Убийца сидит напротив. Как в ФБР разоблачают серийных убийц и маньяков
В начале 90-х годов прошлого века, когда Майклу было одиннадцать, а Джону девять, Фрэнк переехал жить в подвальный этаж дома. Розмари понимала, что это лишь очередной шаг в известном направлении. «В 1993 году я собралась подавать на развод, хотела сделать это 7 сентября, в день рождения Джоан», – вспоминает она.
А потом в доме раздался телефонный звонок, вновь перевернувший ее жизнь. 26 июля им позвонил заместитель начальника следствия Бергенской окружной прокуратуры Эд Деннинг, который сообщил, что Джозеф Макгоуэн подал ходатайство об условно-досрочном освобождении. Это стало шоком для Розмари, которая не знала, что за хорошее поведение и труд убийце могут скостить шесть лет. В 1987 году, когда у него впервые появилось право подать на УДО, Макгоуэну отказали. Но на этот раз его шансы выглядели лучше, поскольку он уже отсидел больше своего минимального срока.
С момента убийства минуло уже двадцать лет, и Розмари решила возродить образ Джоан в общественном сознании. «Не для того, чтобы зацикливаться на своем горе, а для того, чтобы громко возвестить о необходимости борьбы против выхода ее убийцы из тюрьмы и лишения его возможности подавать на УДО».
Ей позвонила мать одной из бывших учениц школы в Таппан Зи и рассказала, что по ощущениям дочери Макгоуэн выслеживал ее в годы учебы и что она «до смерти боится, что он выйдет».
Розмари понимала, что придется побороться за то, чтобы оставить Макгоуэна за решеткой, и начала работать с местными и окружными чиновниками, депутатами и общественностью. Она организовала народную вахту памяти в Парке ветеранов Хиллсдейла 30 сентября 1993 года. Поддержать ее собрались больше тысячи человек. «Юристы посоветовали мне повременить с планами на развод. Нужно было сосредоточиться на том, чтобы Макгоуэн не вышел, и не осложнять ситуацию бракоразводным процессом», – поясняет Розмари.
У нее были два основных довода против выхода Макгоуэна из тюрьмы. Во-первых, наказание должно хотя бы в некоторой степени быть соизмеримым с чудовищностью преступления. Во-вторых, нужно сделать так, чтобы больше ни один ребенок не пострадал от его рук. Джоан исчезла в Святой четверг и была найдена мертвой в Пасхальное воскресенье. В понимании Розмари, если уж в этом и был какой-то смысл, то ей следовало донести его до сознания общественности самой: «Это был четкий сигнал надежды. Нужно создавать движение в защиту детей и помогать обществу, вдохновляясь памятью о Джоан, Великим четвергом и Пасхальным воскресеньем». Как будто послание исходило от Господа, который установил для человека свободу воли и вынужден страдать в связи со смертями детей от рук тех, кто отверг Его ценности.
«Я осознала, что это труд, который мне предстоит, видела в нем духовное сближение с Джоан. Тогда и началось это движение. Я не получала поддержки от своей семьи, наоборот, мои родные поносили меня, угрожали физически и слали кошмарные письма. В конце 1990-х ко мне присоединились Майкл и Джон, но до этого я была практически в одиночестве».
Розмари начала высказываться публично, стала проводить организационную работу. Она возглавила девятимесячную пропагандистскую кампанию, призванную привлечь внимание общественности к угрозе, которую представляют собой маньяки-педофилы, и к обоснованности их пожизненного тюремного заключения. Комиссия по вопросам условно-досрочного освобождения прислушалась и вновь отклонила ходатайство Макгоуэна. Что не менее важно, в результате рассмотрения вопроса его перевели в тюрьму строгого режима в Трентоне, где, как считало тюремное начальство, он и должен был находиться с самого начала. Кроме того, комиссия установила, что право на следующее ходатайство возникнет у Макгоуэна через двадцать лет. Впоследствии за хорошее поведение и примерный труд этот срок сократили до двенадцати лет, и в 2005 году у него вновь возникло право на ходатайство.
Но после того, как в 1993 году ходатайство Макгоуэна об УДО было отклонено, Розмари не остановилась. Она основала народное движение родителей и других заинтересованных лиц за справедливость по отношению к детям, пострадавшим от рук педофилов. Женщина писала, звонила, выступала на телевидении и по радио и давала интервью журналистам. И где бы ни появлялась, раздавала маленькие зеленые бантики. Зеленый был любимым цветом Джоан.
На протяжении трех лет Розмари отдавала этой пропагандистской работе практически все свое время. В итоге 3 апреля 1997 года губернатор штата Нью-Джерси Кристина Тодд Уитмен подписала закон, ставший известным как «Закон Джоан». Церемония подписания состоялась на ярко освещенной солнцем лужайке перед тюрьмой округа Берген. Рядом с губернатором стояли Розмари, Фрэнк, Майкл и Джон в окружении представителей правоохранительных и законодательных органов, которые решительно выступали за принятие закона.
Согласно закону Джоан, любой человек, признанный в штате Нью-Джерси виновным в убийстве на сексуальной почве ребенка, не достигшего четырнадцатилетнего возраста, должен быть приговорен к пожизненному тюремному заключению без права на условно-досрочное освобождение.
В своем выступлении Розмари поблагодарила губернатора и всех, кто выступал за принятие закона. «Надеемся, что это поможет обуздать преступность», – сказала она, затем высоко подняла фотографию дочери: «Мы должны быть обязаны именно ей. Дух Джоан жив как никогда. Она хочет, чтобы вы улыбались чаще, чтобы вы были добрее».
30 октября следующего года президент Билл Клинтон подписал федеральную версию закона Джоан. Спустя еще шесть лет, 15 сентября 2004 года, губернатор штата Нью-Йорк Джордж Патаки подписал закон Джоан для этого штата в лесопарке Хэрримен – на месте, где было найдено тело Джоан. Розмари не смогла присутствовать на церемонии подписания по состоянию здоровья, но слушала ее по телефону, находясь в своей спальне. Многие из ее телефонных звонков в поддержку принятия новых законов были сделаны именно оттуда.
По иронии судьбы действие закона Джоан не распространялось на Джозефа Макгоуэна. Он был осужден до его принятия, а закон обратной силы не имеет. Поэтому, следуя постановлению апелляционного суда, комиссия штата Нью-Джерси по вопросам условно-досрочного освобождения и Розмари Д'Алессандро стали готовиться к рассмотрению его очередного ходатайства.
Оно обещало быть особенно сложным, поскольку вскоре после отказа 1993 года Макгоуэн оспорил в апелляционном суде пункт решения, запрещавший ему ходатайствовать об УДО до 2005 года. Суд затребовал у комиссии по УДО дополнительную информацию, после чего оставил ее решение в силе. В течение нескольких следующих лет Макгоуэн подавал апелляции еще трижды, и каждый раз на их рассмотрении присутствовала семья Д'Алессандро. Выступать с заявлением потерпевшей стороны было трудно, но Розмари считала, что обязана как можно более реалистично описать муки Джоан и ее близких.
В мае 1998 года суд постановил, что комиссия завысила требования к условно-досрочному освобождению Макгоуэна. Он счел, что члены комиссии не должны рассматривать вопрос о том, исправился убийца или нет. Они обязаны обоснованно решить, существуют ли угроза совершения им еще одного тяжкого преступления в случае выхода на свободу; другими словами, опасен ли он?
Здесь на сцене появился я.
5. Что говорили психиатры
Из досье и вышеупомянутых решений апелляционного суда следовало, что на протяжении первых пятнадцати лет заключения психологи обследовали Макгоуэна не менее восьми раз, не считая первичных освидетельствований, проведенных Гэйлином, Эффроном и Ревичем в 1974 году. Все эти пятнадцать лет Макгоуэн выглядел почти образцовым заключенным: не создавал проблем и не ссорился с другими арестантами.
Первые несколько обследований были краткими и основывались по большей части на информации, предоставленной самим Макгоуэном. Я всегда отношусь к такого рода исследованиям заключенных преступников критически. Большинство людей обращается к врачу за физической или психологической помощью, поэтому говорить ему правду, безусловно, в их собственных интересах. Но к тем, кто находится за решеткой, эта логика применима не всегда. С одной стороны, преступник встречается с психиатром или психологом не по собственной инициативе – это ему предписано. С другой стороны, эта встреча не предназначена для «улучшения его самочувствия». Она нужна, чтобы обследовать его поведение, оценить степень исправления и опасность, которую он может представлять. Поэтому заключенный кровно заинтересован не в том, чтобы говорить правду, а в том, чтобы представить себя в самом выгодном свете.
После выхода из тюрьмы для душевнобольных Эд Кемпер должен был посещать психиатра. Во время одного из обязательных визитов в багажнике автомобиля убийцы лежала отрезанная голова его последней жертвы, пятнадцатилетней девушки. По итогам беседы этот психиатр пришел к выводу, что Кемпер уже не представляет угрозы ни для себя, ни для окружающих, и рекомендовал снять с него судимость. Вот почему я не доверяю информации, которую предоставляют о себе сами обследуемые преступники.
Содержание досье психического здоровья Макгоуэна за период его заключения сводилось именно к этому. В частности, в отчетах за январь 1987-го, октябрь 1988-го и сентябрь 1991-го указывалось, что мужчина признает свою вину и, очевидно, раскаивается в совершенном преступлении. Во всех трех рекомендовалось условно-досрочное освобождение. В то же время Макгоуэн ни разу не попытался покаяться в содеянном перед Розмари или кем-либо еще из родных Джоан.
7 октября 1993 года с Джозефом встречался д-р Кеннет Макнайл, главный клинический психолог Лечебно-диагностического центра. Он прибыл по поручению комиссии по вопросам условно-досрочного освобождения штата Нью-Джерси. Комиссия хотела получить «(1) оценку вероятности агрессивных проявлений, (2) общий психологический портрет, (3) отчет о наличии/отсутствии ряда психологических проблем и (4) рекомендации по программе профилактики и лечения».
Картина, которая представала перед глазами по данным обследования Макнайла, разительно отличалась от того, что содержалось не только в трех предыдущих отчетах, но и в самых первых, которые предоставили Гэйлин, Эффрон и Ревич. Согласно Макнайлу, Макгоуэн отрицал «наличие у него каких-либо сексуальных фантазий или поступков по отношению к детям и до, и после совершения им преступления».
В отчете Макнайла указывалось:
«Хотя мистер Макгоуэн отрицал также наличие у него каких-либо симптомов диссоциативного характера, при обсуждении совершенного преступления были замечены моменты, когда он выпадал из разговора и отводил взгляд в сторону, что может свидетельствовать о диссоциативном процессе. Ему было, очевидно, трудно сосредоточиваться на определенных воспоминаниях о своем преступлении».
Далее следовал вывод:
«Мистер Макгоуэн не достиг никакого или почти никакого прогресса в осознании степени сексуальной извращенности и насилия, которые очевидны в его преступлении. К сожалению, он, по всей видимости, по-прежнему справляется с этими негативными аспектами своей личности путем подавления и отрицания точно так же, как и в период совершения преступления».
Так же, как и в трех предыдущих, в отчете Макнайла «не обнаружено признаков, указывающих на непосредственную угрозу насильственных действий мистера Макгоуэна в будущем». Тем не менее автор перестраховался и добавил: «В неформализованной обстановке его способности справляться с приступами ярости, неприятием окружающих и чувством сексуальной неполноценности остаются под вопросом».
Для меня совокупность этих отчетов стала наглядным свидетельством нечеткости нашего понимания мышления и мотивов человека, не говоря уже об их связи с физической деятельностью головного мозга. Иногда получается прямо увязать психический симптом с физическим недостатком деятельности головного мозга или нервной системы, но в большинстве случаев это невозможно. Более того, иногда мы говорим, что некое жестокое, асоциальное или преступное действие явилось следствием психического или эмоционального нездоровья. В других эпизодах мы утверждаем, что преступник не страдает психическим заболеванием как таковым, у него просто определенное «расстройство характера», и поэтому он в большей степени ответственен за содеянное. Но чем психическое заболевание отличается от расстройства характера? Психиатр ответит на этот вопрос, процитировав DSM[1], но действительно ли это поможет определить, где проходит грань между ними в конкретном случае?
Мы с моими коллегами по поведенческой криминалистике исходим в своей работе из того, что любой человек, совершающий насильственное преступление против личности, является психически нездоровым. Это фактически так, поскольку «нормальные» люди таких преступлений не совершают. Но наличие у преступника психиатрического диагноза как такового не означает, что он невменяем. Это юридическое, а не медицинское понятие, имеющее прямое отношение к установлению виновности.
Дать определение невменяемости пытаются вот уже много лет, но, так или иначе, все эти попытки вращаются вокруг известного «правила Макнотена», сформулированного британской судебной системой после покушения на убийство премьера Роберта Пила, которое в 1843 году совершил некий Дэниел Макнотен. Стрелявший в упор убил не Пила, выходившего из своего лондонского дома, а его личного секретаря Эдварда Драммонда. Суд присяжных признал страдавшего манией преследования Макнотена невиновным по причине его невменяемости. С тех пор эта позиция претерпела множество вариаций и интерпретаций, но в основе своей юридическим критерием вменяемости подсудимого для британских и американских судов является его способность отличать хорошее от плохого. Если он неспособен на это, находясь под влиянием бреда или навязчивой идеи, то его признают невменяемым.
Возможно, ближе всех других под определение подлинно невменяемого маньяка подходил уже покойный Ричард Трентон Чейз. Он был убежден, что должен пить женскую кровь, чтобы не умереть. Находясь в психиатрической клинике для душевнобольных преступников, ловил зайцев, спускал им кровь и впрыскивал себе в руку. Если ему удавалось поймать птичку, Чейз откусывал ей голову и выпивал кровь. Это был не садист, получающий удовольствие от причинения боли или смерти более слабым. Это был самый настоящий психический больной, а не обычный преступник-социопат. В возрасте тридцати лет он покончил с собой в тюремной камере, приняв смертельную дозу прибереженных для этой цели антидепрессантов.
Тем не менее убийцы, подобные Ричарду Трентону Чейзу, встречаются нечасто. Эта неопределенность в отношении невменяемости и психического нездоровья была одной из причин, по которым мы решили проводить беседы с заключенными-убийцами. И это были не только беседы. Мы понимали, что действительную пользу они принесут, если мы неким образом систематизируем результаты: разработаем общеприменимые критерии, выходящие за рамки отдельных случаев. В 1980 году мы совместно с нашим экспертом по сексуальным преступлениям и межличностному насилию Роем Хэйзелвудом написали статью о садистских убийствах для журнала FBI Law Enforcement Bulletin. Там мы впервые использовали не заимствованный у психологов профессиональный язык, а ряд терминов, которые, как мы посчитали, будут более полезными для следователей. Так, для описания поведенческих особенностей, заметных на месте преступления, мы ввели такие понятия, как «подготовленное», «неподготовленное» и «смешанное».
Рой связал меня с д-ром Энн Берджесс, с которой он занимался научной работой ранее. Энн была очень уважаемым ученым и занимала должности профессора психиатрической помощи медицинского факультета Пенсильванского университета и заместителя директора Бостонского городского департамента здравоохранения. Наряду с Роем она была в числе лучших экспертов страны по изнасилованиям и их психологическим последствиям. Примечательно, что незадолго до нашего знакомства д-р Берджесс завершила исследовательский проект в области прогнозирования инфарктов у мужчин и полагала, что обнаружатся интересные аналогии между «инженерным анализом» для этой темы и для того, что собирались делать мы.
Со временем Энн удалось получить щедрый грант от Национального института юстиции, который позволил нам провести углубленные исследования и опубликовать их результаты. Администратором гранта и нашим координатором по работе с НИЮ был Боб Ресслер. На основе полученных нами материалов мы подготовили 57-страничный документ для заполнения по итогам каждого собеседования с преступником, который назвали «Оценочный протокол». В числе многих других в нем были разделы, посвященные способу совершения преступления, описанию его места, виктимологии, поведению преступника до и после и подробностям его установления и задержания. Поскольку мы уже убедились в том, что звукозапись или заметки во время беседы с убийцей не идут на пользу делу, то заполняли этот документ по памяти сразу по окончании каждой встречи.
Формальным результатом нашего исследования, законченного в 1983 году, были детальные психологические портреты 36 преступников и 118 их жертв, главным образом женщин. К этому моменту мы в Отделе поведенческого анализа уже обладали достаточным опытом и знаниями, чтобы предоставлять психологические портреты преступников и консультировать коллег-следователей на официальной основе. Боб Ресслер и Рой Хэйзелвуд продолжали свою преподавательскую и научную работу и также консультировали в свободное от основной работы время. Я стал первым штатным оперативником-психологом и менеджером программы психологического портретирования преступников, а с течением времени создал новое подразделение. Первым пунктом моей повестки дня было «убрать из поведенческого анализа и психологического портретирования всякую чушь собачью». Я переименовал нашу группу в «Подразделение сопровождения расследований». В своей деятельности мы охватывали в том числе психологическое портретирование, расследования поджогов и покушений с применением взрывчатых веществ, Программу повышения квалификации высших полицейских кадров, VICAP (Программу предотвращения насильственных преступлений) и координировали работу с другими федеральными правоохранительными органами, включая Управление по контролю за оборотом алкогольных напитков, табачных изделий и огнестрельного оружия и Секретную службу.
Понимая, что наша область криминалистики применима в расследовании определенных видов преступлений и бесполезна в других, мы старались разъяснять это потенциальным заказчикам-правоохранителям. Например, обычное ограбление в темном переулке или убийство при отягчающих обстоятельствах не подходят для психологического портретирования или поведенческого анализа. Это чересчур распространенные сценарии, и психологическому портрету будет соответствовать слишком много народу. Однако даже в подобных случаях мы могли предложить некоторые проактивные методики, позволяющие выйти на преступника.
С другой стороны, чем больше свидетельств психопатологии преступника выявляется в ходе анализа преступления, тем достовернее будет его психологический портрет и полезнее наше участие в установлении его личности. Но нам нужно было заниматься своим анализом так, чтобы использование психологии было эффективным для раскрытия преступлений следственными органами на местах.
В 1988 году Боб Ресслер, Энн Берджесс и я опубликовали книгу под названием «Убийство на сексуальной почве: закономерности и мотивы», в которой изложили результаты наших исследований и выводы, к которым пришли. Она получила положительные отклики как среди ученых, так и среди правоохранителей. Но мы продолжали свою работу, с тем чтобы сделать наши исследования и разработки таким же практическим подспорьем для работников правоохранительных органов, каким является для психиатров переживший вот уже пятое издание «Диагностический и статистический справочник по психическим расстройствам» (DSM-5).
Мы осознали, что для понимания специфики личности разыскиваемого неизвестного нужно понимать, почему и как он совершил то или иное преступление. Аналогичным образом преступления можно классифицировать по мотивам, а не только по результатам или последствиям. Именно этот вопрос я затронул в докторской диссертации, над которой работал: различные методы обучения работников правоохранительных органов классификации преступлений со смертельным исходом. Другими словами, я постарался представить свой материал так, чтобы он действительно помогал расследовать преступления на основе анализа поведенческой составляющей.
Моя диссертация и работа некоторых из лучших умов ФБР и правоохранительной системы в целом в конечном итоге вылились в опубликованное в 1992 году «Руководство по классификации преступлений», которое я написал в соавторстве с Энн Берджесс, ее супругом Алленом Берджессом и Бобом Ресслером. К моменту первого издания мы уже могли похвастаться целым рядом успехов в психологическом портретировании, в том числе делами об убийствах детей в Атланте, об убийствах проституток Артуром Шокроссом в Рочестере, об убийстве Фрэнсин Элвизон в Нью-Йорке, о «Придорожном убийце» из Сан-Франциско и об убийствах Карлы Браун в Иллинойсе, Линды Довер в Джорджии, Шэри Фэй Смит в Южной Каролине и сотрудницы ФБР Донны Линн Веттер в Техасе. Кроме того, мы смогли применить психологическое портретирование и поведенческий анализ для освобождения невинно осужденного умственно отсталого Давида Васкеса, отбывавшего срок в Вирджинии. Хотя его и вынудили сознаться в нескольких убийствах, мы смогли увязать эти преступления с личностью настоящего преступника, Тимоти Спенсера, впоследствии осужденного и казненного.
Оглядываясь назад, могу сказать, что одной из главных побудительных причин к созданию «Руководства по классификации преступлений» для нас послужило признание невменяемости по «правилу Макнотена» и ему подобным. С позиции расследования уголовных дел для нас не имело значения, что это: болезнь, расстройство или что-то еще. Нас интересовало, как поведение указывает на преступный замысел и как оно коррелирует с мышлением преступника непосредственно перед, во время и после совершения преступления. Насколько это поведение расстроено, чтобы помешать осуждению, – вопрос, который следует решать присяжным и судьям (учитывая, что с точки зрения закона у любого преступления есть две составляющих: само действие и преступное намерение его совершить).
Однако эти отчеты о психологическом состоянии Макгоуэна заставили меня еще больше обеспокоиться их ролью в определении возможности применения к нему УДО. Если у вас несколько физических симптомов, ясно указывающих на наличие заболевания, и вас обследовали четверо врачей, каждый из которых поставил отличный от других диагноз, вы наверняка серьезно усомнитесь в эффективности их диагностических методов. Вы, несомненно, потребуете проведения полного набора анализов и не успокоитесь до тех пор, пока исследования крови, гормонов и томограмм не выявят конкретную причину вашего недомогания.
В подавляющем большинстве случаев подобных анализов для подтверждения правильности психиатрического диагноза просто не существует. Мы знаем симптом (в данном случае это жестокое изнасилование и убийство семилетней девочки), но не можем установить причину. Поэтому в первую очередь мне важно, насколько точно можно предсказать опасность человека в будущем. Как если бы врач сказал, что не может установить причину болезни, но видит своей первоочередной задачей недопущение ее повторения. Говоря короче, мы можем только предполагать, давать оценки или высказывать мнения. Но я всегда исхожу из одной и той же предпосылки, которой научили меня годы работы в ФБР: поведение в прошлом – лучший предсказатель поведения в будущем.
В 1998 году, спустя пять лет после своего первого обследования Макгоуэна, д-р Макнайл проверил его еще раз, вновь по просьбе комиссии по вопросам условно-досрочного освобождения. Мужчина снова отрицал свои прежние признания в сексуальных фантазиях об изнасиловании и во влечении к маленьким девочкам и старался списать убийство на несчастное стечение обстоятельств. Макнайл пишет: «Жертва оказалась в доме Макгоуэна в момент охватившего его крайнего отчаяния по поводу невозможности реализовать планы самоубийства, которые он вынашивал на протяжении нескольких недель». Когда Джоан появилась на пороге его дома, «его охватила необъяснимая ярость».
Читая эти отчеты в процессе подготовки к моей встрече с Макгоуэном, я особенно поразился этому пассажу в самом свежем из них: «…охватившего его крайнего отчаяния по поводу невозможности реализовать планы самоубийства, которые он вынашивал на протяжении нескольких недель».
Уж не знаю, собирался он покончить с собой или нет, но с момента своего вступления в это дело и начала ознакомления с его подробностями моим первоочередным вопросом было: «Почему именно эта девочка стала жертвой и почему именно тогда?»
Даже если он испытывал сексуальное влечение к маленьким девочкам, был не уверен в своей мужской состоятельности, находился под пятой деспотичной матери, что же такого происходило в его голове, что заставило пойти на крайне рискованное преступление – совершить в собственном доме изнасилование и убийство ребенка, жившего по соседству?