Убийца сидит напротив. Как в ФБР разоблачают серийных убийц и маньяков

6. Ярость бешеная и ярость холодная

Внешне тюрьма штата Нью-Джерси в Трентоне выглядит именно так, как обычно представляют себе исправительное учреждение строгого режима: массивные серо-коричневые стены с колючей проволокой поверху. За ними можно рассмотреть очертания скошенных крыш незамысловатых, чисто функциональных строений, а по углам и в середине каждой из стен высятся застекленные сторожевые вышки. Даже самая современная часть тюрьмы напоминает мрачную средневековую крепость с узкими прорезями вместо окон, недвусмысленно обозначающими грань между волей и неволей.

Тем утром чиновник тюремной администрации удостоверил мои полномочия и выдал именной бейджик с фотографией, согласно которому я являлся официальным представителем комиссии по вопросам условно-досрочного освобождения штата. На мне был черный костюм с галстуком – облачение, подчеркивающее важность моей миссии.

Проход через главные ворота подобного заведения и все последующие линии заграждений на пути к офису начальника тюрьмы навевает даже таким видавшим виды, как я сам, мысли, которыми, наверное, вдохновлялся Данте, когда решил украсить врата ада надписью «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

Еще до своего приезда я попросил руководство тюрьмы обеспечить ряд условий, которые, исходя из своего опыта, считал способствующими успеху разговора с Макгоуэном.

Я хотел, чтобы наша беседа проходила в достаточно спокойной и мирной обстановке. В тюрьме строгого режима с целенаправленно поддерживаемой устрашающей атмосферой создать ее отнюдь не просто. Но даже с учетом этого мне нужно было место, где собеседник с максимальной долей вероятности откроется передо мной. Я предложил поставить в помещении для беседы лишь письменный стол и два удобных стула, а в качестве освещения использовать только настольную лампу. Все это должно было смягчить окружающую обстановку. Это крайне важно. Заключенный тюрьмы строгого режима практически лишен каких-либо свобод, а я хотел, чтобы на подсознательном уровне мой собеседник в максимальной степени ощутил себя свободным. В некотором смысле ты как бы возвращаешь ему его правоспособность, после чего должен произвести нужное впечатление, причем не только знанием досье и деталей преступления, но и невербальными знаками. Когда к нам с Бобом Ресслером привели Дэвида Берковица (дело происходило в камере допросов тюрьмы в Аттике, штат Нью-Йорк, – мрачном помещении без окон с уныло-серыми стенами), я был поражен тем, как осужденный то и дело сверлил нас ярко-синими глазами во время моего вступительного слова. По нашим лицам он пытался определить, насколько честно мы информируем его о своих намерениях. Я рассказывал, что мы проводим научную работу с целью помочь правоохранительным органам в расследовании будущих дел и, возможно, в работе с детьми, склонными к агрессивному поведению. Исследуя личность Берковица, я предположил, что он может испытывать чувство собственной незначительности. Положив пред ним газету с описанием его преступлений на первой полосе, я сказал: «Дэвид, в Уичите, штат Канзас, действует серийный убийца. Называет себя “ВПУ”, то есть “вяжи, пытай, убивай”. Так вот, он пишет письма в полицию и газеты и упоминает в них тебя. Хочет стать таким же великим, как ты». Берковиц откинулся на стуле, устроился на нем поудобнее и спросил: «Так про что вы хотите узнать?» «Про все», – ответил я, и с этого момента наша беседа пошла в нужном русле.

Я сказал начальнику трентонской тюрьмы, что время моей беседы с Макгоуэном ничем не ограничено и что я не хочу, чтобы нас прерывали на тюремную перекличку или на приемы пищи. Мы заранее договорились, что его покормят, только когда мы закончим, невзирая на то, что время может быть неурочным.

Наша беседа проходила в помещении площадью примерно в 18 квадратных метров. В стальной двери было зарешеченное окошко размером 20 на 20 сантиметров, через которое нас могли наблюдать надзиратели. Бетонные стены были выкрашены в серо-голубой цвет. В комнате стояли небольшой стол и два удобных стула. Как я и просил, единственным освещением служила настольная лампа.

Двое надзирателей ввели Макгоуэна, который не имел ни малейшего представления, куда и зачем его ведут. Сопровождавший меня в тюрьму председатель комиссии Эндрю Консовой представил меня как доктора Джона Дугласа и сказал, что я официальный представитель его организации. Почетным титулом «доктор» я пользуюсь только для того, чтобы придать мероприятию некую медицинскую окраску. Я попросил надзирателей снять с Макгоуэна наручники. Сделав это, они удалились и оставили нас наедине.

И Макгоуэну, и мне было за пятьдесят. Мы были примерно одинакового роста: чуть больше 180 см. Судя по прочитанному, в годы учительской карьеры Джозеф был рослым, но рыхлым. Теперь же, после стольких лет занятий в тюремном спортзале, он выглядел поджарым и мускулистым. А седая борода делала его окончательно непохожим на былого преподавателя естественных наук.

Все детали подобных бесед были тщательно продуманы. Мне нужно было, чтобы он сидел спиной к двери, а я сам – лицом к ней. На это были две причины. Я не хотел, чтобы заключенный на что-либо отвлекался, и, поскольку пока еще не был знаком с ним и не был уверен в его реакциях, предпочел держать дверной глазок и охранника за ним в поле своего зрения. Обычно я определяю рассадку, исходя из типа преступника, с которым беседую. Например, наемных убийц я обычно сажаю лицом к окну или двери: как правило, это параноики, которым в ходе трудного разговора бывает важно иметь перед глазами чисто символический выход.

В данном случае я расположился на своем стуле так, чтобы в течение всей беседы Макгоуэн находился чуть выше меня. Таким образом я хотел предоставить ему своего рода психологическую фору в виде ощущения превосходства над собеседником. Этот прием я освоил после разговора с Чарльзом Мэнсоном, с которым мы с Бобом Ресслером встречались в тюрьме Сан-Квентин. Я был удивлен, каким мелким и невзрачным выглядел этот человек ростом чуть ниже 160 см.

Мы беседовали с ним в небольшой переговорной главного тюремного корпуса. Войдя в нее, Мэнсон сразу же уселся на спинку стула во главе стола, чтобы возвышаться с естественным видом пророка планетарного масштаба. Некогда он точно так же проповедовал членам своей «Семьи», сидя перед ними на огромном валуне. В процессе беседы стало понятно, что этот маленький неприметный человечек (незаконнорожденный сын шестнадцатилетней проститутки, проведший детство в доме фанатично религиозной тети и деспотичного садиста дяди, то и дело попадавший в исправительные школы, а впоследствии и в тюрьмы за грабежи, подделку документов и сутенерство) развил в себе выдающиеся способности «продавать» себя таким же социальным изгоям, как он сам. Как человек, которому довелось испытать на себе этот пытливый взгляд, могу заверить, что Мэнсон обладал реальным даром завораживать людей. Однако не менее реальной была и его мания величия.

Из нашей беседы мы сделали вывод, что Мэнсон был отнюдь не матерым уголовником. Он был матерым манипулятором и сделал свое умение инструментом выживания. В отличие от многих других знакомых мне преступников, Мэнсон не мечтал мучить и убивать. Он мечтал стать богатым и знаменитым, как рок-звезда, и даже провел некоторое время с группой The Beach Boys.

Подобно многим другим рецидивистам, существенную часть своей юности Мэнсон провел в исправительных учреждениях. Он рассказал, что подвергался надругательствам не только со стороны сокамерников, но и со стороны надзирателей и медперсонала. В результате он сделал для себя вывод, что чем человек слабее или впечатлительнее, тем легче его использовать.

К моменту выхода из тюрьмы в 1967 году он провел в исправительных учреждениях или под арестом уже больше половины из тридцати двух лет своей жизни. Приехав в Сан-Франциско, он обнаружил, что ситуация в обществе изменилась. Секс, наркотики и рок-н-ролл – все это он мог получить совершенно бесплатно, применив свои способности. Хорошую службу для этого сослужили ему и его музыкальный талант и вокальные данные. Очень скоро он переместился в Лос-Анджелес, где обзавелся «преданной аудиторией».

Из беседы с Мэнсоном мы поняли, что бесчеловечные убийства, совершенные в Лос-Анджелесе его поклонниками, случились не благодаря его гипнотизирующей власти над ними (которой он реально обладал). Они произошли, когда эта власть стала ослабевать. Почувствовав это, приближенные, в первую очередь его правая рука, Чарльз «Текс» Уотсон, принялись руководить группировкой самостоятельно. Когда Мэнсон осознал, что его подручные приняли его предсказания социального беспорядка всерьез и зверски убили беременную красавицу-кинозвезду Шэрон Тэйт и четверых ее гостей, ему не осталось ничего другого, как восстановить свой пошатнувшийся авторитет. Через два дня с его благословения группировка совершила еще один грабеж с убийством хозяев дома. Сам Мэнсон участия в нем не принимал.

Впоследствии наши выводы из беседы с Мэнсоном использовались ФБР в противодействии сектам под руководством авторитарных и харизматичных лидеров, в частности, таким, как «Храм народов» Джима Джонса, «Ветвь Давидова» Дэвида Кореша и «Свободные ополченцы» из штата Монтана. Результаты этой работы не всегда соответствовали желаемым, но для прогнозирования поведения противника важно понимать его психологические особенности.

Опыт общения с убийцами вроде Артура Бремера и Джеймса Эрла Рэя научил меня тому, что долгие пристальные взгляды слишком беспокоят их и заставляют замыкаться в себе. Бремер научил нас, что, по сравнению с самим актом убийства, его жертва не слишком важна. Он подбирался к президенту Ричарду Никсону, но понял, что приблизиться вплотную будет слишком сложно, и переключил внимание на кандидата на президентский пост, губернатора Алабамы Джорджа Уоллеса. 15 мая 1972 года Бремер совершил покушение, в результате которого Уоллес остался парализованным на всю жизнь. От общения с Рэем пользы было немного. Он настолько увяз в своих параноидальных фантазиях, что отказывался от своего признания вины в убийстве Мартина Лютера Кинга и утверждал, что является лишь невольным соучастником сложного заговора с целью ликвидации легендарного лидера движения за гражданские права.

Не буду лукавить: любая подобная беседа с заключенным начинается с взаимного подхалимажа. Я стараюсь очаровать собеседника и заставить его поверить в то, что моя единственная задача – помочь ему выйти на свободу. Он старается склонить меня к мысли, что достоин освобождения. Обычно проходит немало времени, прежде чем стороны отходят от своих изначальных позиций и постепенно раскрывают друг перед другом свои истинные намерения. В данном случае я выступал в роли человека, который появился, чтобы помочь ему разобраться в своих мыслях и подготовиться к великому дню условно-досрочного освобождения. С моей стороны это было не так уж и нечестно. Эта встреча требовала от меня полной непредвзятости, чтобы обнаружить некий рычаг в его сознании, который заставит его рассказать о самых сокровенных мыслях и фантазиях.

Первые два часа были посвящены разговорам о том о сем. Это необходимо, чтобы беседа стала непринужденной, а преступник забыл об условиях, в которых она проходит, и понизил уровень внутренних запретов. Для пущей доверительности я немного рассказал о себе и о своем прошлом сотрудника правоохранительных органов. Я расспросил Макгоуэна об обстановке в тюрьме и о том, как он проводит время своего заключения. Мне показалось интересным, что осужденный крайне редко покидал пределы своего корпуса. По его словам, на главном тюремном дворе он чувствовал себя не в своей тарелке. Это было похоже на его жизнь до заключения: в школе, где Джозеф управлял ситуацией, ему было значительно комфортнее, чем в общении с более широкими кругами общества, где мужчина ощущал себя социально неловким и незащищенным.

Спустя несколько лет я ознакомился с копией письма Макгоуэна одной женщине, с которой он состоял в переписке. В нем отмечается, что я не вел записей, хорошо помнил детали его досье и сумел добиться его расположения. Моей целью было направить разговор в нужное мне русло. В своем письме Макгоуэн «поблагодарил» меня за то, что внимательно прислушивался к его словам, не прибегая к вопроснику, как обычно делали другие представители комиссии по вопросам условно-досрочного освобождения. В этом он был прав. Я пришел туда, чтобы послушать, что скажет убийца, и заставить его раскрыть свое подлинное «я». Это было моей единственной задачей.

Постепенно я подводил наш разговор к преступлению как таковому. Я старался выглядеть как можно менее осуждающим. И вовсе не для того, чтобы произвести на Макгоуэна впечатление человека, оправдывающего содеянное им. Я лишь старался быть максимально объективным, чтобы мы могли воссоздать его мыслительные процессы того периода. За многие годы он дал столько различных ответов психиатрам и психологам, что я просто хотел понять, смогу ли заставить его рассказать эту историю без малейших прикрас.

У меня получилось это сделать. Я воссоздал происшедшее в духе передачи «Это твоя жизнь». Некоторые из читателей, безусловно, слишком молоды, чтобы помнить это телевизионное реалити-шоу 50-х годов прошлого века. Ведущий Ральф Эдвардс заманивал в студию какую-нибудь знаменитость при помощи друзей и родственников и заставлял рассказать историю своей жизни. Это повествование перемежалось воспоминаниями знавших его или ее людей. Подводя Макгоуэна к событиям того вечера пасхального четверга в 1973 году, я попросил его рассказать мне о себе.

Я знал, что в школе он имел репутацию человека замкнутого и лишенного чувства юмора. Мне также было известно, что приблизительно в тот же период Макгоуэн был помолвлен, но помолвка по каким-то причинам расстроилась. И если ему отказала женщина, то это безусловно стало дополнительно провоцирующим стресс-фактором.

У Боба Каррильо сложилось впечатление, что при всей внешней закрытости внутри Макгоуэна «копилось огромное количество эмоций». Он никогда не упоминал о расстроившейся помолвке, да и девушка была Каррильо совершенно неизвестна.

«Я как-то встретил его с его девушкой, – сказал Джек Мескино. – Боже мой, это было милейшее, очаровательнейшее создание. Рядом с ним она выглядела совсем миниатюрной». Может быть, его матери она представлялась некой угрозой? Хотя Мескино и знал о том, что помолвка расстроилась, причина оставалась неизвестной, а сам Джозеф никогда об этом не заговаривал.

Группа коллег Макгоуэна отправилась на пасхальные каникулы в путешествие по Карибским островам, но его не пригласили.

Я спросил Мескино, что могло бы произойти, если бы Джозефа попросили присоединиться. Он сказал, что такое вряд ли было бы возможным.

Но почему? Мескино сказал, что причина была в его несобранности и неспособности усвоить все нужные договоренности. От парня, который в таком возрасте все еще живет с мамой и бабушкой, этого вполне следовало ожидать. И то, что его не пригласили, наверняка добавило Макгоуэну разочарованности жизнью, которую он вынужден вести.

Примерно через два часа после начала нашей беседы я сказал:

– Мне нужно, чтобы вы своими словами описали то, что было двадцать пять лет назад. Как происходило то, из-за чего вы оказались здесь? – Я специально избегал таких эмоционально заряженных слов, как «убийство» или «изнасилование», и не называл Джоан его «жертвой» или «ребенком». – Эта девочка, Джоан, – вы были знакомы с ней?

– Ну, встречалась она мне по соседству, – ответил Макгоуэн спокойным, ровным голосом.

– Она пришла, чтобы продать вам благотворительное печенье?

Он сказал, что подумал, что это его мать их заказала. В одной из газетных статей цитировали агента ФБР, который отметил, что во время обыска в доме Макгоуэнов нашли больше сотни пустых коробок от благотворительного печенья.

– Вернемся к моменту, когда Джоан появилась на пороге. Расскажите, что происходило дальше, по порядку, – продолжил я.

Это было практически полное превращение. На моих глазах Макгоуэн преобразился; казалось, что даже его внешность изменилась. Поблуждав где-то за моей спиной, его взгляд уперся в голую бетонную стену. Я понял, что он полностью ушел в себя и мысленно вернулся на четверть века назад. Я ощутил, как осужденный вновь переключился на историю, которая преследует его постоянно.

Макгоуэн сказал, что на улице была теплая весенняя погода и входная дверь дома была открыта. Через дверную сетку он увидел ее стоящей на крыльце дома. Девочка сказала, что принесла две коробки печенья и хочет получить два доллара. Мужчина захотел увести ее к себе в подвал, подальше от бабушки, которая либо спала, либо смотрела телевизор у себя на втором этаже.

Именно ради того, чтобы затащить ее в подвал, Макгоуэн сказал, что имеет при себе только двадцатидолларовую банкноту и доллар и что нужно сходить за разменом. Вся эта история про ощущение неловкости из-за отсутствия нужной суммы была полным враньем, предназначенным для психиатров.

Как раз на это я и надеялся. Похожее происходило у меня и с другими маньяками: стоило только найти нужную кнопку и нажать на нее, и их начинало нести без умолку. Мы с Ресслером беседовали с Монти Рисселом. Он подробнейшим образом рассказал, как приехал на парковку своего многоквартирного дома в Александрии, штат Вирджиния, заметил выходящую из машины женщину и, угрожая пистолетом, изнасиловал ее в укромном месте. Когда после этого она попыталась убежать, мужчина догнал ее в каком-то овраге и схватил. Риссел рассказывал о том, как бил ее головой о валун и удерживал под водой ручья, так, как будто подробно описывал сцену из виденного им фильма.

Моей целью было включить в сознании Макгоуэна «видеозапись» совершенного им убийства. Даже после четверти века за решеткой он помнил все подробности того вечера. Как будто знакомый пересказывает тебе просмотренный им страшный кинофильм. Только в данном случае сценаристом, продюсером, режиссером и исполнителем главной роли был сам осужденный. Он получил возможность реализовать три мечты каждого маньяка: манипулирование, доминирование и контроль.

Не глядя на меня, Макгоуэн рассказал, как затащил Джоан в свою комнату в подвальном этаже, приказал ей снять одежду и совершил над ней акт сексуального насилия.

Я спросил, имело ли место проникновение. Только пальцем – настаивал он.

А как тогда его сперма попала в ее влагалище? Джозеф сказал, что она была на его пальцах после того, как он эякулировал.

В возбужденно-сосредоточенном состоянии и без каких-либо признаков сожаления о содеянном убийца описал, как схватил девочку за лодыжки и с размаху ударил головой об пол, проломив череп. Этот рассказ не слишком отличался от того, что осужденный говорил следователям и психиатрам ранее. В отличие от других преступников, с которыми я беседовал, Макгоуэн даже не пытался изобразить сочувствие. Я был потрясен не столько фактурой, сколько очевидной преднамеренностью.

На улице стояла жара, но в камере, где мы разговаривали, было очень прохладно. На самом деле даже в шерстяном костюме я едва не дрожал от холода, но перешедший к рассказу о своих ощущениях после нападения Джозеф начал обливаться потом. Он говорил так, будто был в трансе, не глядя на меня, тяжело дыша, а его тюремная роба намокла от пота. Было заметно, как дрожат его грудные мышцы.

Я сразу же вспомнил его слова, которые процитировал в своем первом отчете д-р Гэйлин: после избиения и удушения девочка «затихла… вроде как просто улеглась там. Я оделся. Вспотел ужасно». Мысленно и физически Макгоуэн был там, на месте преступления.

– Задушить человека, даже совсем юного, довольно трудно, так ведь? – спросил я.

– Ну да, я и не думал, что на это уйдет столько сил, – сразу же согласился он.

– И что вы сделали?

– Ну, я развернулся и устроился позади нее.

Как я понял, он подошел к голове лежащей на полу девочки.

– И как долго вы ее душили?

– Пока не решил, что она мертва.

– А потом?

– Пошел за мешками, чтобы засунуть в них ее саму и ее одежду, а когда вернулся, увидел, что она еще дергается.

Получается, что это было вовсе не внезапное нападение в припадке бесконтрольной ярости. Осужденный отнюдь не пришел в себя со словами: «Господи! Что же я наделал!» Увидев, что девочка еще подергивается, он озаботился лишь тем, чтобы придушить ее окончательно. Практически убил ее еще раз.

Во время своего повествования Макгоуэн посмотрел прямо на меня лишь однажды. Это случилось, когда он сказал: «Джон, когда я услышал стук, посмотрел сквозь дверную сетку и увидел, кто за ней стоит, я уже знал, что убью ее». И продолжил: «У меня бывает ярость бешеная и ярость холодная. Бешеная ярость меня достает, конечно, но я могу взять себя в руки, сосредоточиться и справиться с ней. Это типа тогда, когда меня подрезали на дороге или я с кем-то поругался в школе. Но с холодной яростью я не справляюсь».

– Именно ее вы ощутили, когда к вам пришла Джоан?

– Ну да, именно так, – сказал он.

Мы продолжали смотреть друг другу прямо в глаза.

Значит, он убил Джоан в припадке холодной ярости. То, что Макгоуэн даже придумал для этого название, говорило о том, что подобное случалось с ним раньше и, скорее всего, может произойти и в будущем. Но ведь он не убил ее прямо там, на крыльце своего дома, невзирая на всю бушевавшую внутри ярость. В тот момент в его голове моментально сформировался четкий план, как затащить ее туда, куда ему нужно, чтобы сделать то, что Джозеф хотел с ней сделать.

Отметив это, я сказал ему: «Хоть вы и стараетесь диссоциировать самого себя и совершенное вами преступление, вы не психопат. То, что я вижу, вполне логичное и рациональное поведение». Он не стал со мной спорить.

Что же касается утверждения психиатра о том, что «убийство было следствием дополнительного потрясения и ощущения неудачи, вызванных преждевременной эякуляцией», то оно снова неверно. Убийство стало следствием сочетания скопившейся ярости, сексуального возбуждения от временной власти над другим человеческим существом и весьма практического соображения необходимости избавиться от свидетеля и без того отвратительного преступления.

Собственно, и сам Макгоуэн признал это, сказав д-ру Гэйлину: «Если отпустить ее, мне конец. Я мог думать только о том, как от нее избавиться». Мне стало интересно, почему до меня никто не попытался увязать между собой все утверждения осужденного?

Но я не считал, что это убийство было совершено лишь с практической целью избежать разоблачения и поимки. И речи быть не могло о том, что Макгоуэн просто зашел слишком далеко. По тому, как он об этом рассказывал, я мог утверждать, что он испытал удовольствие и эмоциональное удовлетворение и непосредственно от акта убийства, и от общего понимания своей способности уничтожать.

В какой-то момент я спросил его: «А как могло бы выглядеть тогда ваше лицо? Попробуйте изобразить мне сейчас?» И убийца охотно расплылся в гримасе злобного удовлетворения.

От трупа он избавлялся без видимых признаков паники и спешки, подойдя к процессу разумно и методично. При помощи полотенец и чистящих средств Макгоуэн стер следы крови, чтобы избавиться от улик на случай обыска. Завернутый в ковер труп вывез подальше и выбросил его в знакомой местности, а затем вернулся домой и вел себя как ни в чем не бывало. И к поискам Джоан он присоединился вполне сознательно, чтобы снять с себя возможные подозрения.

В большинстве случаев преступники понимают, что смогут извлечь какую-то выгоду из хорошего отчета об обследовании, и так или иначе стараются вешать лапшу на уши. Макгоуэн не делал ничего подобного. Я полагаю, что осужденный видел, насколько хорошо я подготовлен, и с присущим ему умом сообразил, что такие вещи не сработают. Он согласился на беседу со мной, чтобы повысить свои шансы на УДО, и понимал, что не добьется этого, если я поймаю его на вранье. А суть моего подхода состояла в том, чтобы собеседник в достаточной мере «расслабился» и позволил разобраться в его истинных мыслях и чувствах.