Окно с видом на счастье

Самым противным было то, что нужно было отработать два положенных законом месяца, чтобы получить выходное пособие и возможность зарегистрироваться на бирже труда. С отвращением пережив унизительную процедуру сокращения Катя, наконец, осмотрелась вокруг. И увидела себя в холодной квартире, без денег, без работы, без близких людей рядом (все подруги, как на грех, разъехались) и даже без теплой одежды. Она собиралась к осени накопить на хороший пуховик, потому что шубка, которую Катя из последних сил донашивала уже несколько зим, попросту развалилась.

Катина маман, Регина Ивановна Белозёрова, была особой эгоистичной и эксцентричной, посему на проблемы дочери ей было глубоко наплевать. Регина Ивановна всю жизнь служила диктором на местном радио, и голос ее знали и узнавали все жители города. С ней начиналось утро многих новосибирцев: «Доброе утро, товарищи! В эфире новости!» С ней же большинство горожан добирались до своих рабочих мест, поскольку именного голосом Регины объявлялись остановки метро и другого общественного транспорта. Голос ее был глубоким и выразительным, да и сама Регина женщиной была красивой и элегантной, однако любила она в этой жизни, судя по всему, только одну себя. Дочь с ее бедами и горестями только мешала гармоничному существованию мадам Белозёровой.

Именно по этой причине Катя с малолетства привыкла рассчитывать только на себя да на поддержку подруг. Аня Носова и Маша Борисова жили в соседнем доме и были Катиными ближайшими подругами. Однако в момент описываемых событий девочки разъехались из города — жизнь заставляла искать заработок, и обе укатили, оставив Катю наедине с холодной и пустой квартирой, безденежьем, серостью за окном и беспросветностью в поисках работы.

Маменька тоже укатила, но не в попытке заработать, а, как сама она утверждала, в творческом поиске. Какой творческий поиск мог быть у диктора местного радио, Катя никогда толком не понимала. Однако Регина, пользуясь тем, что председатель Новосибирского телерадиокомитета Василий Тарасович Походня человеком был слабохарактерным и с трудом переносил дамские истерики, вытребовала себе отпуск без сохранения содержания на три месяца и отбыла в Крым, где, по ее собственному выражению, должна была привести в порядок свои профессиональные задумки и мысли в целом.

При этом дочери, оставшейся фактически без средств к существованию, Регина Ивановна не оставила ни копейки. Катя, будучи человеком независимым, просить и напоминать не стала.

— Катенька, но как? — поражалась Аня. — Совсем не помогла тебе?

— Нюра, — усмехнулась Катя в ответ. — Ты как будто маму мою не знаешь, честное слово!

— Но это просто эгоизм какой-то! — качала головой Маша. — У тебя ведь даже зимней одежды нет!

— Да! — воскликнула Катя. — Зато она дала мне совет: ищи работу, Екатерина!

Подруги невесело рассмеялись.

— Ну ничего, девочки! — Катя достала из зеленой пачки сигарету «More» и закурила, шикарно пуская колечки дыма к потолку. — Я начала перешивать бабушкино пальто из натурального сукна.

— Все-таки решилась? — вскинулась Аня. — Молодец!

— Да, я уже распорола его и почистила ткань. Перелицую, будет отлично.

— А воротник? — заинтересованно спросила Мария. — Придумала уже?

— Да, каракуль возьму, — ответила Катя, — та шапка, тоже бабы-Ринина. Я сделаю английский воротник из каракуля и немного отделаю манжеты и карманы.

— Олеська поможет? Все-таки выкройку надо хорошую… — озабоченно протянула Аня.

Олеся была профессиональной портнихой и по совместительству троюродной Катиной сестрой.

— Конечно, поможет. А модельку я взяла ту, что на рекламе «Аэрофлота», помните? Международные авиалинии, там такие стюардессы в каракулевых шубках и пальто с воротниками…

Подруги закивали: что такое шитье и раскрой, они знали не понаслышке. Шили все, и только этим в те годы спасались, ведь денег на покупку вещей попросту не было.

Подруги разъехались, а за ними отбыла в творческую командировку маман, устроив Кате накануне отъезда чудовищный по своей нелепости и превышающий всякое вероятие по безобразию и громкости скандал.

К этому моменту Катя уже два месяца сидела без работы, и скудные запасы денег, оставленных «на черный день», подходили к концу не столько потому, что их было мало, сколько ввиду чудовищной инфляции, разрывавшей остатки экономики страны в клочья.

В ходу были какие-то странные цены, не миллионы еще, но и не сотни. Цены на продукты менялись каждый день, причем в одном магазине булка хлеба могла стоить триста рублей, а в соседнем, буквально за углом, двести, а то и сто пятьдесят. Килограмм мяса на кости стоил около двух тысяч рублей, а пакет молока — триста. Безумно дорогими стали вдруг сливочное масло и сыр.

Катя получала пособие по безработице, потому что сокращенным сотрудникам оно было положено. Но процесс этот был весьма и весьма условным — скорее, должна была получать, поскольку в первый раз ей удалось подержать в руках вожделенное пособие только по истечении четырех месяцев со дня его назначения. На еще из последних сил выживающих предприятиях и в учреждениях госсектора, которые тоже как-то работали, поскольку без них было бы невозможным существование исполнительной власти в стране, зарплату задерживали по полгода, так что говорить о вовремя выплачиваемом пособии по безработице не приходилось.

На кухне в буфете стоял НЗ в виде нескольких пакетов крупы, бадьи с тремя килограммами серой муки второго сорта, пакета сухого молока и пачки рафинада, оставшейся с лучших времен. В холодильнике болталось несколько яиц, стояла банка с квашеной капустой, другая — с засахарившимся вареньем. В морозилке гордо лежал кусок сала. Несколько картофелин и луковиц в ящике для овощей дополняли картину этого невиданного изобилия. Денег тоже оставалось совсем немного, и нельзя было даже предположить, на что конкретно хватило бы той суммы, которая лежала в секретере в гостиной, потому что цены менялись день ото дня. Поэтому невозможно было определить, что Катя сможет купить на эти деньги: пару кусков мяса или булку хлеба и литр молока.

Молоко привозили в цистерне «от фермера» и продавали в соседнем дворе. Те жители окрестных домов, которые остались летом в городе, с раннего утра тянулись с банками и бидонами к месту дислокации фермерской машины. Двор, в котором жила Катя, в то лето был особенно пустынным. Многие предприятия на лето закрылись, и люди жили на дачах, охраняя с самой весны драгоценные посадки, которые должны были превратиться в урожай. Но те немногие из соседей, кто остался в городе, — в основном, пенсионеры, не имеющие ни дач, ни родственников, — каждое утро шли к заветной фермерской машине.

Катя за молоком не ходила — стеснялась. Ну что это? Молодая девушка, да с бидоном, да с бабками в очереди… Частенько молоко покупала ей соседка Ирина — женщина взрослая, обремененная двумя малолетними детьми, которых растила одна, и не страдающая комплексами, подобными Катиному. Они с Катей очень дружили и помогали друг другу, чем могли. Ирина приходила к Кате звонить, потому что в ее квартире телефона не было, а в Катиной был. Иногда она оставляла Кате детей — Васю и Мусю, пока сама ездила на свой участок, где выращивала все — от ранеток до картошки. За урожаем следовало внимательно следить, потому что в те прекрасные времена его запросто могли украсть. Среди соседей периодически ходили леденящие душу рассказы о том, как целая семья осталась без зимних запасов, потому что буквально за ночь лихие люди выкопали на участке всю картошку и обобрали все кусты и грядки.

Ира кричала под дверью:

— Катерина! Ка-а-ать! Давай бидончик-то свой!

Катя открывала дверь и протягивала соседке эмалированный трехлитровый бидон кремового цвета с ягодкой на боку:

— А тебе точно самой не надо, Ир?

— Мы с детьми прогуляемся! Куда нам девять литров, сама подумай! — хохотала в ответ Ирина.

По неизвестно кем заведенному порядку молоко давали по три литра «в одни руки».

— Ну ладно тогда! — соглашалась Катя. — Спасибо тебе! Деньги на.

— Ага, — забирая у Кати из ладошки монетки и купюры на молоко, отвечала Ира. — Ты вечером стираться-то приходи, Кать! У меня и винцо подошло как раз. Я сегодня дома буду.

— Конечно, приду, Ириш, спасибо!

У Кати давно сломалась старая родительская стиральная машинка «Сибирь», и, поскольку починить ее было и некому, и не на что, стирать приходилось на руках. А у Иры в ванной красовалась «Вятка», по тем временам верх комфорта и настоящее облегчение для хозяек. И пару раз в месяц Катя ходила к соседке стирать совсем уж крупные вещи — постельное белье, шторы, покрывала…

Пока волшебная «Вятка» крутила Катины простыни, они с Ириной блаженно курили на балконе, пили вино или просто болтали.

Уже дважды на Новый год Катя исполняла роль невидимого Деда Мороза для Васи и Муси. Ирина заранее прятала в Катиной квартире подарки, и в новогоднюю ночь Катя потихоньку пробиралась к соседской двери, подкладывала пакеты с подарками, звонила в дверь и скрывалась в своей квартире, после чего с тихой радостью слушала восторженные детские вопли:

— Мама! Смотри! Это, наверно, Дедушка Мороз нам оставил!

— Ну конечно, Дедушка Мороз! — фальшивым, как казалось Кате, голосом отвечала Ира.

— А почему он не зашел к нам в гости?

— Киса, ну ему же некогда! Столько деток, и каждому надо отнести подарки, вот он и звонит в дверь, а потом улетает дальше, к другим деткам. Вася, пойди, позвони тете Кате! Пусть она посмотрит, какие вам Дед Мороз принес подарки.

Дети кричали:

— Тетя Катя, тетя Катя, смотри! Дед Мороз принес нам подарки!

И Катя открывала дверь, всплескивала руками, охала и удивлялась, а потом они все вместе шли к Ирине, садились за немудрящий новогодний стол, смотрели телек, пили шампанское и морс, одним словом, праздновали, и было им хорошо и весело, легко и просто. Кате было радостно от того, что рядом есть такой человек, как Ира, да и та была искренне рада дружбе с соседкой. Однако Регина Ивановна не разделяла их взаимную симпатию и не упускала случая высказать Кате свое мнение об Ирине.

Так случилось и перед ее отъездом в Крым. Внезапно появившись на пороге Катиной квартиры, она провозгласила:

— Ну наконец-то мне все стало ясно!

Катя, сложив руки на груди и опершись о косяк двери в детскую, молча смотрела на мать.

— Да-да! — продолжала Регина Ивановна. — Мне все ясно! Сегодня ночью, — тут она многозначительно воздела глаза к потолку, — мне все показали!

Мать, страдающая бессонницей и, как подозревала Катя, неврастенией, часто не спала ночами. Бывало, что она забывалась лишь под утро и те сны, что видела в эти моменты, считала исключительно вещими.

Катя простонала:

— Мама, прошу тебя! Что опять?

— Нет, это я тебя попросила бы! — воскликнула та. — Попросила бы, Екатерина, чтобы ты, наконец, призналась матери!

— Господи, в чем? — поразилась Катя.

— Мне все показали! — подняла вверх указательный палец Регина. — Все! Эта паскуда Ирка вовлекла тебя в занятия проституцией!

— Что?! — Катя выпрямилась. — Что ты сказала, мама?!

— Да! Так вот куда она ездит по ночам! Так вот откуда в ее доме продукты и деньги!

По молодости Катя еще пыталась спорить с ней и что-то доказывать, хотя с годами поняла, что это совершенно бессмысленное занятие: мать считала свое мнение единственно правильным и верным. Однако тогда Кате было всего двадцать два года, и жизненного опыта для того, чтобы просто промолчать, еще не хватало, поэтому она завелась:

— А ничего, мама, что Ира ездит на дачу и в деревню к родителям и там пашет на огородах, как проклятая, чтобы прокормить себя и детей? Ничего, что она еще и на работе работает, и там тоже иногда деньги платят?!

— Ха-ха-ха! — изобразила сардонический смех своим красивым, хорошо поставленным голосом мать. — А ты? Девушка из хорошей семьи! Как могла ты пойти на такое?!

Одним словом, скандал вышел безобразнейший, с театральным заламыванием рук, топаньем ногами, хлопаньем дверями…

Когда еще был жив Катин отец, Регина часто устраивала мужу сцены. Так эти истерики интеллигентно называл сам Николай Сергеевич. Она могла запустить тарелкой в стену, а в те времена небьющейся посуды еще не существовало, поэтому запасы обеденной утвари приходилось пополнять с завидным постоянством.

— Ну что, доча, — вздыхал в субботу утром отец. — Пойдем в «Тысяча мелочей»? Опять наша мама сервиз порушила…

Так в Катином сознании закрепилась патологическая нетерпимость к неполным наборам, будь то посуда или столовые приборы: если должно быть шесть тарелок, значит шесть! С годами она стала воспринимать Регинины выходки гораздо спокойнее, однако так и не смогла охватить сознанием, как терпел все это папа.

Откричавшись, Регина отвалила к себе, сообщив дочери, что улетает в Крым на три месяца. Катя мысленно перекрестилась: «Какое счастье, — подумала она. — Целых три месяца никто не придет внезапно и без предупреждения в мою квартиру и не станет оскорблять меня и моих друзей!»

2016 год

— И что, мам? — Агата нетерпеливо ткнула ее в бок локтем, вернув к действительности. — Было лето, и что?

Катя, все так же мечтательно глядя куда-то вдаль, продолжила:

— Было лето, и в городе никого не осталось… Такое было чувство, что мы с ним одни на необитаемом острове.

— А как вы познакомились? — дочь с любопытством смотрела на нее. — Где?

— Он жил тогда в сорок шестом доме, — медленно ответила Катя. — Во дворе встретились.

— И? — Агата села на кровати. — Расскажи, мам! Почему ты так рыдала? Неужели правда это была любовь?

Катя молчала. Рассказать дочери подробности их с Корольковым встречи и первого, как, впрочем, и последующих свиданий она не могла, однако что-то говорить было нужно. Агата теперь не отстанет, она знала это точно, поэтому, вздохнув, Катя произнесла:

— Знаешь, девочка моя, мы с ним очень любили друг друга, но потом он все-таки ушел. И это было неожиданно, как удар поддых. Я долго не могла поверить, что он смог так со мной поступить… Ненавидела его, пыталась забыть. А с годами стала понимать, почему он так сделал.

— Почему же? — спросила Агата.

— Видишь ли, доча, он хотел стать врачом…

— Да-а-а? — удивилась та. — И каким же?

— Хирургом, — вздохнула Катя.

— Надо же! — воскликнула Агата. — Совсем как я!

— Ну ты не единственный человек в мире, Агата, кто мечтает стать хирургом! — наставительно произнесла Катя. — И вообще, врачей на земле пруд пруди…

— Ну и что? Дальше, мам! Мне интересно!

— Интересно ей… Ну и ушел он, потому что не мог бы в те годы содержать семью, денег тогда совсем не платили, даже если бы он работал. А работать мог только в больнице медбратом, сама же понимаешь — студент меда. В медицине вообще все печально было, врачи во время операций в голодные обмороки падали.

— Я знаю, мам! — согласилась девушка. — Нам преподаватели рассказывали. Но при чем здесь это?

— Глупенькая! — улыбнулась Катя. — Он мужик настоящий, понимаешь? Не смог бы на шее у женщины сидеть. Ведь если бы мы были вместе, он бы учился, а зарабатывать пришлось бы мне, иначе никак. Жить-то на что-то надо было бы… Он бы так не смог, вот и бросил меня, пока не поздно, видимо.

— Но мам, он же не бросил… Он же вон что тебе написал! Кстати, откуда эта записка? Где ты ее нашла?

— Ох, доченька… — у Кати на глазах снова появились слезы. — Сережка… Та, «гвоздик» с бриллиантиком… Закатилась под комод в спальне. Я попыталась ее вытащить, линейкой там шерудила, но она не доставала до сережки. А больше под комод ничего не пролазит, он же почти на полу дном стоит.

— И ты отодвинула комод?! — поразилась Агата. — Но он же нереально тяжелый!

— Я вытащила из него все, — ответила Катя. — Ящики тоже вынула… Потом позвала Васю, и мы с ним вдвоем смогли сдвинуть его с места.

— Записка была под комодом? — нетерпеливо перебила ее дочь.

— Да нет же! — Катя махнула на нее рукой. — За эти двадцать с лишним лет я трижды делала в спальне ремонт и комод, конечно же, отодвигала! Под комодом была сережка, и я ее подняла.

— Тогда где?

— Вася задвинул комод на место, и я стала протирать ящики. Потом наклонилась, чтобы вставить в пазы нижний ящик, и вдруг увидела, что за доской, которая скрепляет дно, что-то торчит, какой-то кусочек бумаги…

— Ах вот оно что… — протянула Агата. — Понятно… Видимо, он написал эту записку и спрятал в комод. А ты ее тогда не нашла, так получается?

— Ну выходит, так, — согласилась Катя. — Наверно, бумажка как-то завалилась за ящик, а потом за эту доску… Одному богу известно, каким образом это могло произойти, доча… Но писал это совершенно точно он, я видела его тетради и почерк, конечно же, помню. Особенно по-латыни, он пишет как будто письменными буквами, но каждая буква отдельно, а строчную «r» пишет как печатную.

— А тетради-то его ты зачем рассматривала? — удивилась любопытная Агата.

— Он тогда готовился, — Катя чуть не проговорилась, что Корольков восстанавливался в институте, однако вовремя осеклась: ни к чему эти подробности, подумала она и продолжила: — к экзаменам.

— Поня-я-я-ятно… То есть ты всегда думала, что он бросил тебя? А сейчас нашла записку и поняла, что он ушел вынужденно?

— Ну как-то так, да, — согласилась Катя. — Не сейчас поняла, а, скажем так, мои подозрения подтвердились. И мне так лихо, что хоть волком вой! Я ведь так и не смогла никого полюбить…

— А мой отец? — с ревностью в голосе спросила Агата. — Его ты что же, не любила?

Это был тяжелый вопрос для Кати. О том, кто на самом деле был отцом Агаты, не знал никто, даже самые близкие подруги.

— Дочь, — Катя обняла Агату. — Твой отец погиб, ты прекрасно это знаешь…

— Погиб, но получается, что ты его не любила совсем?

— Доченька, я была тогда очень молодой… Вот как ты сейчас! И разобраться в своих чувствах еще не вполне могла. Это я сейчас понимаю, что любила в своей жизни по-настоящему только одного мужчину. А тогда я не думала об этом. Твой папа был очень хорошим человеком, поверь.

Агата вздохнула и замолчала. Потом вдруг вскинулась:

— Мам!

— Что? — устало повела плечами Катя.

— Знаешь… По-моему, ты должна найти его!

— Кого? — не поняла Катя.

— Ну этого мужчину! Который записку написал!

— Что ты, доченька! — воскликнула Катя. — Он наверняка давно и счастливо женат, у него дети… Семья… Да и зачем ворошить прошлое?

— Ничего себе, прошлое! — возразила Агата. — Ты так плакала, что я подумала: кто-то умер! Какое же это прошлое! Раз тебе так больно…

— Агата, да он и не вспомнит обо мне…

— Нет, мам! — горячо сказала девушка. — Нет ничего случайного в этом мире! Ты не просто так нашла эту бумажку через столько лет! Я думаю, вам надо поговорить. Хотя бы просто поговорить, встретиться, посмотреть друг на друга…

— Доча, он помнит меня… Если вообще помнит… Молоденькой девочкой, а сейчас я…

— Что? — перебила ее Агата. — Что — сейчас? Ты очень красивая женщина, мама! Мужики оборачиваются тебе вслед!

— Ага, особенно на Центральном рынке! — засмеялась Катя. — Еще не все потеряно! Тетя Ира всегда шутит, что, мол, когда торговцы на рынке перестанут заигрывать, тогда и старость наступит.

— Да при чем здесь рынок! А в театре тогда… Этот, как его?

— Ой, вспомнила, — хихикнула Катя. — Это был мой бывший коллега, еще по «Утряшке»… Журналист.

— Ну коллега — не коллега, а смотрел на тебя, как кот на сало…

— Да ну тебя, Агата. Это творческая личность, он на всех баб так смотрит!

— А тот, в ресторане, когда тети-Машин день рождения отмечали?

— Ну еще я в ресторанах не знакомилась! — возмутилась Катя. — Не буду я его искать…

— Мама, нет! — Агата села на кровати и взмахнула рукой. — Надо его найти!

— Я не стану навязывать себя мужчине! — твердо сказала Катя. — Это неприлично!

— Да? — Агата картинно подняла брови. — А прилично так рыдать над пожелтевшим кусочком бумаги? Нет, мамочка, ты найдешь его и позвонишь! Это надо проговорить! Иначе не будет покоя, понимаешь?

В душе осознавая, что дочь права, Катя молчала.

— А если ты этого не сделаешь, — Агата схватила ее за руку. — Я сама его найду и приведу к нам в дом! Как его фамилия? Он же стал хирургом?

«Опаньки! — Катю буквально бросило в холодный пот. — Этого еще не хватало!»

— Хорошо, хорошо, Агата, — торопливо сказала она. — Я попробую его найти. Ты права, конечно…

— Завтра же, мама! Завтра же! — Агата встала с кровати. — Мы с девчонками погулять хотели… Ничего, если я пойду? Или побыть с тобой?

— Иди, доча, — махнула рукой Катя. — Конечно, иди.

— Но ты как? Ничего? Или снова плакать будешь? — Агата обеспокоенно посмотрела матери в лицо.

— Нет, не буду, — ответила та. — Буду думать, как его найти.

— Во-о-от! — улыбнулась девушка. — Это другое дело!

1993 год

Этот бритый наголо черноглазый красавчик с прекрасной фигурой понравился ей сразу, как только она увидела его в первый раз. Конечно, Катя видела Сашу Королькова примерно миллион раз до этого: они выросли в одном дворе и окончили одну школу — Саша на год раньше, Катя — за ним. Но когда в то июньское утро 1993 года она, сонно зевая, вышла во двор выгулять Малышку, увидела его словно впервые. Катя сразу его узнала и вытаращила глаза: после армии Корольков стал еще интереснее!

Саша подтягивался на большом турнике в углу двора, и мышцы его играли под тонкой майкой. «Ничего себе! — подумала Катя. — Вот это мужик!»

— Са-а-ань! — окликнула она, отпуская собаку с поводка. — Привет!

— О, Катя! Привет! — ответил он и спрыгнул с турника. Высоко задрав на себе футболку, он вытер пот со лба.

Катя оторопело уставилась на смуглый и мускулистый — вон, каждый «кубик» прокачан! — живот и широкую грудь. Успев, однако, вовремя отвести взгляд, она спросила:

— Ты уже все? Вернулся?

— Ага, — ответил Саша, белозубо улыбнувшись. — Откинулся.

— Как быстро время идет… — протянула Катя. — Два года! А как будто вчера тебя провожали…

— Да нифига не быстро, Кать! — усмехнулся он. — Мне долго показалось. Два года потерял, сейчас бы уже в ординатуру поступал!

— Будешь восстанавливаться? — спросила она.

Несмотря на то, что Катя почти не общалась с Корольковым — так, привет-пока, — у них было много общих знакомых, и она знала, что Сашу отчислили из медицинского с четвертого курса. Это было достаточно странно, потому что все знали, что Корольков мечтал стать врачом еще с седьмого класса и очень целенаправленно к этому шел. Однако Катя в подробности не вдавалась, слишком уж шапочно они были знакомы.

— Конечно! — ответил он. — Вот, сижу, учу целыми днями.

Он внимательно смотрел ей в лицо, и Катя смутилась: словно бы потеряв собаку, стала оглядываться по сторонам, боковым зрением, тем не менее, не упуская из вида Сашу. Корольков же, как только она отвела глаза, уперся взглядом в ее грудь: под тонкой майкой без рукавов настолько откровенно и роскошно не было даже намека на белье, что Саша, в свои двадцать три года считавший себя искушенным и опытным мужчиной, вдруг почувствовал, что краснеет. Катя, конечно же, уловила его тяжелый взгляд и улыбнулась, подумав: «А почему бы и нет? Вон какой он красавчик, с ума сойти!» Вслух же произнесла:

— И что, ты прямо целыми днями и вечерами учишь?

— Нет, — сглотнув, ответил Саша. — Отдыхаю иногда…

— Приходи ко мне, поболтаем! — Катя запахнула ветровку, и он с сожалением отвел, наконец, от нее взгляд. — В городе никого, Саш! Мне словом не с кем перемолвиться буквально! Хорошо, что ты приехал…

— Я забыл, — хрипло перебил он ее, — какая у тебя квартира?

Она подумала: «Э! А парень-то совсем поплыл… ну неудивительно, только из армии…» Однако Саша снова посмотрел на нее, и его взгляд был настолько… мужским, что Катя даже осеклась:

— Сто двадцать вторая, Сань, — быстро ответила она. — Пятый этаж…