нервы. Не только алкоголем, но и травкой. Некоторым, перебравшим и того, и другого, было очень плохо. Я прошла вдоль распластавшихся на полу практически бездыханных тел. Некоторые подавали признаки жизни, скорчившись в рвотных судорогах. Как же я разозлилась! Я кричала так, что сама себя испугалась.

– Вы что?! С ума все посходили?! У вас совесть есть? Вы забыли, какой день сегодня? Вы что здесь устроили? Как вы собираетесь играть?

Паша, сидевший на полу в углу, вяло щелкнул пальцами.

– Малышка, не злись… Все в норме…

– В норме? В норме?! Ты это называешь нормой?

– Сейчас Костя наберет своего знакомого, и мы все перенесем. Да? Костян?..

Костян спал лицом в пол. Адреналин придал мне сил, и я была в состоянии поднять за шкирку здорового мужика. Костя глянул на меня мутным взглядом.

– Звони! – рявкнула я.

Парень захлопал глазами и потянулся в карман за мобильным. Костя был не в состоянии даже снять блокировку с экрана своими скрюченными ледяными пальцами. Я выхватила телефон.

– Пароль от экрана?!

– Ммм… ммм…

– Ты издеваешься?!

Паша подал голос:

– Оставь его.

– Оставить его?!

– Ты же видишь, он не это самое…

Я обвела взглядом безобразие, которое меня окружало, и поняла, что все только в моих руках. Я знала адрес студии. А еще я знала, что владелец студии не такой уж и хороший знакомый, и шанс, который он нам дал, был только один. Я обязана была спасать ситуацию. Я поехала.

Робко постучавшись, я вошла. В черном кожаном кресле сидел мужчина. Лет сорока, лысый, в черном костюме с зеленым галстуком, невысокий, плотный, не страшный, но что-то в нем создавало для меня неприятное ощущение и отталкивало. Его надменный взгляд говорил о том, что он считает себя царем и богом в одном лице.

– Госпожа Марина Витальевна, я полагаю?

– Да, здравствуйте.

Он даже не встал. Мне пришлось подойти ближе самой.

– Где же остальные участники проекта?

– Понимаете… ребята… отравились… Все… Я сделала им салат… С просроченной сметаной… Не доглядела…

– Понимаю.

– Можно нам…

– Нельзя.

– Я хотела сказать…

– Я знаю все, что ты хотела мне сказать. Я сам скажу. Твои дружки напились и закосили запись. Вы не единственные, не первые, и, к моему великому сожалению, не последние, кто так делает.

Мужчина улыбнулся, и у меня промелькнула надежда.

– Значит…

– Нет, не значит. С такими, если выражаться без мата, разгильдяями, я не работаю. Вы еще не на том уровне, чтоб устраивать рокерские вечеринки и срывать важные мероприятия. Вторых шансов я не даю. У меня не какая-то там крохотная подпольная студенка. Я серьезный человек. И работаю только с серьезными людьми. Я задолжал друзьям Константина услугу. Поэтому согласился вас записывать. Не могу сказать, что материал, который Павел мне предоставил, впечатлил меня. Но времени вас прослушивать не было, а долги отдавать надо. Я согласился при одном условии. Что все будет четко. Но раз вы сами все испортили… Я услугу оказал. Я шанс дал. Теперь… До свиданья. Закрой дверь с той стороны, малышка.

Он произнес все это монотонно, практически на одном дыхании и без эмоций, как будто говорил это каждый день раз по двадцать-тридцать. Малышка? Почему малышка?! Почему все зовут меня малышкой? Почему Паша и этот придурок считают, что ко мне можно так обращаться?

Я стояла как вкопанная и не могла поверить. Неужели это конец? Неужели последние полтора года моей жизни, мое увольнение с двух работ, мои песни, мои старания, сейчас просто-напросто перечеркивает этот лысый толстый мужик? Я заплакала. Я не могла уйти, не добившись того, чего он никому не предоставляет – второго шанса. Я понимала, что если он не даст мне положительный ответ, то я, выйдя на улицу, буду чувствовать себя настолько никчемной… Понимала, что мне некуда будет вернуться. К родителям, которым я врала про то, что живу с парнем, с которым складываются прекрасные отношения? К Паше или на дачу? Зачем мне там быть, если всему конец? Если настал конец линии жизни, на выстраивание которой я потратила полтора года. Если настал конец цели, на которую я потратила полтора года. Я знала, что либо я уйду с положительным ответом, либо я проживаю последний час своей никчемной жизни. Я даже знала, с какого моста пойду прыгать… Мостов в Петербурге много, но я точно знала, какой станет последним для меня…

Я упала на колени. Мне, вообще-то, никогда не было свойственно так унижаться, ты знаешь…

– Умоляю… Пожалуйста… Я готова сделать все, что угодно… Все, что вы скажете… Все, что вы попросите… Пожалуйста… Я очень вас прошу… Я умоляю…

Мужик прищурился. Вздохнул. Закатил глаза.

– Знала бы ты, как меня это утомило… Ладно, уговорила. Ты симпатичная. Я надеюсь, ты в курсе, как решаются дела в нашем бизнесе между мужчиной и женщиной?

Слезы мгновенно высохли, а сердце застучало еще быстрее. Я не ожидала такого поворота. Мне хотелось встать, плюнуть ему в рожу, развернуться и уйти. Но я оставалась на месте. Я пыталась понять, стоит ли оно того, и понимала, что не прощу себя, упустив шанс. Все зависело от меня одной. Я искренне ненавидела в тот момент Пашу и остальных ребят. Я должна была спасать нас всех. Я не имела права отказаться.

– Я догадываюсь.

– В конце концов, это ведь ты приготовила салат, из-за которого вся группа слегла, верно? Согласна?

Я кивнула, и тут накатил новый приступ рыданий.

– Если будешь реветь, пойдешь вон, – коротко проинструктировал меня мерзкий мужик.

Я успокоилась.

Я неслась по улице. Я так жалела, что было почти лето, и я была одета легко. Мне ужасно хотелось закутаться в какой-нибудь огромный шарф, так чтобы прохожим не видно было моего лица. Или хотя бы натянуть капюшон… По самый подбородок… Меня преследовало ощущение, что все в курсе, что я только что натворила. Все в курсе и, естественно, осуждают меня. Молодой человек окрикнул меня, и я готова была сгореть со стыда в ту секунду, что подняла на него взгляд. Он просто спросил, в какую сторону идти к метро, а я уже практически плакала.

Я прибежала в Пашину квартиру и сразу кинулась в ванную. Я встала под теплую струю воды и тут же согнулась пополам от вырвавшихся из меня рыданий. Я яростно терла тело старой грязной мочалкой почти до ссадин. Я пыталась смыть прикосновения мерзких пальцев. Меня посетила мысль сжечь одежду, в которой я ходила в студию, но я удержалась от такого дурацкого поступка.

Мобильник разрывался. Уже, наверное, в миллионный раз звонил Паша. Я не собиралась разговаривать с ним. Я винила его и остальных ребят. Это из-за них мне пришлось пойти на подобные меры. Я пропустила эту мысль через себя и, безумно разозлившись, швырнула аппарат в стену. Задняя крышка отлетела, аккумулятор выпал, и телефон замолчал. Мне плевать было, что, скорее всего, мальчики уже протрезвели и теперь беспокоятся, куда я так надолго подевалась, и что со мной. Хотя, почему они должны беспокоиться? Вероятнее всего, им просто не терпелось узнать, удалось ли мне договориться. Я чувствовала себя использованной. Я пыталась утешить себя тем, что сделала это ради себя же самой, и никто меня не заставлял. Но унять истерику не получалось.