Звериная страсть

И вновь тишина. Глухая, давящая.

А потом — стук. Не в дверь. В ставень. Настырный, требовательный, как стук костей по дереву.

Дубовая дверь со скрипом поддалась, и на пороге встал старейшина. Лицо его было серо, как гробовая доска, а за спиной клубилась темнота, наполненная глазами и сдержанным гулом.

— Сохраним... родную деревню... — прорычал кто-то из темноты, и этот ропот подхватили, нарастая, как прилив.

Я отшатнулась, когда из своей горницы вылетела баба Озара. Она встала между мной и дверью, невысокая, но казавшаяся огромной.

— …Бабушка, чего они хотят? — прошептала я, цепляясь за её рукав.

— Сиди. Не выходи. Что бы ни было, — её приказ был коротким и железным. Она вышла на порог, заслонив собой весь проем.

Гул за дверью перерос в громовые раскаты гнева. Слова терялись в общем рёве. И сквозь него пробился её голос, пронзительный, как клинок:

— Не позволю, ироды поганые! Из ума выжили?! Кровь девичью проливать?!

В этот миг дверь с выбитой щеколдой распахнулась настежь. В избу ввалились люди. Не соседи — одержимые. Их лица были искажены не гневом, а святым, леденящим душу ужасом, превратившимся в жестокость.

— Пошли вон! Проклинаю вас, отродье человеческое! — голос Озары взметнулся, наполнившись той самой древней силой, от которой дрожала земля. Некоторые из мужиков попятились.

Но их было слишком много. Они рванулись к ней, чтобы схватить. Она отбивалась посохом, шипя и рыча, как раненый барсук.

— Её кровь не спасёт вас! Жаждете власти над страхом, не ведая, какие двери отворяете! Да поглотит вас та тьма, которую призываете!!

Её слова, заряженные проклятием, повисли в воздухе. И в этот миг, в краткой передышке, когда все взгляды были прикованы к ней, она метнула на меня взгляд. Быстрый, как удар молнии. И её глаза, полные нечеловеческой боли и ясности, указали туда — на неприметную, потайную дверцу в полу, ведущую в холодный погреб, а оттуда — наружу.

Не думая, не дыша, я рванулась. Сердце колотилось, выпрыгивая из горла. Я юркнула в черный провал, за мной захлопнулась крышка, и тут же сверху обрушился хаос — крики, грохот, рёв.

Погреб smelled of землей, плесенью и кореньями. Я, не разбирая пути, проползла по узкому лазу, выбила засов задней двери и выкатилась в ночь.

Лес встретил меня ледяным, безмолвным объятьем. Луна, полная и безучастная, лила синеватый свет на снежную пелену, превращая мир в призрачный, потусторонний ландшафт.

Я бежала. Снег хрустел под ногами, ветви хлестали по лицу. В ушах звенело от её проклятия, от их криков. Жертва. Меня выбрали жертвой. Чистая, незамужняя девица — лучший дар тёмным силам по старому, забытому кону.

Мысли путались, цеплялись за лица: мать, отец, Милава... Лукьян. Я не могла просто принять это. Не могла. Но и бежать в никуда — смерти подобно. Нужен был план. Пережить эту ночь. Выжить. И вернуться.

Внезапно — хруст. Не мой. Чей-то. Справа. Потом лай, уже близкий, исступлённый. Охота началась.

Я, как лиса, метнулась в сторону, загустевшую молодым ельником. Молилась про себя не богам, а лесу, Велесу-батюшке, чтобы он укрыл, спрятал.

Их факелы, жуткие жёлтые глаза, уже мелькали меж стволов. Я добралась до опушки и, пригнувшись, проскочила к родной избе. Под окном, к которому в детстве подходила тайком, поскреблась ногтем по стёклам.

Дверь приоткрылась на цепочку, и в щели показалось испуганное лицо Милавы. Увидев меня, глаза её округлились от ужаса.

— Шура! Боже... Входи!

Она втащила меня внутрь, в тёплый, пахнущий хлебом и страхом дом. Я, задыхаясь, стала говорить. Скорее, шептать, хватая её за руки. Чтобы они не лезли, не пытались меня отбить. Что выбора у меня нет. Что я не сдамся. Что если к утру меня не найдут у Чёртова омута, куда должны отвести, значит, я жива. И я вернусь. За ними. За всеми.

— Передай Лукьяну... — голос мой сорвался. — Что люблю. Что выйду. Всё, что угодно. Но не искать его! Нельзя! Это ловушка и для него!

Я не успела сказать больше. Дверь с треском распахнулась. Чужие, грубые руки впились в меня, вырвали из её хватки. Милава вскрикнула, её отбросили. Я боролась, как загнанный зверь, но меня, скрутив, потащили прочь. В последний миг, в суматохе, Милава сунула мне в сжатую ладонь что-то маленькое, твёрдое, завёрнутое в холст. Прошептала, захлёбываясь слезами: «От бабы...»

Площадь. Факелы. Лица, превратившиеся в ритуальные маски ужаса. Со мной не церемонились: сорвали мой платок, накинули поверх сарафана яркий, чужой понёвный комплект, алый, как кровь. Потом чья-то рука, дрожащая, вымазала моё лицо чем-то тёплым, липким, смердящим медью и смертью — кровью только что зарезанного барана. Чтобы приманить.

Мне заткнули рот тряпьём, связали руки за спиной и буквально швырнули в узкую, долблёную лодку-однодревку. Милава, прорвавшись сквозь толпу, сумела всунуть мне в рукав тот свёрток. Я успела лишь кивнуть. Благодарность была комом в горле.

Лодку толкнули от берега. Бубны забили снова, рога завыли. Звуки эти долго преследовали меня, пока течение подхватило утлую посудину и понесло вниз по Убороти. К Чёртову омуту.

Страх был таким всепоглощающим, что тело онемело. Я не чувствовала холода, лишь леденящую пустоту внутри. Лодку мотало, било о льдины. Казалось, плыла я целую вечность.

И вот — крутой поворот, шипение быстрины. Лодку резко швырнуло на что-то твёрдое, она треснула и начала тонуть. Я выкатилась на мелкий, песчаный отмель, уже на том, проклятом берегу. От лодки остались щепки.

Тишина. Гробовая, звенящая. Давила сильнее криков. Дрожащими, почти не слушающимися руками я стала тереть верёвки о острый камень. Кожа слезала, но боль была желанной — она означала, что я жива. Наконец, волокна лопнули. Я выплюнула кляп и, рыдая от отвращения, поползла к воде, чтобы смыть с лица и волск эту липкую, вонючую кровь.

Вода была ледяной, как сама смерть. Зубы стучали, тело била дрожь. Выбравшись, я сбросила алый понёвный тканый убор, оставшись в одном легком, промокшем сарафане. Свой платок и полушубок оставила на берегу — пусть идут по ложному следу.

И только тогда услышала. Низкое, раскатистое рычание. Не одно. Несколько.

Ужас вернул дар движения. Я рванула в лес, в противоположную от реки сторону, молясь, чтобы начавшая кружить позёмка замела мои следы.

Бежать в глубоком снегу по пояс было пыткой. Через несколько минут я рухнула, захлёбываясь ледяным воздухом. Слёзы тут же замерзали на щеках. Я умру здесь. Одна. В темноте.

Нет. НЕТ. Не умру. Я не хочу. Лукьян...

Я поднялась. И провалилась. Нога ушла в пустоту под снегом, я кубарем слетела вниз, в темноту, ударившись головой. Когда отдышалась, поняла — это нора. Пустая, глубокая, лисья. Спасительная.

Я забилась в самый её конец, загородив вход хворостом. И затихла, стараясь не дышать.

Снаружи послышались шаги. Тяжёлые, небрежные. Шаркающие. И голоса. Не человеческие. Сиплые, шипящие, словно звук шуршания сухих листьев по камню.

— Чую... плоть... человеческую... — прошипело совсем близко. — Молодая... Аппетитная... Близко... но не могу вынюхать, где...

Они спорили, рычали друг на друга. Потом один из них, видимо, споткнулся о мой скрытый вход. Я почувствовала, как что-то тяжёлое обрушилось на хворост сверху. Принюхивающийся звук, страшный, влажный.

— Человечина... поблизости! — просипело прямо над головой. — Найти... мясо...

Я не дышала. Сердце колотилось так, что, казалось, они услышат его стук. Прошла минута. Две. Вечность.

Наконец, звуки удалились.

Я сидела, боясь пошевелиться, ещё час. Потом решилась. Если останусь, они вернутся к рассвету, учуяв.

Осторожно выползла. Огляделась. Лес стоял в мертвенном, лунном молчании.

Я сделала шаг. И замерла.

Они сидели. На голых ветвях старых берёз, на сучьях елей. Десять, может, больше. Неподвижные, как грифоны, их впалые глазницы, лишённые белка, сверкали в темноте тусклым алым светом. Они ждали. С самого начала. Ждали, когда дичь сама выйдет из укрытия.

Паника, острая и слепая, ударила в виски. Я рванула прочь. Их рык, торжествующий и жадный, прорвал тишину. Они сорвались с деревьев и помчались за мной, невесомо скользя по снегу, будто не касаясь его.

Я бежала, спотыкаясь, падая, разбивая колени в кровь. Ледяной ветер резал кожу. Отчаяние сжимало горло. Думай, Шурка!

И вдруг рука сама полезла в карман сарафана. Холщовый свёрток. Я развернула его дрожащими пальцами. Два кремня. Обычных, тёмно-серых. Дар бабки. Искра.

Я упала на колени, отчаянно сгребая вокруг себя сухой валежник, хвою, обрывки коры. Сложила в кучу. Руки не слушались. Ударила камень о камень. Раз. Два. Три. Искры, жалкие, умирающие в снегу.

Сзади уже слышалось тяжёлое, хриплое дыхание. Я ударила снова, с мольбой, с проклятием. Искра упала на сухой мох. Затлела. Вспыхнула маленьким, дрожащим огоньком.

Я дунула на него, как на самое драгоценное в жизни. Огонёк подрос. Перекинулся на хворостинки. И вдруг — взметнулся! Я кинула в него ещё веток, и вокруг меня выросло кольцо огня, трескучего, яростного, живого.

Вурдалаки налетели на эту преграду и отпрянули с воплями. Огонь! Свет! Смертельный враг их тьмы. Они завыли от бессильной ярости, метались по краю светового круга, но переступить его не смели.

— Он угаснет... — прошипел самый крупный, его глаза полыхали ненавистью. — Подождём... Мясо наше никуда не денется...

Ужас сдавил сердце. Он был прав. Огонь сожжёт хворост и умрёт. А с ним и моя защита.

Нужно бежать. Сейчас.

Я собрала в охапку самые горящие ветки, схватила их, не чувствуя боли от ожогов. Мой сарафан тлел. Я превратилась в движущийся, пылающий факел.

С криком, в котором была вся моя ярость и отчаяние, я бросилась сквозь огненное кольцо прямо на них.

Они отпрянули в испуге. Я пронеслась мимо, оставляя за собой дымный след и шипение снега.

Но один, тот самый крупный, был быстрее. Он сделал невероятный прыжок, и его длинные, острые, как лезвия серпа, когти впились мне в лодыжку.

Боль, белая и ослепительная, пронзила всё тело. Я вскрикнула и, не раздумывая, швырнула ему в морду пучок горящих веток. Он взвыл, отскочил, забился в снегу, сбивая пламя.

Я побежала, хромая, чувствуя, как по ноге тёк тёплый поток крови. Её запах, казалось, сводил с ума преследователей. Я бежала на звук — на шум воды. Река! Бабка шептала когда-то: нечисть воду боится, не умеет плавать.

Я выбежала на обрыв. Высокий, крутой, обледенелый. А внизу — чёрная, не замерзшая на быстрине, полынья. Позади — рык и топот.

Выбора не было.

Я шагнула в пустоту.

Полёт был коротким и жестоким. Я ударилась о выступ, о камень, мир искривился и погас на мгновение. Потом — ледяной удар, темнота, давление воды. Я боролась, инстинктивно работая руками, выныривая, захлёбываясь ледяной жижей. Течение несло меня. Я плыла, не видя берега, лишь бы оторваться, лишь бы дальше.

Когда силы окончательно оставили меня, я выгребала на какой-то снежный выступ. Была ли это отмель или уже другой берег — не знала. Я лежала на спине, наполовину в воде, и не могла пошевелиться. Всё болело. В лодыжке — огонь, в голове — туман. Я пыталась отползти, но тело не слушалось.

И тогда, сверху, раздалось рычание. Низкое, раскатистое, наполненное такой первобытной силой, что стыла кровь даже у вурдалаков.

Их шипение и топот позади смолкли. Они отступили. Затаились.

Я с трудом повернула голову.

На краю обрыва, на фоне лунного диска, стоял Он. Огромный. Белый, как смерть, как сама зима. Шерсть его отливала серебром и голубизной, а глаза горели двумя углями — не красными, а тлеющими, как расплавленное золото. Белый волк. Легенда. Дух леса. Велесов пёс.

Он медленно, неслышно спустился по склону и подошёл ко мне. Его горячее, пахнущее кровью и хвоей дыхание опалило моё лицо. Я зажмурилась, готовая к последнему укусу, к концу.

Но укуса не последовало. Я приоткрыла глаза. Его морда была в дюйме от моего лица. Он смотрел на меня. Не как на добычу. Смотрел... изучающе. Почти... с узнаванием.

Потом он поднял голову и издал короткий, повелительный рык в сторону чащи, где таилась нечисть. Ответа не последовало. Была лишь тишина.

Последнее, что я помнила перед тем, как тьма накрыла с головой, — это тепло его шерсти, склонившейся надо мной, и его черные глаза, в которых отражалось мое бледное, искалеченное лицо, и бесконечная зимняя ночь.

Исход кошмара

Я медленно возвращалась к сознанию, и первое, что ощутила — тупая, всепроникающая боль. Глаза, слипшиеся от сна или слёз, с трудом различали контуры комнаты, тонувшей в полумраке. Свет скупо сочился откуда-то издалека, возможно, из камина — его треск и колебания теней на стенах из тёмного дерева были единственными признаками жизни.

Воздух был тяжёл, спёрт и приторно-сладок. Запах сушёных трав — зверобоя, полыни, чабреца — смешивался с более густым, почти осязаемым ароматом старого воска, кожи и чего-то ещё, тёплого и животного, что я не могла определить.

Попытка собрать мысли в кучку разбилась о новые волны агонии, исходившие от ноги. Я робко пошевелила ею под тяжёлым, чужим одеялом — и чуть не вскрикнула. Лодыжка была закована в тугую, профессиональную повязку, но под ней пульсировала огненная боль, и сквозь лён проступали багрово-синие следы укуса. Не пореза, не царапины — именно укуса, с чётким, дугообразным следом клыков, разорвавших плоть.

Память ударила обрывками, острыми, как льдины: погоня, хриплое дыхание за спиной, отчаянный треск кремней и жгучий восторг, когда пламя взметнулось вокруг меня, опалив рукава сарафана и кожу на руках. Теперь эти ожоги, замазанные густой, пахнущей мёдом и смолой мазью, ныли тупым напоминанием. А потом — ледяная вода, темнота, и... огромная белая тень с глазами, горящими, как два уголька в пепле.

Я застонала, попытавшись приподняться на локтях, и в этот момент голоса за стеной, доносившиеся приглушённым, неразборчивым гулом, резко оборвались.

Внезапно распахнулись высокие, резные двери, и в проёме, заливаемые дрожащим светом из соседней комнаты, встали три фигуры.

Сознание попыталось отвергнуть увиденное. Такое не бывает. Не бывает, чтобы в одном месте собрались трое, каждый из которых казался высеченным из мрамора самой капризной богиней. Это морок. Либо я действительно умерла, и Навь оказалась странным, слишком красивым местом.

Первый, приблизившийся, был высок и строен, с волосами цвета пепла и первого инея, ниспадающими мягкими прядями на плечи. Он улыбнулся, и улыбка эта была подобна тихому лучу в этом мрачном поместье.

— Прошу, не тревожьтесь, прекрасная гостья. Мы не причиним вам зла, — голос его был бархатным, успокаивающим, как тёплое молоко с мёдом. — Мы лишь хотим помочь.

Он опустился в кресло напротив моего ложа, изящно, без единого лишнего движения. — Меня зовут Кирилл. А это мои братья — Агний и Юргис.

Я перевела взгляд на остальных. Агний, самый высокий, с волосами цвета спелой пшеницы, склонёнными в тяжёлых локонах, принёс мне кубок с водой. Его движения были полны врождённой, хищной грации, и от него исходило почти физическое тепло. Мне вдруг дико захотелось придвинуться ближе, укрыться в этом тепле, как у печки.

Третий, Юргис, прислонился к горке с фарфором. Он был весь — пламя: медно-рыжие волосы, насмешливый взгляд зелёных, как лесная глушь, глаз, и тонкий шрам, пересекающий скулу у самого уголка века. Он лишь хмыкнул, и этот звук пробежал по моей спине холодком, смешанным с чем-то тревожно-притягательным.

Наши взгляды скрестились, и в его глазах я прочла не просто насмешку. Это был оценивающий, изучающий взгляд охотника, замершего перед диковинной, но потенциально опасной дичью.

— Юргис, ради всех сил, не смущай нашу гостью, — тихо взмолился Кирилл.

Рыжий проигнорировал его. Его взгляд, тяжёлый и наглый, продолжал скользить по моей фигуре, прикрытой одеялом. Или он видел сквозь него?

Краем глаза я заметила движение в дверном проёме. Там, спрятавшись за косяк, стоял тот самый юноша с тёмно-каштановыми кудрями, падающими на глаза. Он разглядывал меня с немым, жадным любопытством ребёнка, нашедшего невиданную игрушку.

— Мы нашли вас вчера у порога, — деликатно начал Агний, опускаясь передо мной на корточки. Теперь я разглядела его лицо вблизи — и замерла. Его глаза были разного цвета: один — тёмный, как почва после дождя, другой — ясный, зимне-голубой. В этом диссонансе была своя, сбивающая с толку красота. — Вы были тяжело ранены и почти замерзли. Как вы себя чувствуете?

Он протянул руку. Я, заворожённая, робко протянула свою. Его пальцы, длинные и удивительно тёплые, легли на моё запястье, проверяя пульс, потом коснулись лба. Прикосновение было профессиональным, но от него по коже побежали мурашки.

— Как вас зовут?

— Вопрос, братец, в том, способно ли это создание вообще говорить, — огрызнулся Юргис, скрестив руки на груди.

Я бросила на него холодный взгляд, собрав остатки сил.

— Говорить? Смотря с кем, — прохрипела я, игнорируя его язвительную усмешку.

Агний медленно поднялся во весь рост, обернувшись к брату. Я не видела его лица, но то, как Юргис фыркнул и, оттолкнувшись от горки, нехотя удалился в коридор, говорило само за себя. Его последний взгляд, брошенный мне через плечо, был полон мрачного любопытства.

— Вы помните, что произошло? — спросил Кирилл, и на его лице отразилось искреннее беспокойство.

Я закрыла глаза, пытаясь собрать осколки памяти.

— За мной гнались... вурдалаки. Загнали в чащу... Потом река, тёплая, странно... Я перебралась... и потом — темнота, — выдохнула я, чувствуя, как в висках застучала боль.

Кирилл едва заметно переменился в лице, кашлянул и бросил быстрый взгляд на Агния.

— Мы о вас позаботимся, — уверенно сказал Агний. Его голос звучал как приказ. — Телу нужно время. Много времени.

Я опустила взгляд, смущённая его близостью и тем странным, чистым запахом, что вился вокруг него — мята, мыло, и что-то ещё, горьковато-лекарственное. Это он обрабатывал мои раны? Щёки вспыхнули жаром.

— Вы можете оставаться здесь сколько потребуется, — закончил он, и в его разноглазом взгляде мелькнуло что-то — не то сочувствие, не то усталая печаль, от которой стало ещё более не по себе.

— Для вас уже приготовлена комната наверху, — вмешался Кирилл, его взгляд с беспокойством скользнул по моей перевязанной ноге. — Но с вашей травмой и нашей лестницей...

Он не успел договорить. Агний наклонился, и вдруг я оказалась на руках, поднятая так легко, будто я была пухом. Дыхание перехватило от неожиданности и от того, как близко теперь оказалось его лицо, его тепло, этот странный, двойной взгляд.

Он пронёс меня через гостиную, мимо растерянного Кирилла, в тёмный коридор и остановился у подножия широкой дубовой лестницы.

— Надеюсь, это не было слишком дерзко, — тихо произнёс он, и его дыхание коснулось моей щеки.

Я лишь покачала головой, не в силах вымолвить слова благодарности, которая смешалась со всё нарастающей тревогой.

— Меня... Шура зовут.

На миг его взгляд смягчился, и в глубине этих несовпадающих глаз вспыхнула та самая мудрая, древняя печаль, что уже разжигала во мне любопытство и страх.

Он отнёс меня в самую дальнюю комнату на втором этаже. Она была похожа на гнездо — уютное, но погружённое в полумрак. Тяжёлые бархатные портьеры цвета запекшейся крови, дубовый пол, укрытый шкурами, и десятки свечей в серебряных подсвечниках, чьё мерцание рождало на стенах тревожные тени.

Он бережно уложил меня на кровать с высоким балдахином, наши взгляды снова встретились и застыли на мгновение, слишком долгом. Я первая отвела глаза.

— Отдыхайте, Шура, — тихо сказал он, бросив последний оценивающий взгляд на мои бинты. — Вам нужно набраться сил.

Если бы Лукьян только знал... Мысль о нём пронзила сердце острой тоской. Он, наверное, сходит с ума от волнения. Суженый мой...

Измученная телом и духом, я провалилась в тяжёлый, бездонный сон под тихий скрип удаляющихся шагов и щелчок захлопнувшейся двери.

Тем временем внизу

Просторная столовая тонула в багровых отсветах от огромного камина. Огонь пожирал поленья с тихим яростным треском, а тени от четырёх фигур за массивным столом плясали на стенах, как призраки.

Юргис откинулся на спинке стула, играя пустым фужером. На его губах играла не добрая улыбка.

— Меня не заботят судьбы человеческого отродья, — заявил он, и голос его звучал холоднее зимнего ветра за окнами. — Единственное разумное в этой ситуации — получить от девки удовольствие, пока она тут, а потом вышвырнуть её туда, откуда приползла.

Кирилл, сидевший напротив, смотрел на него с нескрываемым презрением.

— Ты ужасен, как те твари, от которых она бежала.

Юргис искренне рассмеялся, низко, грудью.

— Я куда хуже любой нежити, братец, и ты это знаешь.

— Ты мне не брат. Ты — зверь без души и чести, — отрезал Кирилл, отвернувшись.

Агний, до сих пор молчавший, с глухим стуком поставил свою глиняную кружку. Звук заставил всех вздрогнуть.

— Девушка останется, пока не поправится, — произнёс он ровно, без эмоций. Его разноцветные глаза в свете огня казались совсем нечеловеческими.

— Но мы даже не знаем, кто она! — вспыхнул Юргис. — Откуда взялась, как уцелела? И вы, жалкие волчары, пускаете её в наш дом? Вы все рехнулись! Морана вас задерёт, когда вернётся! — Он истерично хмыкнул, наливая себе вина из графитина. Жидкость была густой и тёмной, как черника.

— Перестань орать, ты пугаешь Ратишу, — тихо сказал Кирилл, кивнув в сторону окна.

На широком подоконнике, поджав ноги, сидел самый младший. Ратиша. Он обхватил колени руками и смотрел то на братьев, то на метель за стеклом, усиливавшуюся с каждой минутой.

— Я хочу, чтобы она осталась... — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до стола. В его потухшем, обычно пустом взгляде мелькнула искра — живая, почти человеческая надежда.

Юргис поднял бровь, будто впервые заметив его.

— Думаешь, кого-то здесь волнует твоё мнение? — он цокнул языком, отмахнувшись.

Кирилл устало вздохнул, собрал посуду и направился к кухне.

— Трое против одного, Юргис, — бросил он через плечо. — Может, это как раз твоё мнение никого не волнует?

Агний поднялся. Его фигура, мощная и спокойная, затмила свет от камина.

— Значит, решено. Шура остаётся. И если кто-то тронет её, мы разберёмся с этим... дикарём вместе. По-старинке. — Его голос не дрогнул, но в нём прозвучала сталь. — И помните. Мы не те, за кого нас принимают. Но мы и не бесчеловечны.

С этими словами он вышел, оставив Юргиса и Ратишу в тягостной, наэлектризованной тишине.

***

Я проснулась от прикосновения. Лёгкого, почти невесомого, сквозь толстое одеяло. В комнате царила непроглядная тьма, свечи давно поглотили сами себя. Была глубокая ночь.

Сердце ёкнуло и забилось в горле. Я услышала тихие шаги, приближающиеся к кровати.

— ...Кто здесь?

Я попыталась отодвинуться, но боль в ноге приковала к месту.

— Ш-ш-ш-ш! Не бойся. Это я, — прошептал сладкий, юношеский голос.

Раздалось чирканье спички, и на прикроватном столике вспыхнул жёлтый глазок свечи. В её неровном свете я увидела его. Того самого, застенчивого паренька.

— Я принёс тебе поесть, — он кивнул на серебряный поднос, стоявший на одеяле.

Сглотнув ком страха, я прошептала:

— Спасибо...

— Ратиша. Здесь меня так зовут. Но для тебя — просто Рати. Только для тебя, — он миловидно улыбнулся, и в уголках его глаз собрались морщинки. Приглядевшись, я поняла — он не мальчик. Возраст его был неясен, скрыт мешковатой одеждой и этой наигранной детскостью. Но в глазах, тёмно-серых и невероятно старых, не было ничего детского.

— Шура... Тебя так зовут, да? Я слышал, как Агний говорил. Шу-ра... — он растянул имя, словно пробуя на вкус, и медленно обошёл кровать. Его движения были бесшумными, плавными, кошачьими.