Секлетея
— Меня зовут Владимир Васильевич, я начальник Игоря и его научный руководитель в аспирантуре. Он просил меня встретиться с вами и переговорить. Он мне рассказывал о вас и вашем романе, — Владимир Васильевич взял паузу. Не в первый раз он решал подобные вопросы и уже выработал определенную технологию разруливания деликатных ситуаций. Он привык, что девушки взволнованно вскрикивали: «Что с ним? Он жив?», а Владимир Васильевич их успокаивал и рассказывал про важную для страны работу и длительную командировку их кумира.
Но пауза затянулась, а Лита холодно и как-то отстраненно смотрела на него. И он решил ее не жалеть и не успокаивать.
— Игорь просил передать вам, что больше не может с вами встречаться. Он только что женился на прекрасной девушке Ольге, и у них медовый месяц. То, что было между вами, — это мимолетная страсть. А свою жену он любит, с ней у него на всю жизнь. Он желает вам счастья и всяческого благополучия.
Лита встала и натянуто улыбнулась:
— Большое вам спасибо, что вы нашли время встретиться со мной. Передайте, пожалуйста, Игорю, что я ему за все благодарна. Я очень рада, что он здоров и счастлив.
Владимир Васильевич похолодел: она не плакала, не жаловалась, она благодарила! Такое в его жизни было впервые. «Да, что-то неведомое мне есть в этой девушке. Какое самообладание!» И, так как она уже направилась к выходу, он достал из-под стола букет темно-бордовых ранних армянских роз, которые ему привезли утром с ереванского самолета, и протянул ей:
— Это вам. Он вам просил передать.
— Большое вам спасибо, — сказала она, сжала букет обеими руками и расцарапала себе ладонь колючими шипами.
Хлынула кровь, и он, ругая себя за то, что не срезал шипы, спешно достал платок и протянул ей. Несколько капель крови упало на платок, и при виде нее она побледнела, инстинктивно протянула ему букет и схватилась за край стола. Он еле успел подхватить ее, усадил на стул, аккуратно положил рядом цветы и побежал за секретаршей.
— Вызывайте скорую: вашей студентке вдруг стало плохо. Она, наверное, перезанималась. Нельзя так девушек загружать, — запричитал Владимир Васильевич.
Секретарша побежала в медпункт за нашатырем, и, когда они вместе с Владимиром Васильевичем привели ее в чувство, он засобирался на срочную и важную работу.
— Скорая будет с минуты на минуту, а мне нужно на службу. Я вам позвоню позднее и справлюсь о ней.
Через полчаса приехала скорая. Молодой врач-ординатор взял ее под руки и спросил:
— Вы можете идти? У вас очень низкое давление, и я повезу вас в больницу.
Услышав в ответ тихое «да», он попросил секретаршу проводить их до машины. Та подхватила букет и вещи Литы и пошла за ними к машине скорой помощи. Врач бережно положил ее на носилки, взял вещи и букет и сказал секретарше:
— Я везу ее в Склифосовского. Через какое-то время сможете ее навестить.
Анна Александровна приехала в больницу поздно вечером и добилась встречи с дежурным врачом. «У нее ничего страшного, было очень низкое давление, но мы сделали укол, и она сейчас спит. У нее было такое раньше? — и, получив отрицательный ответ, врач продолжал: — Мы ее завтра после утреннего обхода выпишем, а вы проверьте ее у гинеколога. Я думаю, что она беременна».
Москва, лето 1979 года
Лето 1979 года выдалось дождливым. Но они не поехали на юг, потому что в конце июля — начале августа Лита должна была родить. Она приняла новость о беременности с радостью: ведь в ней жил его ребенок.
Анна Александровна была очень деликатна: ни о чем не спрашивала и ждала, пока она сама ей что-то расскажет. А Лита молчала, усиленно занималась и готовилась к летней сессии, которую сдала на одни пятерки. Врачи сказали, что ей нужно гулять, и она каждый день гуляла по старой Москве, выбирая все новые маршруты.
В институте на нее косились, шептались за спиной, но, так как она помогала многим в группе с рефератами и переводами, ее не чурались и по-прежнему приглашали на дни рождения и вечеринки. Многие ее сокурсницы многозначительно повторяли слова своих мам: «Какая она неумная и непрактичная девушка! С ее красотой и талантом можно было многого достичь! Какая глупость — рожать ребенка неизвестно от кого!»
Лита никому не рассказывала об Игоре, даже своей близкой подруге Марине Присяжнюк, как будто она ждала ребенка от Святого Духа.
Однажды она сказала:
— Мама, ребенок родится в августе. У меня сейчас повышенная стипендия — целых 50 рублей, а у тебя пенсия — 70 рублей. Я буду брать технические переводы, мне на кафедре обещали помочь. Переводами я заработаю еще рублей 20 или 30. Мы как-нибудь проживем. Я не буду брать академический отпуск и сразу же 1 сентября пойду в институт.
Анна Александровна удивилась ее спокойствию и рассудительности и ответила:
— Да, моя дорогая девочка. Конечно, проживем.
И стала готовить приданое новорожденному. Ее подруга отдала им видавшую виды детскую деревянную кроватку и скромную дерматиновую коляску. Анна Александровна все тщательно вымыла хозяйственным мылом и уксусом. Лита связала ребенку два детских комплекта: шапочку, кофточку и пинетки из остатков литовской шерсти и хлопчатобумажных ниток. Лита смотала тонкие нитки в клубки и вязала в четыре сложения, так что получился отличный бирюзовый хлопчатобумажный комплект.
Практичная Анна Александровна накупила в магазине «Лоскут» разных отрезов бязи, ситца и фланели. Магазин торговал невостребованными в специальных магазинах тканей лоскутами разных размеров, как правило, от 80 сантиметров до 1 метра 20 сантиметров по ценам на 40 % ниже, так что на три рубля Анна Александровна купила бязь и фланель на пеленки, а сатин — на распашонки и ползунки. А в аптеке на улице Горького она купила 20 метров марли, которая стоила пять копеек за метр.
И они принялись вечерами шить приданое для ребенка. Лита вышила мулине белую праздничную простынку, а Анна Александровна сшила теплые и холодные пеленки[25], распашонки, ползунки, а из марли, сложенной в три слоя, — подгузники.
Однажды в конце июля они вечером пошли гулять в Александровский сад. Лита должна была скоро родить, и Анна Александровна больше не отпускала ее одну. В Александровском саду у липовой аллеи был разбит розарий, вдоль которого стояли деревянные скамейки причудливой парковой формы с чугунными обрамлениями. Нежный аромат белых и желтых роз разносился по парку, а в конце аллеи выделялась великолепная куртина[26] из парковых бордовых роз. Анна Александровна немного устала и хотела предложить Лите присесть на свободную скамейку, но не успела. Девушка сильно побледнела и, едва успев дойти до скамейки, упала в глубокий обморок[27].
Собрались прохожие, кто-то побежал к телефону-автомату звонить в скорую. Через тридцать минут приехала машина скорой помощи, врач бегло осмотрел Литу и сказал: «Нужно вести в роддом. Будет лучше, если ее положат на сохранение. У вас есть какие-то документы?»
Документов с собой не было, но Анна Александровна решила, что лучше Лите побыть в роддоме перед родами. Она дала согласие на ее госпитализацию, а сама побежала домой за справками и вещами.
В приемном отделении роддома было несколько рожениц. Молодой врач осмотрел Литу: он очень внимательно слушал сердце ребенка и не услышал ничего. Испугавшись, врач побежал к старшей акушерке, которая спокойно взяла трубку, приложила к Литиному животу и многозначительно сказала: «Ну что вы паникуете? Вот оно маленькое сердечко тихо бьется. Вы уже мамашу напугали».
— Женщина, переодевайтесь. Вот вам рубашка и халат, — обратилась акушерка к Лите и протянула ей видавшую виды застиранную рубашку и серый халат на завязках.
Лита не отзывалась: она смотрела по сторонам и искала женщину, к которой обращается акушерка. Молодой врач, оценив Литину юность, сказал:
— Девушка, вам нужно переодеться в больничную одежду. Здесь такие правила.
Но тут влетела Анна Александровна, предъявила Литин паспорт и справку об анализах на инфекционные заболевания и, умоляюще взглянув на акушерку, сказала:
— Можно домашнюю рубашку и халат?
Акушерка посмотрела на серую рубашку и потрепанный халат и сказала:
— Рубашку можно, но халат берите больничный, потому что если халат будет ваш, то он будет выделяться и мне попадет, а рубашку под халатом никто не заметит.
Анна Александровна еще успела передать Лите роман Джорджа Голсуорси «Сага о Форсайтах», а точнее его пятую часть «Белая Обезьяна», которую ей задали по английской литературе на лето.
В домашней кружевной рубашке, сером больничном халате с хлипкими завязками и в домашних тапочках, которые ей тоже разрешили, Лита вошла в огромную больничную палату, где было не меньше 20-ти кроватей. Все женщины здесь лежали на сохранении, а некоторые из них, как и Лита, ожидали роды. Медсестра принесла мензурку с вечерними таблетками, Лита выпила лекарства и погрузилась в жизнь буржуазного английского общества начала 20 века.
Через пять дней вечером она почувствовала боль. «Началось», — подумала она и пошла на пост к дежурной медсестре. Та бегло ее осмотрела и многозначительно сказала:
— Еще рано: дня два или три.
— Но мне так больно, — прошептала Лита.
— Терпи, моя дорогая, — сказала медсестра, — если будет хуже — позови.
Всю ночь Лита не спала, а на утро она пожаловалась на боли дежурному врачу, который совершал регулярный обход. Тот сделал ей укол снотворного и ушел. Лита проснулась только к вечеру и почувствовала, что вся горит. Медсестра измерила температуру и побежала за врачом, который, глядя поверх Литы, произнес: «Если температура, то нужно ее переводить в инфекционную. Я отвечать не буду, если она нам здесь всех перезаразит».
Литу повели к грузовому лифту, который доставил ее в инфекционное отделение. Там ее разместили в отдельном боксе, потому что в основной палате лежали роженицы без анализов на сифилис и гонорею и те, которых подобрали на улице. Пожилая акушерка, мимоходом проходя мимо Литиного бокса, сказала: «Ну почему все они хотят рожать ночью? А мы ночью хотим спать!» — и медсестра сделала ей еще один укол снотворного.
В утренний обход пришел новый врач, а с ним группа студентов — негров, или, как их сейчас называют — афроамериканцев. Студенты с любопытством смотрели на Литу, а врач что-то рассказывал. Потом он вдруг спросил, как долго у нее продолжаются схватки. Медсестра сказала, что не знает и что вечером ее спустили из «патологии» с температурой. И врач постановил делать стимуляцию. Они кололи ее в живот стимуляторами через каждые пятнадцать минут, а через полтора часа медсестра пришла и сказала: «Пойдем в «родовую», вставай, сама пойдешь». Лита оперлась на медсестру и еле добрела до «родовой». Там уже были студенты и врач, который приказал ей ложиться на стол. Затем он показал ей скальпель и очень внятно сказал: «Тужься, дорогая. У тебя двадцать минут. Если ребенок начнет задыхаться, то я буду резать по живому. Заморозка на сегодня уже закончилась».
Лита все поняла, она тужилась изо всех сил. Пришла старая акушерка, которая пожалела ее. Она легла ей на живот, стала подталкивать ребенка и, наконец, врач принял новорожденного, обернул его в пеленку и положил на весы.
— Какой богатырь: 4 килограмма и 200 граммов», — сказал врач и надел на ребенка четыре бирки с фамилией, именем и отчеством матери на ручки и ножки и поднес ребенка к лицу Литы. — Мамочка, кто у вас?
Так как Лита молчала, он стал трясти ребенка перед ее лицом и повторять:
— Скажите, кто у вас!
И когда Лита сказала, что родился мальчик, врач отдал ребенка медсестре, которая плотно запеленала его в серые больничные пеленки и унесла.
Литу перенесли на каталку, накрыли темно-серым больничным одеялом и вывезли из «родовой» в коридор. Там она лежала еще три часа, и каждый проходящий мимо врач со словами «не спать, не спать» легонько шлепал ее по щекам. И только студент-негр сказал ей о том, что роды были тяжелыми и что ей нельзя спать, пока они не убедятся в том, что нет кровотечения.
Потом ее отвезли в инфекционную палату рожениц, где она лежала вместе с татаркой, которую сняли с поезда, и нерадивой студенткой, у которой не было инфекционных анализов.
Утром она получила гладиолусы и письмо от Анны Александровны, в котором она поздравляла ее с рождением сына и писала: «Это будет ребенок 21 века, нового тысячелетия. Я желаю Вам счастья».
«Да, мы с сыном будем счастливы, — подумала Секлетея. — Я назову его Владимиром в честь своего отца».
Москва 1979–1980 годы
Литу выписали на девятый день, потому что она поступила из «патологии» и по советским медицинским стандартам роды считались тяжелыми. При нормально протекающих родах в СССР выписывали на 6–7 день.
Анна Александровна с цветами ждала ее и малыша у роддома. На такси они приехали домой, и маленький Владимир оказался в квартире, где 63 года назад был рожден его дед. Лита покормила его и с наслаждением легла на свежую вышитую простынь и наволочку, накрылась легким одеялом, обернутым в льняной прохладный пододеяльник. Она сразу уснула, а абсолютно счастливая Анна Александровна еще долго сидела у детской кроватки и вглядывалась в черты младенца. Наконец, она решила, что ребенок похож на своего деда Владимира Красицкого.
Утром пришла медицинская сестра и, глядя на Владимира, с восхищением сказала: «Какой богатырь! И уже пытается держать голову! Вы должны заниматься с ним гимнастикой, мамаша», — и легким движением руки она повернула его за ножку на животик, а малыш в ответ на несколько секунд поднял голову. Потом она приставила ладони к его ступням, и малыш стал отталкиваться от опоры и немного прополз. «Удивительно сильный мальчик, — сказала медсестра. — Кормите его каждые три с половиной часа, а если он будет просыпать кормление, не будите. У вас все нормально с грудным молоком? Пейте шесть раз в день сладкий чай с молоком, спите побольше и через день начинайте с ребенком гулять. Я приду через неделю».
Лита по совету медсестры повесила над кроваткой детскую погремушку, и, когда малыш просыпался, он подолгу ее рассматривал. Анна Александровна пыталась понять, какого цвета у него глаза, но не могла, потому что они напоминали растворенную черную или темно-серую акварель. Через две недели ребенок уверенно держал голову и полз, когда его переворачивали на живот и приставляли к ступням руки. Плакал он редко и главным образом, когда просыпал кормление, а проснувшись, возмущался тем, что так голоден.
1 сентября Лита пошла в институт. Так как было уже прохладно, она надела фланелевые брюки и голубую водолазку и была так прекрасна в этом наряде, что поразила и сокурсников, и преподавателей. А когда на английской литературе она уверенно ответила на вопросы по книге Голсуорси «Сага о Форсайтах», сокурсники почувствовали в ней новую, ранее дремавшую, силу и талант. Уже через день она немного снисходительно помогала одногруппникам с переводами и рефератами, за что те писали ей под копирку лекции, на которых она не могла присутствовать, так как кормила малыша.
Режим ее дня был полностью подстроен под ребенка. Они просыпались в семь часов утра, так как Владимир просыпал шестичасовое кормление. Лита кормила его и шла гладить пеленки и подгузники, которые были постираны вечером. Затем она строгала ножом хозяйственное мыло в большой бак, наливала туда теплой воды и клала испачканные пеленки, подгузники, ползунки и распашонки. Этот бак она ставила на газовую плиту и доводила воду до кипения. Потом она тщательно размешивала белье деревянной палкой и оставляла его на 3–4 часа остывать.
В 10 часов она сцеживала молоко на одно кормление и уходила в институт ко второй паре. Анна Александровна тщательно прополаскивала белье, а потом кормила ребенка из рожка. Лита возвращалась около трех часов пополудни, и к этому времени Владимир был уже таким голодным, что она сразу же расстегивала блузку и принималась его кормить.
А потом они вместе с Анной Александровной шли с ним гулять на Тверской бульвар. Через две недели медсестра на специальном голубом рецепте прописала Владимиру бесплатный кефир и творог с детской молочной кухни. Но, так как Владимир пил кефир редко и предпочитал грудное молоко, утром они сами съедали бесплатный творог и кефир, которые были отменного качества. Через месяц после рождения они повели Владимира на первый медицинский осмотр в районную поликлинику; врач взвесила его и сказала, что он поправился на целый килограмм.
В книгах по воспитанию детей Лита прочитала, что раньше шести месяцев ни в коем случае нельзя сажать ребенка, потому что у него от этого могут искривиться кости. И когда Владимир в 3,5 месяца, держась за прутья кровати, сел, она испугалась и положила его на подушку. На следующий день он сел опять и, когда она попыталась опять его положить, стал кряхтеть и возмущаться, и она оставила эти попытки. А к шести месяцам они опустили матрац на кровати, так как ребенок уверенно начал вставать.
В 9 месяцев ребенок пошел, а в 10 месяцев — принес Лите на кухню из коридора трехкилограммовый мешок с картошкой и со словами: «Мама, на!» — протянул ей. «У нас растет настоящий мужчина», — с улыбкой сказала Анна Александровна.
В марте 1980 года Лита экстерном окончила специализированные курсы, сдала экзамены на одни пятерки, и ее приняли на работу в группу переводчиков английского языка Олимпиады-80. Занятия в институте в этот важный для СССР год завершались к 15 мая, и все студенты поступали на работу строителями, уборщиками, горничными, продавцами и разнорабочими на объекты Олимпиады. Лита попала в самый привилегированный отряд студентов: ее зачислили переводчиком при открывшейся к Олимпиаде московской гостинице «Космос».
Москва, Олимпиада 80
Максим Викторович Овчаров, 42-летний профессор Московского института электронного машиностроения, был командирован в гостиницу «Космос» для руководства студентами на период подготовки и проведения Олимпиады. В его производственном отряде сервиса МИЭМ было 30 человек: 10 юношей и 20 девушек. Они отвечали за обустройство и уборку номеров гостиницы, а потом — за размещение и обслуживание гостей из Великобритании, Бельгии, Голландии, ФРГ, Франции и Швейцарии.
Максим Викторович был потомственным ученым. Его родители преподавали в Казанском авиационном институте, и сам он в прошлом был выпускником, а затем и аспирантом КАИ. После защиты кандидатской диссертации Максим Викторович задумался о переезде в Москву. Он был давно и несчастливо женат на дочери друзей матери, у него в семье подрастал сын.
В конце 50-х началось строительство города-спутника Москвы — Зеленограда, в котором создавались новые институты в области автоматики и вычислительной техники. Специалистов этого профиля в СССР было мало, и практически отсутствовали профессионалы в области элементной базы вычислительных комплексов и компьютеров. Диссертация Максима Викторовича была посвящена вопросам непозиционных вычислений и пороговой логики, так что его компетенция более чем устроила руководителя лаборатории разработки элементной базы перспективного советского компьютера «Электроника-НЦ».
Для размещения молодых ученых в Зеленограде строились целые микрорайоны хрущевок. Домов было так много, что их называли по номерам и объединяли в кварталы. Шло время, в этой части города так и не построили улиц, и Максим Викторович поселился в корпусе 1621 квартала Старое Крюково. Его семье: ему, жене и сыну — дали двухкомнатную хрущевку общей площадью 48 квадратных метров на четвертом этаже пятиэтажного дома без лифта. В квартире было две комнаты, маленькая шестиметровая кухня и совмещенный санузел. Максим Викторович уходил на работу рано утром, возвращался поздно вечером и часто работал по субботам. В воскресенье он старался как-то отдохнуть: зимой ходил на лыжах, а летом и в межсезонье бегал в живописных лесах, которые раскинулись вокруг местной деревни Крюково.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Здесь имеется в виду гостиница «Россия», которая в советское время была крупнейшей гостиницей Москвы. Она находилась в историческом районе Зарядье и была снесена по приказу мэра Москвы Юрия Лужкова в 2006 году. В настоящее время на месте гостиницы разбит парк.
2
Некрополь в Тбилиси, где похоронены известные писатели, артисты, учёные и национальные герои Грузии.
3
Хичкок — известный британский и американский режиссёр и сценарист, который снимал фильмы в жанре «триллер».
4
Особая категория репрессированных лиц в СССР. Лицо, выселенное из места проживания преимущественно в отдалённые районы страны без судебной или квазисудебной процедуры.
5
Серия судебных процессов в конце 1940-х — начале 1950-х годов против партийных и государственных руководителей Ленинграда и РСФСР в СССР, в ходе которых им были предъявлены обвинения во вражеско-подрывной работе и коррупции, а также использовании служебного положения в личных корыстных целях.
6
Запрет лицам, которые попали в ссылку после тюрьмы, проживать в двенадцати крупнейших областях, в том числе Московской и Ленинградской.
7
Вальс композитора и дирижёра Макса Авельевича Кюсса, написанный в 1909 году.
8
Популярное танго начала 20-х годов Хосе Мария де Люкьеси.
9
Образованные представители буржуазного класса, которые после Октябрьского переворота 1917 года стали сотрудничать и работать в коммунистических организациях и институтах.
10
Название памятника императрице Екатерине Великой, данное наименование используется в элитном жаргоне интеллигенции Санкт-Петербуга.
11
Архитектурные сооружения в центре Санкт-Петербурга, на Стрелке Васильевского острова.
12
ДОТ — сокращение, использованное во время Великой отечественной войны, долговременная огневая точка.
13
Бронь — это ограничение использование недвижимости в связи с отсутствием хозяина. Выражение использовалось в советское время, в период наличия прописки в жилых помещениях.
14
Прежнее название Триумфальной площади в Москве (1935–1992 годы).
15
Блюдо производства «Товарищества производства фарфоровых, фаянсовых и майоликовых изделий М. С. Кузнецова» — одного из крупнейших фарфорово-фаянсовых производств Российской империи.
16
Тарелки Санкт-Петербургского завода «Ломоносовский фарфор».
17
Специальное помещение, в котором установлена проекционная и звукотехническая техника.
18
Узкоспециальная работа, обычно в виде машинописного оригинала, находящаяся на хранении в библиотеке или информационном центре, которые информируют специалистов о ее наличии и выдают копии для изучения.
19
Первый в Россииджентльменский клуб, центр дворянской общественной и политической жизни. В XVIII–XIX вв. славился обедами и карточной игрой, во многом определял общественное мнение.