Звериная страсть
Их четверо. Они сидят за столом, и каждый — нарушение естественного порядка, слишком прекрасный, чтобы быть просто мужчиной. В их позах, во взглядах, скользящих по мне, читается напряжение диких зверей на привязи. Я среди них — словно голубка, по ошибке залетевшая в логово рысей.
Лавандовое платье теперь кажется не защитой, а демаскировкой. Ткань шелестит при малейшем движении, привлекая внимание.
Ужин неожиданно прост: борщ густой, как кровь, с говядиной, печёная картошка в золе, квашеная капуста. Еда людей. Но как они едят... Агний и Кирилл — с неестественной, почти церемонной чёткостью. Юргис — с размашистой небрежностью, проливая вино. Ратиша — быстро, жадно, не отрывая от меня глаз.
Серебряная ложка кажется чужой и тяжёлой в моей руке.
— Мы пришли к согласию, Шура, — голос Агния разрезает тишину. Он говорит мягко, но его слова звучат как приговор, от которого стынет кровь. — Тебе здесь рады. Зима лютует, дороги замело. К весне нога срастётся, и один из нас проводит тебя до деревни. Сам.
Благодарность, которая вспыхивает во мне, смешана с леденящим ужасом. Весна. Месяцы в этой золотой клетке.
— Не знаю, как отблагодарить вас, — выдыхаю я, и голос мой звучит хрупко.
Юргис фыркает и откидывается на стуле. Его ухмылка — открытый, дерзкий вызов.
— Юргис, — предупреждающе говорит Агний, не поворачивая головы.
— Что? Я ничего не сказал! — тот разводит руками, но подмигивает мне, и в этом подмигивании — обещание чего-то порочного.
— Позвольте спросить... эта метка. Я её не вижу, — робко нарушаю я тягостное молчание.
— О, она на месте! — оживляется Ратиша, с наслаждением откусывая от краюхи хлеба. — Ты вся пропахла Мораном. Когда я догонял тебя, запах бил в нос, как от течного волка! Фу! — он корчит гримасу, и рукав его свитера с мягким плеском падает в тарелку.
— Ну и свинья, — беззлобно констатирует Юргис.
— Свинья — ты! Я — волк! — Рати скалится.
— Метка невидима для глаза, — спокойно объясняет Агний. Его разноцветные глаза в свете свечей кажутся бездонными. — Она наложена на душу, на жизненную силу. Когтями на сердце. Так метят... то, что принадлежит стае. Или то, что берут под защиту. Возможно, Моран хотел оградить тебя. Кто знает, что творилось у него в голове, — он задумчиво проводит пальцем по краю хрустального бокала, и стекло звенит тонко, болезненно.
— Мы уговорим его снять её, когда он вернётся, — впервые за вечер говорит Кирилл. Его голос тихий, с хрипотцой, а взгляд упёрся в красное пятно от борща на его белой рубашке. Он разглядывает его с каким-то болезненным интересом.
— Кирилл! — внезапно оживляется Юргис. — Слышал, ты снова взялся за кисти? И что же ты там малюешь, наш страдающий гений?
Кирилл съёживается, будто от удара. Его руки, скрытые под столом, начинают мелко дрожать. Я замечаю, что они туго забинтованы — от пальцев до локтей. Что он мог сделать с ними?
— Я... — он начинает и тут же замолкает, проглотив слово.
— Да брось, слишком ты медлителен! Уже не интересно! — Юргис отмахивается и переводит свой маслянистый, блестящий взгляд на меня. — Чёрт, а ты с каждым глотком становишься всё сочнее на вид. Прямо отдушина среди этих угрюмых рож!
Он пинком под столом задевает Рати. Тот взвизгивает.
— У нас прямо публичный дом теперь! — фыркает Юргис. — Весь этот театр!
— Публичный?! Это от тебя слышу! — взрывается Рати. — Кто вломился к ней, когда она переодевалась?!
Напряжение натягивается, как тетива. Кирилл вдруг роняет ложку. Она с глухим звоном падает в тарелку, забрызгивая его рубашку алыми брызгами. Он не морщится, не смущается. Он смотрит на пятна с странным, отрешенным восхищением.
— Это... искусство, — шепчет он. — Смотрите... багровые лепестки у сердца. Будто сердце истекает...
— У меня уши истекают от твоих пошлых виршей! — рычит Юргис, но в его глазах мелькает не раздражение, а что-то вроде тревоги.
Кирилл улыбается призрачной улыбкой: — Все художники немного безумны. Иначе творить нельзя.
— А мы не собираемся обсуждать, что она вылитая Сияна? — вставляет Юргис, и его взгляд тяжёлой походкой проходит по моему лицу, шее, груди. — Те же волосы, та же кукольная мордашка. И платье... её платье.
— Замолчи! — шипит Рати, и в его голосе впервые звучит настоящая угроза.
— А что? Ты думал, я буду молчать, пока вы наряжаете это человеческое чучело в подвенечное тряпьё Казимира?
Имя «Сияна» повисает в воздухе, ядовитое и горькое. Я вспоминаю рассказ Рати. Что за девушка могла сбежать от такого? Или... её отпустили?
Чья-то рука накрывает мою. Ладонь прохладная, пальцы длинные и уверенные. Агний. Он наклоняется так, что его шёпот касается только моего уха:
— Не слушай их. Они просто отвыкли от гостей. От чужих глаз. Особенно таких прекрасных, — он улыбается, и маленькая родинка в уголке его губ будто подмигивает. — Я найду ключ от твоей комнаты. Чтобы ты могла запираться. Для твоего спокойствия.
Его большой палец медленно проводит по тыльной стороне моей кисти, и по телу пробегает странная дрожь — не от страха, а от чего-то иного, тёплого и тревожного. Потом он отстраняется, оставляя на коже ощущение пустоты и холода.
— Думаю, я окрепну раньше весны, — вдруг говорю я, поднимая голову. Решение созрело внезапно, отчаянно. — Не хочу вас обременять. Уйду, как только смогу ходить.
Юргис вскидывает брови. В его изумрудных глазах вспыхивает азарт.
— Уже лучше? Неужели? — он тянет слова, как конфету. — Тогда держи пари, что пройдёшь от стола к камину без хромоты? Хотя бы... десять шагов?
Я глубоко вдыхаю. Их взгляды — тяжёлые, любопытные, жаждущие зрелища — пригвождают меня к месту. Но я встаю. Боль в ноге — тупой, предательский укор. Первый шаг. Второй. В висках стучит кровь. На третьем шаге нога подворачивается, тело клонится вперёд, длинный подол путается в ногах...
Сильные руки ловят меня в падении, прижимают к твёрдой, широкой груди. Запах полыни, дыма и мужской кожи. Агний. Он держит меня бережно, но так крепко, будто я что-то хрупкое и бесценное, что он только что приобрёл.
— Что ж, походка была бравой, а падение — эффектным! — аплодирует Юргис, и в его аплодисментах — яд.
Прежде чем кто-то успевает что-то сказать, Ратиша перегибается через стол. В его руке сверкает вилка. Молниеносным движением он вонзает её не в Юргиса, а в стол, в сантиметре от его руки, пригвоздив рукав.
— Какого черта ты вытворяешь, козёл?! — рычит Юргис, отскакивая.
— Ты — козёл, я — волк! — Рати скалится, и его детское лицо искажено первобытной злобой. — Просто решил заткнуть тебе пасть.
— Вилкой? В рукав? С прицелом у тебя, щенок, хреновато, конечно!
Кирилл, бледный, тихо произносит: — Ратиша прав. Не по-волчьи... травить гостя.
Я понимаю, что всё ещё прижата к Агнию. Его руки обнимают мою талию, дыхание ровное и спокойное. Мне следовало бы вырваться, но в этой опоре есть что-то гипнотизирующее, что-то, что заставляет расслабиться вопреки всему.
С усилием поднимаю на него взгляд. Он смотрит вниз, и в его разноцветных глазах — небесно-голубом и тёмно-карим — пляшут отсветы огня.
— ...Ты нюхаешь меня, Шура? — его шёпот снова у самого уха, губы почти касаются кожи.
— Я... Прости! Просто от тебя пахнет... полынью. Сильно, — лепечу я, смущение заливает лицо жаром.
Он, не отпуская, проводит меня к софе в гостиной, оставляя братьев выяснять отношения. Усаживает, словно я из хрусталя, и берёт из стоящего рядом ларца свежие бинты и глиняную баночку с мазью.
— В юности я изучал травничество у одной... старой знахарки, — говорит он, расстёгивая пряжку на моём ботинке. Его движения профессиональны, без лишней нежности. — Теперь это... отдушина.
Он склоняется, чтобы сменить повязку на лодыжке. Его дыхание снова касается уха, волосы пахнут дымом и чем-то горьким.
— ...Надеюсь, запах полыни тебе приятен, — произносит он так тихо, что я скорее чувствую вибрацию слов, чем слышу их.
Ресницы мои предательски вздрагивают. Щёки горят. И этот румянец, эта внезапная слабость в коленях — они не от страха. И в этом заключается самая большая опасность.
Багровые реки
Боль в раненой ноге, острая и нытящая, вырвала меня из пучин тревожного сна. Я лежала, вслушиваясь в тишину, пока глаза не привыкли к тьме, густой как деготь, наполнявшей опочивальню. Воздух пах старым деревом, сушеными травами, разложенными в углах для очищения, и чем-то еще — холодным и влажным, будто из-под земли.
Я доплелась до окна, опираясь на резной липовый столбец, и раздвинула тяжелую портьеру из домотканого сукна. Снаружи, за свинцовым стеклом, буйствовала поземка. Снег, словно белая пурга, вертелся, затягивая сад в первозданное, безмолвное сава́но. В этом слепом белесом мареве невозможно было отличить утро от глухого вечера.
Облеклась я во вчерашнее платье, обходя стороной висящие в скрыне наряды, слишком пышные и чужие. Неясная тоска, тяжелая, как жернов, навалилась на плечи, когда я в последний раз окинула взглядом спальню, прежде чем переступить порог.
И тогда я увидела ее. Алая роза, темная, как запекшаяся кровь, лежала на дубовом прикроватнике. Сердце в груди замерло, зажатое ледяными тисками. Ее не было, когда я гасила светильник. Значит, кто-то был здесь, пока я спала. Кто-то, чьи шаги не нарушили тишины, чье дыхание я не услышала. От этого осознания по спине проползла мелкая, неконтролируемая дрожь. Решила выяснить у Агния насчет ключа от моей горницы, но уже за трапезой.
Проклиная подворачивающуюся ногу, я брела по сумрачным переходам усадьбы. Сквозь мутные стекла витражей, изображавших древних божеств в лучах несуществующего солнца, мелькнула вдали фигура. Я прищурилась, вглядываясь в метельную пелену, но тень растаяла, как дым.
Толкнув низкую, поскрипывающую на кованых петлях дверь, я застала Ратишу, развалявшегося на кожаной кушетке с книгой в руках.
— А, красавица Сирин! Наконец-то сон покинул твои очи! — Мальчуган осклабился, запрокинув голову. — Я-то думал, пичуги просыпаются с первой зорькой, чтобы свои трели выводить. Но ты не простая птица, да? Такой красоте надобен долгий сон, чтоб силы к ней вернулись.
Я, уже привыкая к его речам, от которых щеки предательски теплели, смущенно отвела взгляд к окну. Метель, кажется, стихала.
— Рати, ты не против, если я пройдусь по саду?
Он захлопнул фолиант и легко поднялся на ноги. Я удивленно моргнула, когда он подскочил и схватил мою руку.
— Прогулка по саду состоится, только если я буду в твоей стае! — рассмеялся он, увлекая меня к сеням. — До завтрака еще есть время, я покажу тебе все диковинки, дорогая Сирин!
Морозный воздух ударил в лицо, чистый и колкий. Солнце, бледное как лунный серп, проглянуло сквозь рваные тучи, обдав снежную гладь сада сизым, призрачным сиянием. Мальчик-волк повел меня по тайным, запушенным тропкам усадебного парка. Меховая безрукавка, которую он накинул мне на плечи, пахла дымом и хвойной смолой и хранила тепло.
— О, гляди-ка, наш садист за работой! — оживился Рати, ткнув пальцем куда-то вдаль.
Там, среди сугробов, окутавших кусты шиповника, Кирилл стоял на коленях перед изваянием из поседевшего мрамора. То была не богиня в греческом понимании, а скорее берегиня — женщина с округлыми бедрами и длинными, струящимися волосами, с ладонями, сложенными у живота. Он, погруженный в тихую думу, бережно смахивал снег с ее обнаженных стоп.
— …Ты имеешь в виду «садовник», Рати?
— Хммм. Возможно… А может, и нет!
Он ловко потянул меня за руку, и мы направились к статуе. Кирилл не отрывался от каменного лика, словно ведя безмолвную беседу, пока брат не нарушил его уединение.
— Кирилл, перестань докучать этой несчастной каменной деве! Мы с госпожой изголодались. Ступай, приготовь нам завтрак, — с напускной суровостью провозгласил он.
И вот Кирилл обернулся. Пушистые волосы пепельного цвета, словно нимб, обрамляли бледное, почти прозрачное лицо. Когда его взгляд — скорбный и глубокий — встретился с моим, в тех глазах вспыхнуло не просто удивление, а настоящее потрясение.
— Милая госпожа… Это вы, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели сквозь шелест снега. — Значит, это был не прекрасный сон…
Рати, не обращая внимания на странность брата, настойчиво подтолкнул его в сторону дома.
— …Что бы вы желали отведать с утра? — тихо молвил меланхоличный юноша.
— Кирилл, это ты вчера готовил ужин? — спросила я, разгораясь любопытством.
Парень сдержанно кивнул.
— Это было невероятно вкусно! Не думала, что мужская рука может так искусно обращаться с дарами земли и печи. Благодарю за трапезу, — сказала я с искренней улыбкой.
На скулах Кирилла выступил легкий, яблочный румянец, а взгляд его упрямо блуждал где-то у моих ног.
— Благодарю вас… милая госпожа. Вы слишком добры ко мне.
***
Пока Кирилл хлопотал на кухне, пообещав согревающую снедь для столь студеного дня, мы с Ратишей расположились у камина в горнице. Огненные языки лизали глыбы черного камня, отбрасывая пляшущие тени на стены, украшенные вышитыми полотенцами с древними обережными знаками.
Он, позабыв о книге, принялся с удивительной нежностью заплетать мои длинные волосы в тугую косу.
Мне все чаще казалось, что он — мой младший брат, хотя я знала его всего несколько дней. Да и не таким уж малым он был.
— Эх… Если бы это я нашел тебя тогда у реки!.. Я бы спас тебя искуснее Морана. И моя метка принесла бы тебе одну лишь радость, — мечтательно протянул он, проводя кончиками пальцев по моей шее, чуть ниже уха.
Я слегка нахмурилась, повернув к нему профиль.
— А если бы это было так, ты снял бы с меня свою метку, попроси я тебя сейчас?
Последовала долгая пауза.
— Не знаю, Сирин… Метка волка — вещь глубокая. Человек, носящий ее, делится с нами силой. Это облегчает превращение, делает его менее мучительным… и, говорят, приносит обеим сторонам великое… наслаждение, — произнес мальчик, с любованием опуская готовую косу мне на плечо.
Весть была недоброй. Если эта метка столь для них благодатна… Возможно, этот Моран и не захочет ее снимать.
***
Потягивая взвар из лесных ягод, сдобренный душистым медом, я воздала хвалу завтраку Кирилла. Тонкие, кружевные блины, политые густым липовым медом. Пышный омлет с рубленым зеленым лучком и тмином. У него был несомненный дар. Сам же парень удалился рано, прихватив свою чашку. Сказал, что его посетило вдохновение и он должен спешить к мольберту.
— Но если вы все братья… Почему вы так не похожи? — спросила я, доедая последний блинчик.
Юргис, сидевший напротив, сдержал усмешку, намазывая на ломоть хлеба густое варенье из лесной земляники.
— Как зорко ты подметила, человечина! — пробурчал он, откусывая огромный кусок, и слова его прозвучали слегка смазано: — Видишь ли, мамаша наша гулящая была! Пха-ха-ха!
Я растерянно моргнула.
— Как ты смеешь?! — прорычал Рати, сидевший рядом, и мрачно уставился на брата.
— А что? — ехидно осклабился рыжий. — Мое право — говорить как есть!
Я прикрыла улыбку ладонью. Странно было сознавать, но их перепалки уже становились чем-то привычным и почти милым.
На этом завтраке присутствовали лишь они двое и я. Агний уединился в своем кабинете и велел не беспокоить. А Казимир… С той роковой ночи я его не видела вовсе. Сомневалась, выходил ли он из своих покоев.
— Ой, Ратиша, ты опять забыл положить в свой взвар мед? Не мудрено, что нрав у тебя кислее осенней клюквы! — не удержался Юргис.
— Говорят, кто слишком много сласти кладет, у того и душа слипнется, — небрежно бросил мальчик, разламывая темный хлеб. — Признайся, Юргис, ты в каждую чашку мед суешь. Вот отчего ты такой неугомонный придурок!
— Неугомон, но не столь душен, как некоторые!
В мгновение ока Рати, как и вчера, взметнулся над столом, но теперь в его сжатой руке блеснул нож, и он нацелился им в кисть Юргиса. Рыжий отреагировал мгновенно, схватив лежащий рядом том и подставив его под удар. Лезвие с глухим стуком вонзилось в переплет.
— Ой-ой… Ты, кажется, прикончил свою книжицу. Что же теперь будешь читать на сон грядущий, дитятко? — хихикнул Юргис, отшвыривая в сторону испорченный фолиант.
Рати фыркнул и плюхнулся обратно на лавку.
— У меня добрые отношения с Кази. Попрошу его дать мне другую. Например, руководство по самым изощренным пыткам за всю историю человечества.
— О! Чудесная мысль! С превеликим удовольствием посмотрел бы, на что вообще способны твои цепкие лапки.
Их словесная перепалка продолжалась, и каждый новый выпад был острее и изобретательнее предыдущего.
***
После полудня я отправилась в странствие по усадьбе, впитывая ее богатое, но ветшающее убранство. Фрески на стенах, изображавшие сцены из полузабытых преданий, поблекли от времени. Рати сказал, что в библиотеке я найду много занятного. Он хотел составить мне компанию, но Юргис прозрачно намекнул, что вездесущий щенок может наскучить девице. Я попыталась возразить, но мальчик, видимо, счел, что в словах брата есть доля правды.
Блуждая по коридорам, похожим на лабиринты древнего городища, я ощущала, как тайна и древность сплетаются здесь в единый клубок. Дом мне полюбился. Он был целым миром, отрезанным от остального света.
Наконец я набрела на библиотеку — хранилище знаний, где на дубовых полках, темных от времени, теснились ряды кожаных и пергаментных фолиантов.
Я вдохнула горьковатый запах старой бумаги, воска и пыли, скользя пальцами по корешкам.
Потянувшись за книгой, стоявшей слишком высоко, я неловко задела ее. Сердце екнуло, и я приготовилась к грохоту, но падения не последовало.
Испуганно подняв глаза, я увидела, что прямо передо мной высится высокая, худая фигура.
Казимир безмолвно взирал на меня своими пронзительными глазами цвета ночной грозы — взгляд, казалось, сдирающий все покровы. В его длинных, бледных пальцах покоилась та самая книга.
— Что ты здесь забыла? — его голос был низким шепотом, от которого по коже пробежали мурашки.
— Прости… — пробормотала я, прижавшись спиной к стеллажу под этим леденящим взором. Он был одет тщательнее, чем в прошлый раз: длинная черная свита из грубой шерсти сливалась с его смоляными волосами.
— Не знаю, за что именно ты просишь прощения. За то, что вломилась в наш дом? За то, что ты — лакомый кусок в волчьем логове?.. Или за то, что сейчас вторглась в мою горницу? — проскрежетал он, белая повязка все еще туго обвивала его шею.
Его взгляд буравил меня, холодный, как сама метель за окнами.
— Твою горницу? Но это же библиотека? — нервно пролепетала я.
В его глазах сверкнула искра раздражения.
— Библиотека — этажом ниже. А это — моя гостиная.
Он развернулся, чтобы уйти, унося с собой книгу.
— Подожди!.. Ты придешь на ужин? Я хочу испечь медовый пирог! — выпалила я, надеясь растопить лед между нами.
— Нет, — его голос прозвучал глухо и мрачно, как скрип вековых деревьев за окном.
***
Оказавшись на кухне, я сделала глубокий вдох и сосредоточилась. Тусклый свет угасающего дня струился сквозь слюдяное оконце, ложась золотистыми пятнами на грубые деревянные столы и медную посуду. Рати, устроившись на широком подоконнике, словно любопытный кот, наблюдал за мной, пока я перебирала глиняные горшки с мукой, медом и сушеными ягодами.
— Погода сегодня будто утихомирилась, — тихо начала я, пытаясь разрядить тишину.
Рати озорно усмехнулся, мерно покачивая ногами. Мой неуклюжий зачин он проигнорировал.
— Сирин, голос твой сладок, как майский мед, а стан гибок, словно молодой тростник. Если и пирог твой будет столь же совершенен, я стану боготворить твоих родителей, ибо лишь боги могли создать такое диво, — рассмеялся он, и от этих слов по моим щекам разлилось тепло.
— Меня растили не родители. Меня воспитала бабушка. Она научила меня всему, что я умею, — ответила я, и острая тоска кольнула под сердце. Как она там теперь? И Лукьян… Милаша моя?
Выражение лица Рати смягчилось, взгляд стал задумчивым.
— Бабушка… Она, должно быть, безмерно гордится тобой…
Не успела я ответить, как заметила, что он свернулся на подоконнике калачиком и начал погружаться в дрему.
Я твердо вознамерилась создать лучший пирог в своей жизни. Легко, почти на лету, я месила тесто, смешивала мед с терпкими лесными ягодами. Воздух наполнился густыми, сладкими ароматами.
Подглядывая за спящим Рати, я поразилась, насколько безмятежным он выглядел — его обычно живая, хищная ухмылка растаяла, оставив почти детские черты.
Я залила начинку в форму, стараясь не шуметь. Печь, сложенная из дикого камня, уже ждала, обещая превратить простые дары в нечто волшебное.
Доставая румяный пирог, я краем глаза заметила за окном странное движение. Что-то мерцающее. Белый огонек. Он походил на силуэт девы в белом, будто подвенечном, платье, с лицом, скрытым фатой.
Не раздумывая, сбросила передник и, бросив взгляд на спящего Рати, бесшумно выскользнула из кухни.
Наскоро накинув шубку, я выбежала в сад. Месяц, низко висевший в небе, заливал все холодным, голубоватым сиянием. Тот огонек манил меня вперед, уводя в лабиринт живых изгородей, покрытых хрустальным инеем, и посеребренных снегом скульптур.
Когда я вышла к небольшому, замерзшему пруду, чей лед, как черное зеркало, отражал лунный лик, светящаяся дева исчезла, оставив меня в смятении.
Возвращаясь, я заметила вдалеке Кирилла. Он снова был у своей статуи, на коленях, бережно очищая ее ноги от свежего снега.
— Кирилл, ты не видел здесь… странного сияния? — спросила я, приближаясь.
Его отрешенный взгляд встретился с моим, на губах дрогнула бледная улыбка.
— А… ты видела одного из сумеречников, — медленно проговорил он. — Многие из них бродят здесь, неприкаянные, невидимые для прочих…
Воздух вокруг словно сгустился, стал тяжелее и холоднее.
— Какого именно ты узрела, милая госпожа? — его голос звучал любопытно и загадочно. — Братья считают меня умалишенным за веру в них… Теперь мы можем сойти с ума вместе.
Прежде чем я успела ответить, порыв ветра пронесся по саду, подняв вихрь искрящегося снега. Очертания Кирилла поплыли в этой белой круговерти, и на миг мне показалось, будто и сам он — призрак.
Я попыталась прикрыть лицо, но ветер трепал волосы и слепил глаза.
Услышав шаги, я ощутила, как что-то тяжелое и теплое накинули мне на плечи, укрывая от стужи.
Обернувшись, я оказалась носом к подбородку Кирилла. Мы стояли близко-близко. Его высокий стан нависал надо мной, поднятые руки с его собственным кафтаном образовывали над нами шатер, а светлые глаза смотрели сквозь меня. Одинокая слеза блеснула на его щеке.
— Кирилл… ты… Ты плачешь?
Он молчал, устремив неподвижный взгляд в землю. Лунный свет лепил тени на его исхудалом лице.
— Я растил розы весь год, чтобы увенчать ими ее… но теперь они погребены под снегом. Я ненавижу зиму, — прошептал он, и его вздох, маленькое облачко пара, коснулся моих губ.
Тронутая этой обнаженной ранимостью, я подняла руку, чтобы смахнуть слезу, пока она не заледенела. Его кожа оказалась удивительно нежной.
— …Розы зимой, — прошептала я, и слова повисли в морозном воздухе.
Мы стояли так, и лишь падающий снег нарушал тишину, под которую, казалось, бились наши сердца.
— Скоро весна. И ты высадишь вокруг нее целый розарий. Я даже могу помочь тебе, прежде чем вернусь домой, — сказала я, и последние слова оборвались, когда он внезапно, по-медвежьи, а вернее по-волчьи, заключил меня в объятия.
Кирилл прижался ко мне, смеясь сквозь слезы и шмыгая носом.
— Спасибо, милая госпожа!
Моя улыбка померкла, когда я увидела повязки на его запястьях. Одна размоталась, и под тканью открылась чистая, безупречная кожа.