Окно с видом на счастье

Делать какие-либо предположения не было ни сил, ни, самое главное, мыслительных возможностей, поэтому они, договорившись, что подумают об этом завтра, расстались. На часах было пять утра.

И вот теперь, на протяжении трех месяцев подряд Василий Пятаков продлевал договор аренды бормашины. Он приезжал к Насте — для оформления документов и встреч с заказчиками Саша и Лёша снимали рабочее место в офисе одной фирмы, которая принадлежала знакомому коммерсу и занималась продажами какого-то неведомого им оборудования то ли для горных работ, то ли, наоборот, для рыбалки, — и, радостно и немного смущенно улыбаясь, исправно вносил необходимую сумму, пролонгируя срок договора еще на месяц. Спрашивать о роли бормашины в жизни проктолога Пятакова Насте было неудобно. Она так и сказала родственнику:

— Дядя Лёша, нет. Я не могу задавать такие некорректные вопросы.

И правда, спрашивать было как-то неловко: ведь арендовал бормашину не врач больницы номер сорок три и даже не представитель этой организации, а частное лицо Пятаков В. В.

Сплетниками Румянцев и Корольков никогда не были, поэтому обсуждать в курилках историю с бормашиной они позволить себе не могли. Кроме того, доктор Пятаков имел репутацию доброго и интеллигентного человека, который, несмотря на свои устрашающие габариты, мухи не обидит. Посему, немного поскабрезничав между собой, мужики оставили этот вопрос висящим в воздухе: ничего путного в голову не приходило. Однако с периодичностью раз в месяц они вспоминали о Васе — когда Настя докладывала, что тот снова побывал в офисе.

Вот и сейчас Румянцев в ответ на возглас Королькова недоуменно протянул:

— Ну да, представляешь? Я, Сань, вот честно, ничего не понимаю…

— Что ж такое! — вымученно произнес Саша. — Мистика какая-то… Н-да… Лёх, надо как-то все-таки выяснить!

— Сань, когда? — Алексей поднял на него глаза. — Ну минуты же свободной нет. Серёжку в ординатуру надо пристраивать, висит это дамокловым мечом. Платно сам знаешь, сколько это выйдет. А у меня Дима на подходе, пятый курс уже…

— Жаль, что он к нам не хочет… — поддержал друга Саша. — У нас место есть.

— Ну не хочет! — то ли с досадой, то ли с гордостью в голосе воскликнул Румянцев. — Травматология, и все тебе…

— Мужик! — похвалил Саша. — Своего добьется.

— Танька к Рубинштейну собралась… — уныло сказал Лёша. — Просить будет. А что делать?

Помолчав, они одновременно хлебнули из стаканов. Густые Реснички снова возник возле стола:

— Па-а-ажалуйс-с-ста, меню-ю-ю-ю, — вытянув губы трубочкой, манерно выговорил он.

— Благодарю вас, мой друг, — серьезно ответил Саша.

Бармен же, которому было прекрасно слышно и видно все, что происходило за столиком, шепотом передразнил: «Меню, тебю и список блюдей…»

— Мы сразу закажем, молодой человек, — решительно сказал Алексей. — Не убегайте.

— Конечно! — выхватил блокнот Густые Реснички. — Слушаю вас-с-с…

— Та-а-ак… — задумчиво начал Корольков. — Лёша, ты будешь жюльен?

— Буду! — припечатал его друг. — Я вообще, Саня, жрать хочу, как из пулемета.

— Прекрасно. Принесите нам, пожалуйста, по жюльену с грибами, по салату какому-нибудь…

— Могу порекомендовать, — склонился над Корольковым официант и, вытянув наманикюренный пальчик, ткнул им в страницу солидного, в кожаном переплете меню. — Вот этот, с кусочками ананаса и оригинальной заливкой.

— Валяйте этот, — согласился Саша. — И проследите, пожалуйста, чтобы жюльены были горячими.

— Безусловно! — слегка задохнулся Густые Реснички. — Наш бар работает в соответствии с представленным меню-ю-ю… Это все? — почтительно осведомился он.

— Да уж конечно! Все! — улыбнулся Лёша. — А горячее?

— Да-да, — снова вооружился блокнотом официант. — Слушаю…

— А на горячее… — невозмутимо продолжил Саша, — кстати, можно сразу начинать готовить, видите, мой друг умирает от голода… Н-да. Ростбиф с жареной картошкой и овощами гриль.

— Ростбиф и вам, и вам? — повернул он голову туда-сюда.

«Вот дебил, — подумал бармен. — Нет, блин, один на двоих им принеси! Понятно же, что мужики жрать хотят, да и не особо заморачиваются. Мяса им по куску надо!»

— Да, два ростбифа средней прожарки, — ответил Лёша. — И попросите, пожалуйста, чтобы хоть что-то дали побыстрее.

— Конечно! — упорхнул, снова виляя задницей, Густые Реснички.

Доктор Румянцев посмотрел ему вслед и покачал головой.

Корольков же задумчиво добавил:

— И хлеба, сына, хлеба…

«Ну ничего, — подумал Лёша. — Раз шутит, значит, не все так плохо».

— Сань, так кто звонил-то тебе? — спросил он.

— Лёш, представляешь… Катя звонила… — медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом, сказал черноглазый, и бармен с интересом навострил уши.

— Какая Катя? — заинтересованно взглянул на него Румянцев. — Которая из гнойной хирургии, светленькая?

— Сам ты, Лёша, из гнойной! — слегка вызверился Саша. — При чем тут гнойная-то?

— Ну она же все тебе глазки строит, вот я и подумал… — стал оправдываться тот.

— Подумал он… Нет. Катя.

— Саша, знаешь что! — возмущенно воскликнул Алексей. — Говори нормально, в конце-то концов!

— Лёш, помнишь, я тогда в общаге две недели пил, когда перед пятым курсом к тебе переехал?

— Да уж как не помнить, дружище! — ответил тот. — Кое-как тебя из запоя вывел. Чуть до абстиненции не допился…

— Так вот, Катя, — перебил его Корольков, — это та самая девочка, из-за которой я тогда…

— А-а-а… — дошло до Румянцева. — Та самая? Столько лет прошло, Сань… А чего это она? На консультацию?

— Да нет, Лёш… Не на консультацию… — протянул Саша.

— Лежит у нас кто-то?

— И не лежит никто. Она позвонила мне… — тут Корольков вытащил из пачки сигарету и закурил, глубоко затянувшись, — и слово в слово повторила ту фразу, которую я ей в записке написал. Это только я знаю и она, раз прочитала.

— В какой еще записке? Что это у тебя еще за тайны мадридского двора? — нахмурился Алексей.

— Да я же, Лёш, когда уходил, — усмехнулся Корольков, — записку ей догадался оставить. Н-да… Констатируй уже мне олигофрению в стадии дебильности, дружище!

— Не, ну Сань… — потрясенно протянул Румянцев. — Я не знаю, конечно… Нахрена записку-то? Ну ушел и ушел от девчонки…

— Да, Лёша! — экспрессивно и вместе с тем самоуничижительно воскликнул Корольков. — По-латыни к тому же, чтобы, соответственно, разобрать никто не смог.

— А что написал-то? — заинтересовался тот.

— Nescio quam spirare sinete. Вот так вота вот, Лёша.

— Это что же? Погоди? — нахмурил лоб Румянцев. — Как же… Не дышу… Не знаю, как дышу… Не знаю, как дышать… О боги! Я не знаю, как дышать без тебя! Ты, Саша, в натуре, дебил!

Корольков удрученно молчал.

— И что? Думаешь, ей кто-то перевел? — с интересом спросил Румянцев.

— Ну, во-первых, это сейчас не проблема — перевести, во-вторых, она юрист, я узнавал. Они тоже латынь изучают, — ответил Саша.

— Юристы? — удивился Алексей. — А им-то она зачем?

— Ну, видимо, — предположил Корольков, — какие-то специфические термины существуют.

— Что-то я не особо замечал, чтобы Юрец по-латыни изъяснялся… — вспомнил Лёша их общего друга юриста Чернова.

— Да Юрец разгильдяй, — воскликнул Саша. — Что с него взять… Поди, и не помнит ничего.

— Ну и ладно, — вернул Сашу к теме разговора Алексей. — Звонила Катя. И что?

— Да собственно, Лёш, ничего, — уныло произнес тот в ответ. — За исключением того, что я теперь не знаю, что мне делать… Я же всю жизнь ее помню…

— Сань… — с превеликим удивлением в голосе сказал Румянцев. — Я не думал никогда… Я всегда считал, что Арина…

Корольков поморщился:

— Дружище, не лицемерь. Ты прекрасно знаешь все про Арину.

— Так разводись тогда, Сань! Детей у вас нет, и, может, в данном случае это положительный аспект. Делить нечего. Доля в фирме зарегистрирована на тебя, поэтому… Как там Юрка объяснял? На кого записано, того и собственность, с учетом вашего брачного договора?

— Ну это да… Тут тещенька в свое время маху дала, — злорадно усмехнулся Корольков. — Она не думала, что я смогу что-то свое открыть или заработать.

— Разводись! — воскликнул Румянцев. — И женись на этой своей Кате!

— Да ты что? — испугался известный любимец женщин Корольков. — Как? Она, наверное, и видеть-то меня не захочет… — и снова грустно уткнулся носом в стакан. — И вообще, Лёх, знаешь… Нет в жизни… радости, что ли? Арина что? Арина делает карьеру, папочка ейный помогает со всей дури.

— Ты что это, Сань? — вскинулся Алексей. — Завидуешь собственной жене?

— Да чему там завидовать-то? — невесело улыбнулся Корольков. — Пыжится, пыжится… Вот прям прорыв в медицине — морды старухам натягивать.

— Ну тоже надо, Сань… — возразил было Леша.

— Кому надо-то, Лёх? — возразил тот. — Может, тете Клаве, соседке моей, у которой пенсия четырнадцать косарей и внук малолетний на иждивении? Да если б я ей денег не подкидывал за то, что она за моей квартирой приглядывает, да картохи из тещенькиных закромов не привозил иногда, они бы с Валеркой с голоду опухли уже. Как раз Арине Аркадьевне клиентка, ага.

— Ну Сань, ты не прав. Арина делает людей счастливыми, — снова начал защищать Сашину жену Алексей. — Определенную, конечно, категорию людей, но все-таки.

— Вот-вот. Счастье, — со злостью сказал Корольков. — Симпозиум у нее. В Италии, если что. По вопросам вживления в область подбородка какой-то, Лёша, хрени, даже не знаю, как называется. И знать не хочу!

— Нет, ну Сань, погоди! А если, не дай бог, какая-то врожденная патология? Labium ltporinum, к примеру. Разве в таком случае не нужны пластические хирурги?

— Лёша, начнем с того, что Арина не пластический хирург. Тебе прекрасно известно, что она так и не смогла этим заняться — кишка тонка. Хотя как раз только в таких случаях они и нужны! А то гляди-ка, жизненные показания — бабкам губищи накачивать.

— Сань, хрен с ней, с пластической хирургией… А звонила-то Катя твоя тогда зачем? — снова спросил Румянцев. — А?

— Ну не зна-а-а-аю… Может, отомстить мне хотела…

— Саня, — твердо произнес Алексей. — Я, конечно, не такой знаток женского пола, как ты. Но что-то мне подсказывает, что бабы просто так не звонят. Чего ей тебя вообще вспоминать, если предположить, что она забыла и видеть не желает?

— Ну не знаа-а-аю… — снова протянул Саша.

— Короче, — решительно резюмировал Лёша. — Давай выпьем еще. Молодой человек, подойдите, пожалуйста.

— Горячее уже готовят к подаче, — радостно сообщил резво подскочивший Густые Реснички.

— В смысле — горячее? — поднял красивые черные брови Корольков.

— Так а салат мы просили? Жюльен, опять же?

— Но… — захлопал глазками официант и жеманно поднял вверх ладонь. — Вы просили… Побыстрее…

Бармен, делая вид, что всецело поглощен процессом протирания фужеров, закатил глаза и подумал: «Вот придурок! Надо управляющему сказать… Он всех гостей распугает!»

— Юноша, — вышел из себя невозмутимый Румянцев. — Вы что, не в курсе, что вначале принято подавать салат? Ну или… хм-м-м… на худой, как говорится, конец, жюльен?

Бармен аккуратно поставил фужер на стойку и, наклонившись, прыснул.

— Да, но… — Густые Реснички снова поднял ладонь к уху и, растопырив пальчики, как это делают гламурные девушки в своих видеоблогах, замер.

— Идите и принесите нам сначала салат, пожалуйста, — вежливо, но уже закипая, произнес Корольков. — А горячее чуть позже. Договорились?

Официант облегченно выдохнул и, явно пытаясь угодить, спросил:

— Соуса какие-то подавать?

— Чего? — вытаращили на него глаза оба посетителя. — Чего подавать?

— Соуса! — с достоинством профессионала глядя на них, ответил синебрючный.

— Это что еще такое? — выпалил доцент Румянцев. — Соуса?

— Но как же? — удивился официант, а бармен сделал движение рукой, пытаясь подозвать его к себе, потому что такого позора для заведения вынести уже не мог. — Соуса, к мясу…

Далее бармен с нескрываемым удовольствием наблюдал, как два взрослых и явно хорошо образованных мужика дико заржали, буквально держась за животы:

— А-а-а-а! — надрывался черноглазый. — Соуса! Лёха, ты слышал?

— Гы-ы-ы-ы! — вторил ему друг. — Не, Сань, я такого еще не слышал!

Придурок официант, на бэйдже которого значилось «СтанИсЛав», хлопал своими неправдоподобными ресницами и недоумевающе глядел на них. Бармен, которого тоже крючило от смеха, все-таки нарушил политес и позвал:

— Стас! Подойдите, пожалуйста!

Что он говорил Густым Ресничкам, история умалчивает, но, отсмеявшись, Корольков и Румянцев увидели возле своего стола девушку-официантку, которая принесла долгожданные тарелки:

— Добрый вечер! — приветливо сказала она. — Пожалуйста, ваш салат, — после чего, расставив тарелки поудобнее на небольшом столике и убрав пустые стаканы, добавила: — Повторить?

Мужики приободрились, явно найдя сочувствие в лице приятной молодой девицы:

— Светочка, — прочитав имя на бэйдже, начал Корольков. — А принесите нам бутылочку виски, пожалуйста. Ноль пятую.

— Виски подать того же купажа, что уже заказывали? — спросила понятливая Света.

— О да, детка, — довольно улыбнулся Корольков, думая о том, что наконец перестал испытывать некое иррациональное чувство неудобства, свойственное эмпатичным людям, которые наблюдают рядом с собой несуразных субъектов, подобных этому, прости господи, СтанИсЛаву: вроде и не ты, как говорится, облажался, а все равно стыдно.

Света быстро доставила на стол бутылку виски, новые стаканы, чистую пепельницу и, окинув взглядом сервировку, молча удалилась к стойке. Бармен выдохнул: можно было надеяться, что эти двое не напишут позорный отзыв на «Флампе». Корольков же с Румянцевым жадно накинулись на еду — оба были голодны, как черти, даже Корольков, несмотря на свои душевные терзания, пока не вполне понятные его другу. Немного перекусив, они одновременно закурили.

— Сань, ну так что? — вернулся к разговору Алексей. — Что ты сам-то думаешь?

— Лёх, знаешь… — Корольков затянулся. — Наверно, надо ей позвонить.

— А она что, тебе свой телефон оставила? — удивился Румянцев.

— Да я его всю жизнь помню, Лёх…

— В смысле? Сотовый? Тогда же не было… — начал было Лёша.

— Да зачем сотовый? — перебил его Корольков. — Домашний.

— Да ты что, Сань! Она могла сто раз переехать, поменять номер или вообще убрать городской. Сейчас все так делают, нафиг он кому нужен?

— Не-е-ет, Лёх, — задумчиво и как-то мечтательно протянул Саша. — Все на месте. И она, и городской номер. Я проверял…

— Как это? — вскинул брови Румянцев. — Ты уже позвонил ей?

— Да я это… — смущенно потер подбородок Корольков. — Зимой как-то… К тете Клаве ходил, картошки там им, моркошки, то-се… Ну и взял да набрал ее, когда в своей квартире был. Окна-то ее… прямо напротив.

— Так она в соседнем доме, что ли, живет?! — поразился Лёша. — Как так-то, Сань?

Саша тяжело вздохнул и начал, наконец, свое грустное повествование:

— Я пришел из армии и с ней во дворе случайно встретился. Ну мы так, были, конечно, знакомы, но больше шапочно: она на год младше училась. Красивая девчонка, но я как-то особо внимания не обращал. А тут, знаешь, разговорились, пока ее собачонка бегала, дела свои делала, а я на турнике болтался. И чем-то она меня зацепила, Лёх. В тот момент казалось, что ножки там, фигурка, то-се, под маечкой ничего, у меня аж слюни потекли… А потом пришел к ней вечером, переспал с ней, и все, как в омут какой-то. Такая оказалась милая, светлая, искренняя, что я утром уже не представлял, как раньше без нее жил.

Румянцев вздохнул:

— И что? Послала тебя?

— Да нет, Лёх… — вздохнул в ответ Саша. — Наливай.

Румянцев плеснул в стаканы, совсем немного, понимая, что на одном салате сильно закладывать за воротник пока не нужно. Молча выпив, Саша продолжил:

— Я ее бросил, Лёш. И теперь всю жизнь себе простить не могу этого.

— Но почему, Сань? — снова удивился друг. — Если все хорошо было?

— Да дурак потому что был! — с болью в голосе ответил Корольков. — Дурак, самонадеянный и самовлюбленный. Сначала думал: да ну нафиг, еще ни одной меня захомутать не удавалось! Потом стал думать иначе: завтра не пойду к ней, все, хватит… А ноги сами несли в дом напротив. Она улыбнется, обнимет, и все, я опять в этот омут. Потом стал понимать, что дать-то я ей ничегошеньки не могу… Гол как сокол. Как у того латыша: сам знаешь что да душа.

— А она что, из богатой семьи, эта твоя Катя? — спросил Лёша.

— Да нет, наоборот, — улыбнулся Саша. — Родители у нее своеобразных профессий: отец — журналист, правда, к тому времени умер уже. А мать — диктор на радио. Какое уж там богатство? Творческая интеллигенция.

— Ну да… — согласился Алексей. — И что? Она что-то от тебя требовала?

— Нет, конечно! Говорю же, светлая девочка, хорошая…

— И что тебе мешало быть с ней? — воскликнул Румянцев. — Сань, ты прости меня, конечно, но я искренне не понимаю…

— Да что тут понимать, Лёш… Я ж тогда амбициозный был, великим хирургом хотел стать.

— Сань, ну без ложной скромности, ты им и стал, — вставил Алексей.

— Ну уж великим — не великим, а стал, конечно, — согласился Саша. — Так вот. А выходило что? Я учусь в меде, куда, кстати, на тот момент еще восстановиться надо было. Работаю где? В больничке медбратом, иного нам было не дано.

— Не, ну почему? — возразил Румянцев. — Помнишь, как вагоны разгружали?

— Лёх, ну это разовые акции были, о чем ты? И вспомни, как нам в больнице платили и сколько. Выходит, если вместе жить, жениться там, не знаю… это — на ее иждивении значит. А я на это пойти не мог, да и сейчас, наверно, не смог бы. Я ж мужик.

— Ну да, Сань, тут ты прав, конечно. Нам-то с Танькой родители помогали, причем и ее, и мои. А у тебя что? Батя-пенсионер да сестрица твоя чеканутая, прости.

— Сестрица да… — протянул Саша. — За все детство машинки мне не подарила, какая уж там помощь.

— Она на сколько лет тебя старше, Сань? — спросил Лёша. — Я все забываю.

— На восемнадцать.

— Ишь ты…

— Ну. А вместе не жить — Катя бы все равно рано или поздно стала настаивать, как любая нормальная женщина. Ей бы семью захотелось, детей родить. А я бы уже прикипел, сам понимаешь, я же живой человек. А пока институт, пока ординатура… Не дождалась бы она. Ну это я тогда так думал.

— А сейчас?

— А сейчас не знаю, Лёш, что думать, — грустно ответил Корольков. — Всяко думал, за эти годы-то… Может, и получилось бы что-то, если бы ума хватило хоть рассказать кому-то, посоветоваться. Но что ты! Я же сам все развести должен был! И медицину я бросить на полпути не мог, с седьмого класса к этому шел. Дилемма вышла, и я ее решил… Придурок.

— Но ты хоть с ней объяснился? — с волнением спросил Лёша.

— Нет, конечно! Утром она спала, приболела как раз, и я ей всю ночь температуру сбивал. А потом ушел. Она спала, представляешь, не ожидала, наверно, ничего плохого, а я взял и ушел.

— Ну ты даешь! Не думал, что ты на такое способен, поговорить-то можно было с человеком, — поразился Лёша.

— Да! — как будто бравируя, воскликнул Корольков. — Подонок я, Лёш, вот что я тебе скажу. Наливай.

Мужики снова выпили, а бармен, заинтригованный столь пикантной историей, продолжал потихоньку натирать и без того прозрачные, словно слеза, фужеры.

— А сегодня, — продолжал изливать душу Корольков, — замылся, захожу в ординаторскую. Слышу, Светка — надо ж было именно ей трубку схватить! Сейчас вся больница обсуждать будет, что мне какая-то дама аж в ординаторскую звонила! — говорит кому-то: мол, а вот и он, подождите…

— А чего обсуждать-то? — не понял Алексей. — Ну мало ли нам пациенток звонит или родня какая…

— Да ты б мою рожу видел, Лёша, — возразил Корольков. — Когда я понял, что это Катя. Стою, как дурак, с этой трубкой, и не уйдешь никуда, телефон стационарный. За свои деньги, блин, куплю трубку нормальную! — в сердцах добавил он. — И девки все выпялились на меня, и такое, знаешь, молчание повисло в воздухе, они, по-моему, аж дыхание затаили.

— Н-да, представляю… — согласился Румянцев, который не понаслышке знал, насколько любопытны бывают их коллеги, особенно дамы.

— Ну и я что? — вздохнул Корольков. — Хрю да му… Что-то случилось, мол, Катя? А она: и да, и нет, Саша. И смеется. А потом записку мою, двадцать три года назад написанную, процитировала. Слово в слово, Лёш. По-латыни.

— Слушай, Сань, — неожиданно перебил его Алексей. — А у тебя фотка ее есть?

— Да ну, откуда? — удивился Саша.

— Блин, ну в сетях-то есть?

Корольков дико посмотрел на друга:

— Лёш, ты что? Меня нет в сетях…

— Но она-то, наверное, есть? — не отставал тот.

— Так откуда ж я знаю? Я туда не хожу. Когда мне? — упорствовал Саша.

— Даже в «Одноклассниках»? — недоверчиво спросил Алексей.

— Да нет, конечно! — воскликнул Корольков и подозрительно продолжил: — Ты, что ли, там есть?

— Ну есть… — смущенно признался доцент Румянцев. — Захожу иногда, с пацанами из Верх-Тулы поболтать, с которыми в школе учился. Меня Серёжка с Димкой зарегистрировали.

— Ну ты даешь, Лёша! — то ли с возмущением, то ли восхищенно воскликнул Саша. — Тут помереть в спокойной обстановке и то некогда, а он в «Одноклассники» ходит…

— Да я редко, Сань, — начал оправдываться доцент Румянцев. — Так, может, в выходные…

— Ну и что мне твои сети? — перебил его Корольков.

— Ну как что? — Лёша потянулся за своим телефоном. — Сейчас мы ее найдем и посмотрим. Ты ж не против?

— Ты что! — завопил Корольков. — Не надо!

— Что ты орешь, Сань? — успокоил его друг. — Мы анонимно. Не ссы.

Тот снова ошеломленно взглянул на Румянцева:

— А что, так можно?

— Сань, ну ты че такой темный-то? Девок молодых… это самое, а в сетях не бываешь! А вот твоя эта, как ее? Жизель?

— Сам ты Жизель! — возмутился Саша. — Совсем уже!

— Спросит, — невозмутимо продолжал Алексей. — Ах, котик, а что ты сегодня в сториз выложил? А ты чего будешь отвечать? Что такое сториз? Так она тебя сразу на три буквы отправит, пня старого!

— Да пошел ты! — в сердцах воскликнул Саша, вмиг почувствовав себя и вправду каким-то пеньком, а про себя, однако, подумав: «А ведь Лёха прав! Хватит уже, наверное, с молодыми мутить… И вообще, не превратиться бы в этакого стареющего мальчика в красных кроссовках!» и добавил: — Делать мне нехрена, по «Одноклассникам» шариться.

— Саня, я тебя, может, огорчу сейчас, — засмеялся Лёша. — Но по «Одноклассникам» шарятся как раз такие старые пни, как мы с тобой. Твои Жизели сидят в других сетях, чтоб ты понимал.

— Короче, Лёх, — перевел стрелки Корольков. — Хватит трындеть. Смотрим или нет?

— Давай, — скомандовал Румянцев. — Фамилия какая у нее?

— А точно не видно, кто смотрит? — с опаской уточнил Саша.

— Сань, ну ты че, прикалываешься? — снова удивленно воскликнул Леша. — Ну ты реально, что ли, не был даже в «Одноклассниках»?

— Да на хер они мне облокотились, «Одноклассники» твои! — вышел из себя доцент Корольков. — Я со своими одноклассниками живьем общаюсь, а не в этих ваших, блин, виртуальных реальностях! Смотри давай! Мороз Екатерина, с семьдесят первого года.

— А она что, фамилию не меняла ни разу? — удивился Лёша. — Девочки обычно замуж хоть раз в жизни выходят.

— Нет, — уверенно ответил Саша. — Она замужем не была.

— А откуда ты знаешь? — подозрительно спросил Румянцев. — Справки наводил?

— Знаю, — твердо сказал Корольков. — Есть данные.

— Ну-ну, — протянул Лёша. — Данные…

Поковырявшись в телефоне, он повернул экран к Саше: