Дело для двоих. Хроники Воина Силы. Книга 1

– Да! В материалах есть медицинское заключение о причине смерти Ноймана, вот оно. Там, на мой взгляд, ничего необычного. Самая настоящая „fake” (подделка – англ.), как русские говорят – „липа” (он попытался произнести это слово по-русски). Главная мысль – „арестованный, умер от сердечной недостаточности”.

– Очень хорошо, это что-то новенькое, можно взглянуть, – Бросс привстал из своего кресла, взял листок и погрузился в изучение документа, время от времени, постреливая в своих собеседников острым взглядом.

– Ну вот, так и есть, – Бросс откинулся на спинку кресла. – А самого важного вы и не видите! Группа крови не определяется!

– И что? – в один голос спросили Вернон и Ричард.

– А вы когда-нибудь, слышали о «Бомбейском феномене»?

И Вернон и Ричард отрицательно качнули головами.

– Ещё в пятьдесят втором году, группа врачей инфекционистов работала в Бомбее при ликвидации угрозы эпидемии малярии. – Бросс поудобнее расположился в кресле, и продолжил: – Так вот, одному из пациентов понадобилось переливание крови и по обычной, стандартной, известной на тот момент методике проверки, его кровь не возможно было отнести ни к одной из известных, в настоящее время, групп крови. В его крови присутствовали все типы антигенов известные медицине. После того, как у трёх человек была установлена подобная аномалия, доктор Бхенде, стал изучать данный феномен. Он определил, что носители данного типа крови являются универсальными донорами, их кровь может быть перелита любому человеку с любой группой крови, с учётом Резус фактора, разумеется. Данный тип крови настолько редкое явление, что на Земле найдётся всего нескольких сотен человек с такой группой. В принципе, все они являются друг другу родственниками, и принадлежат к одной индоиранской этнической группе. Людей европейского типа, с такой группой крови, пока, официально, не наблюдалось. И тогда, получается, если у Ноймана и у Воина – одинаковая группа крови, да ещё такая редкая, чем вам не уникальный, исключительный признак наших объектов.

– Уф! – вырвалось у Вернона. Он, аж вспотел от такого открытия.

– И ещё: – продолжал Бросс, – в материалах упомянут НИИ „Прогноз”. Вот, на странице десять: «… с семи лет, я учился в спец интернате для детей с некоторыми особенностями развития. Этот интернат курировали сотрудники НИИ „Прогноз”». В информационных сообщениях от нашей станции в Москве, этот НИИ лишь однажды проскакивал, как я помню, примерно в 62 году. Тогда, в связи с этим „Прогнозом”, что-то совпало с большим провалом нашей разведки и постепенно, выпало из нашего поля зрения. С начала, было предположение, что в „Прогнозе” занимались медико-биологическими проблемами и изучали паранормальные способности человека. Но, при любой попытке приблизится к этому объекту, все наши агенты, неизменно терпели неудачи, и очень часто, а точнее всегда, проваливались. В нашем руководстве, тогда, посчитали, что „Прогноз”, это липкая приманка, как сыр в мышеловке. А так как, никаких подтверждений, или хотя бы следов деятельности этого НИИ нет, как нет, и не было, соответствующих организационных решений в московских кабинетах. Может быть, конечно, что они есть, но мы их не видим, однако такой подход был бы против всех правил действующей кремлёвской бюрократии. На подобные трюки был способен разве что Семичасный, но он, как нам сейчас известно, вполне достоверно, больше не угрожает коллективному самовластью узкой группы „Кремлёвских” товарищей. Притом у его босса, Никиты Хрущёва, никогда не хватало терпения, и он бы уже десять раз растрезвонил о своей новой игрушке на всю Москву, до самых дальних её окраин... Короче, об этом знали бы все. Как вам будет угодно, джентльмены, но я, как съевший зубы на такой аналитике, категорически утверждаю, что для работы в этом направлении у русских никогда не было, ни ресурсов, ни политической воли, и нет её даже сегодня.

Тридцать лет назад. 20 января 1945 года.

Германия, городок Либерец, бывший Райхенберг ,

центр Рейхсгау Судетской области.

Все в городе прекрасно знали, чем занимаются нацисты в католическом приюте Святого Антония, но, даже втихаря, между собой, никто и не думал обмолвиться об этом хоть полслова. Внешне никак не было видно, что в приюте обосновалась секретная лаборатория Аненербе, весь персонал, и даже охрана, ходили в гражданской одежде, и были похожи на местных жителей, крестьян, чернорабочих и прислужников монастыря. Для создания видимости, что это действительно монастырь, в местном костёле Святого Антония проводились службы, и монахи, или люди в монашеской одежде, регулярно ходили туда.

Профессор Вольдемар фон Валленштайн сидел в своём кабинете и с самого утра, не выходил, и даже отменил запланированные на сегодня мероприятия. Фронт русских приближался с чудовищной скоростью. Профессор не успевал, катастрофически не успевал закончить труд всей своей жизни. Ещё бы месяца два, а лучше три, и всё было бы готово, но… Но, сейчас надо в экстренном порядке готовить объект к ликвидации.

«Ах! Как обидно! Очень жаль, под конец войны к нему пошёл удивительный материал, – подумал Валленштайн. – Да и опыты над „кроликами” стали давать свои плоды. Он, наконец, нашёл способ сохранить жизнь „кролику” при воздействии на него высоковольтным разрядом. И реципиент найден. Всё так хорошо складывается, но время… проклятущее время, так бездарно упущено в кабинетах рейхсканцелярии».

Профессор в тысячный раз раскрыл свою тетрадь, где записывал расшифровки из «Книги Пророчеств» „персидского мудреца”.

«Эти записи надо уничтожить в первую очередь, – подумал Валленштайн. – А как быть с самими «Книгами…»? Неужели и их придётся уничтожить. Нет. Ни в коем случае. Ни тетрадь, ни тем более книги, уничтожать нельзя. Надо спрятать… Самое лучшее здесь, в монастыре. Старинное здание, изобилует ходами, переходами, нишами и тайниками. Спрятать надо только тетрадь, книги можно просто поместить в монастырскую библиотеку. Там и уход и сохранность обеспечат монахи. И кроме монахов там вряд ли кто-то, что-то будет читать. Да и всё равно, кроме меня, эти книги никто не прочтёт. А сейчас надо придумать, как и где спрятать мою тетрадь».

Профессор открыл сейф, достал две толстые книги с обложками из темно-коричневой буйволовой кожи, посмотрел, погладил как любимого котёнка, взял их на руки и вышел за дверь.

Через десять минут профессор вернулся.

– «Теперь тетрадь», – подумал он.

В эту тетрадь профессор записывал результат расшифровки того бреда, который нёс его подопытный „кролик”, на которого так умело научился он воздействовать. Начиная с лета сорок четвёртого года он, профессор, убедился в безошибочности предсказаний своего подопечного. Хотя прогнозы были даны ещё раньше, и они были неутешительны.

Профессор оторвался от своих мыслей и взялся за тетрадь. Каждую страничку тетради он переложил тонким листком папиросной бумаги, затем обернул тетрадь в промасленную бумагу, а потом, всё это завернул в два слоя непромокаемой, прорезиненной ткани и завязал прочным шпагатом.

В дверь постучали, и только после окрика профессора – «кто там!», осторожно, словно в клетку к тигру, вошёл посетитель. Это был начальник внутренней охраны оберштурмфюрер СС Рудольф Кнауфф, мерзкий тип. Стал „обером” на волне акций нацистов с евреями и славянами, а так, он бывший свинопас, сын свинопаса, холоп, быдло.

– Герр Валленштайн! Прошу прощения, вчера, вы не дали распоряжений об очередной партии „кроликов”, – тихо сказал посетитель.

– Предварительные анализы сделаны? – спросил профессор.

– Да! Герр профессор. Вот они, – и посетитель протянул десяток листов с рукописным текстом.

Профессор, не глядя в сторону посетителя, протянул руку. Пролистал несколько листов и задержал взгляд на одном.

– Этого в лабораторию, остальных на утилизацию или в лагерь, мне они не нужны, можете даже отпустить, решение, по вашему усмотрению.

Посетитель взял этот листок, бегло прочитал, но вопреки ожиданию профессора не ушёл, а остался, молча, стоять на месте.

– Что ещё?

– Настоятель просит аудиенции.

– Чего он хочет?

– Он хочет поговорить о захоронениях „кроликов”, задаёт неудобные вопросы, герр профессор.

– Где он?

– А западном пределе, ожидает вас.

– Скажи, я сам приду к нему в костёл, завтра, после утренней службы. А теперь свободен, иди.

Профессор встал и вышел в длинный коридор административного корпуса, бывший госпитальный корпус монастыря. Через узкие окошки-бойницы едва пробивался тусклый дневной свет. Оконные стёкла были заклеены пергаментной бумагой, что бы никто, даже случайно, не мог заглянуть внутрь, да и обитателям этого места не следовало смотреть на улицы городка. В конце коридора винтовая лестница вела вниз в бывшую трапезную, а сейчас казарму для охраны и персонала объекта.

– «Интересно, – раздумывал Валленштайн, – а знает ли ещё, кто-то, про маленький лаз между балками винтовой лестницы, ведущей в винный подвал монастыря. Я, всего один раз, случайно, пробрался туда, всё хотел дать распоряжение заделать это место, заложить кирпичом и поштукатурить, но из-за текучки постоянно забывал об этом».

Профессор спустился по винтовой лестнице на один пролёт, вот небольшая площадка, а вот и лаз. Узкое тёмное пространство, шириной не более двадцати сантиметров, в середине две толстые поперечины преграждают путь, но если есть цель проникнуть туда, то это возможно. Профессор достал большой аккумуляторный фонарь, включил, и осветил внутреннее пространство. Через один метр луч упёрся в кирпичную кладку, явно не старинную, но уже почерневшую от времени и копоти периодически выходившей из кухни трапезной. Слева кирпичная кладка вплотную примыкала к внешней стене здания, а вправо, уходила за изгиб округлой стены винтовой лестницы, оставляя узкий проход. Профессор стал медленно и аккуратно протискиваться вглубь по проходу, стены становились всё ближе и ближе. И вдруг, под ногами пол пошёл уступами, с каждым шагом уходя всё ниже и ниже. Пройдя два-три метра, таким образом, профессор вышел в более просторное помещение, шириной около метра, со сводчатым потолком и пологим, уходящим вниз, в глубину, полом. В этом помещении было два выхода. Один был закрыт деревянной дверью, сколоченной из толстых деревянных брусков, обитых вдоль и поперёк железными полосами. С внутренней стороны дверь имела громадный стальной засов. Профессор подёргал его, – работает. За этой дверью была узкая маленькая комнатка, куда входили и выходили чугунные трубы с задвижками и вентилями, вполне современными, толи для водопровода, толи для канализации. Всё это, явно, не имело никакого отношения к средневековым тайным ходам. Просто мастера приспособили это помещение для инженерных коммуникаций. В стену были вмонтированы стальные скобы, по которым можно подняться наверх. А там наверху, был обыкновенный чугунный люк, как у канализационных колодцев. Ничего более примечательного в этой комнате не было. Профессор вернулся в первое помещение.

Второй выход имел две двери, толстые дубовые двери, обитые железными полосами. Двери имели специальный механизм, не позволяющий, чтобы обе эти двери были открытыми. Если одна из дверей открыта, то чтобы открыть другую, необходимо закрыть первую, и наоборот. Между дверьми было очень узкое пространство, такое узкое, что только один человек мог там поместиться. Всё это хитросплетение механизмов и уловок было придумано для того, чтобы в монастырь не проник целый отряд врагов. Пока враги будут проходить по одному через эту, хитрую, систему, их перебьют поодиночке. Не удивительно, ведь любое средневековое строение, толи замок, толи монастырь, это, прежде всего оборонительное сооружение, а только во вторую очередь жильё.

Профессор прошёл через этот дверной лабиринт. Петли и механизмы обеих дверей хоть и проржавели, но двигались легко и бесшумно. Над первой дверью, что со стороны монастыря, на стене профессор увидел небольшую нишу, как будто один из камней выпал из своего места. А вот и выпавший камень. Профессор попытался пристроить камень на место, получилось. Но ниша в глубину была значительно больше камня. Внимательно осмотрев внутреннее пространство ниши, профессор обнаружил там не большой стальной крюк, повернув который, можно заблокировать обе двери. А внутреннее пространство ниши позволяло положить туда свёрток и закрыть это камнем. Профессор так и сделал.

После дверного лабиринта шёл узкий и низкий тоннель, выложенный из необработанных камней. Это был подземный ход. Иногда, между камнями кладки торчали и свисали сухие корни. По подземелью, в полный рост, профессор шёл не долго. Вскоре под ногами стали попадаться доски, бревна, кучи земли и мусор. А дальше, земля, камни и кучи мусора увеличились так, что пришлось идти, согнувшись, а затем вообще ползти на четвереньках.

Если бы из дальнего конца подземелья не слышны были звуки или голоса, профессор бы развернулся и пошёл в обратную сторону. Но с каждым новым метром голоса и звуки слышались всё отчётливей. И вдруг впереди мелькнул свет, а через десяток метров профессор выполз из земляной норы в глубине какой-то лощины или оврага.

Профессор осмотрелся. «Овраг, – подумал профессор, – да это тот самый овраг, перед въездом в монастырь. Где-то, здесь должен быть мост через овраг, по которому мы въезжаем к себе в резиденцию. А вот и мост, охрана, это они так громко и шумно, что-то обсуждали».

21 января 1945 года, 04:45

Германия, городок Либерец.

Взрыв оглушил ночную тишину городка. Авиа налётов на Либерец не было и не могло быть. Здесь, в долине между гор, даже близко не было военных объектов. Если бы не гул множества авиа моторов, можно было бы подумать, что это просто какой-то одинокий взрыв большой мощности, но за первым взрывом последовали другие. И через полминуты цепочка взрывов добралась до монастыря, а дальше был ад…

Профессор очнулся от холода и удушливого запаха пожарища. Голова была как чугунная и нещадно болела. В горле першило от гарева пожаров. Вольдемар фон Валленштайн попытался приподняться, но тело было зажато между землёй и чем-то большим и твёрдым, за спиной толи плита, толи часть обрушенной стены. На правой руке, почему-то, был какой-то металлический браслет, и от него длинная цепь тянулась вглубь развалин.

Сколько прошло времени, профессор не помнил, от болей и отчаяния он несколько раз терял сознание или впадал в забытьё. И в этом, полусознательном состоянии ему послышалось, как наяву, шум падающих камней и человеческие голоса. А может это были уже галлюцинации умирающего сознания. Но шум нарастал и приближался, и тут цепь на правой руке больно натянулась, да так, что рука чуть не оторвалась. От боли профессор закричал, потерял сознание, и … умер.

Его тело откопали и бережно, на руках перенесли на носилки. Вокруг него суетились совершенно незнакомые люди, по виду горожане. Потом подошёл пожилой мужчина в сером поношенном пальто, присел, попытался нащупать пульс, покачал головой, поднялся и молча ушёл. Люди, окружающие пострадавшего, стали расходиться. А его бездыханное тело так и осталось лежать на носилках…

Красивая молодая женщина, чуть старше тридцати, в белой косынке с маленьким красным крестом подошла, присела и обтёрла лицо лежащего на носилках человека влажной салфеткой. Она, молитвенно сложила руки, вознеся взгляд к небу, тихонько прочитала молитву, потом приложила руку к бездыханной груди, перекрестилась и…

Под госпиталь спешно переоборудовали городскую начальную школу. Всё равно занятия там давно не проводятся. Ожидалось большое количество раненых, но с каждым часом вести были всё более неутешительные. К концу первого дня, после авиа налёта, в госпитале было всего два десятка пострадавших. И никого из военных или охраны, только гражданские, горожане или монахи. С ранеными постоянно находился местный врач и две сестры милосердия. На следующий день раненых посетил сам настоятель костёла Святого Антония. Он подходил к постели каждого больного и подолгу беседовал с ним. Вот очередь дошла до профессора. Настоятель подошёл, перекрестил пострадавшего, прочитал короткую молитву о здравии, и обратился к больному:

– Сын мой, как имя твоё, за кого возводить мои молитвы о здравии к Господу нашему, – спросил Настоятель.

– А вы меня не узнаёте, святой отец, – вместо ответа спросил его профессор.

Настоятель заинтересованно присмотрелся к больному, но никак не мог вспомнить его.

– Нет, не припомню, у меня около пяти тысяч прихожан из постоянной паствы и столько же беженцев, и временно приходящих.

При этих словах Настоятеля, Валленштайн насторожился и, заподозрив, что-то не ладное, не стал настаивать на своём знакомстве.

– Так за кого мне помолиться, сын мой, – повторил вопрос Настоятель.

– Так помолитесь за грешника неверующего, что обрёк на страдания и смерть тысячи невинных христиан и нехристей, святой отец.

От этих слов Настоятель отшатнулся, и его передёрнуло, как будто пред ним открылись врата ада, он несколько раз подряд перекрестился.

– Вы слишком молоды, сын мой, не возводите на себя напрасно, те грехи, которые не совершали, а если и совершали, то покайтесь, и Бог простит, он всемогущ и всемилостив.

– Не будет мне прощения, хоть покаюсь я или умру не раскаявшись. И хвати об этом, святой отец. Вы лучше расскажите, что уцелело от приюта и братии вашей, – спросил профессор.

– А вы из работников или из страдальцев будете, – вопросом на вопрос ответил Настоятель.

– Скорее из работников.

– По одежде и внешности о вас такого не скажешь. Я скорее подумал бы, что из тех страдальцев, что невинно и невольно обрели пристанище в этом заведении.

Тут герр Валленштайн совсем запутался в своих предположениях, относительно причин, по которым Настоятель отказывался узнавать его. И какое-то мерзкое ощущение предстоящей опасности не покидало профессора.

«Голова. Как нещадно болит голова», – подумал профессор.

А Настоятель всё говорил, говорил, но до Валленштайна так и не доходил смысл сказанного. От головной боли перед глазами поплыли круги, и профессор впал в забытьё. В таком состоянии ему казалось, что сейчас сюда войдут люди и начнётся очередная пытка вопросами, и среди вошедших будет он, тупоголовый „обер Кнауфф”…

Вдруг, дверь палаты распахнулась от сильного удара, Настоятель резко умолк, прервав свой монолог на полу слове и, на пороге показался сначала бургомистр этого городка господин Виддерман, а за ним оберштурмфюрер СС Кнауфф. Причём, „обер” был в эС-эС-овской форме, что категорически запрещалось, для соблюдения тайны спец лаборатории.

Врач, увидев городское начальство, засуетился, но бургомистр, жестом, остановил эти бессмысленные дёргания. Кнауфф в сопровождении двух автоматчиков шёл между койками и, проходя около некоторых, сквозь зубы цедил: «Этот… этот… этот». Подойдя к кровати Валленштайна, Кнауфф, мельком, взглянул на профессора и, так же небрежно и высокомерно, произнёс: – «Этого…».

Профессор напрягся, превозмог сильную боль и из последних сил произнёс:

– Оберштурмфюрер! Не забывайтесь! Что вы вообще себе позволяете!

Но он даже не успел закончить, как кулак „обера”, прямо по лицу, припечатал его к постели.

– Встать!! – заорал оберштурмфюрер, – встать! Грязная свинья! Как ты посмел разинуть свой рот, скотина! – и, обратившись к автоматчикам, – Выволакивайте эту тварь во двор и всыпьте хорошенько.

И те, не дожидаясь второго окрика, подскочили к кровати профессора, и ударами прикладов, ногами и пинками, вытолкали Валленштайна во двор.

Избитый, в окровавленной грязно-белой больничной пижаме, аристократ, профессор Вольдемар фон Валленштайн, потомок баронов, хозяев Судетских земель лежал на раскисшей земле, во дворе бывшей начальной школы.

Крытый тентом грузовой Опель, натужно урча мотором, медленно поднимался в гору. В его кузове, прямо на полу сидели четыре бывших пациента городского врача. Двое солдат охранников сидели побортно, настороже, готовые в любую минуту изрешетить из автоматов любого, даже за малейшую попытку неповиновения.

Валленштайн, то приходил в сознание, то снова проваливался в беспамятство, от контузии, от перенесённого сотрясения мозга, от последующих побоев. А в беспамятстве ему снова и снова приходило одно и тоже видение: – „Валленштайн, выходит из машины, а „обер”, целится ему прямо в лицо, и…”, больше ничего нет.

В след за Опелем, ехал легковой БМВ-321, двухцветный, красно-коричневый с бежевым. Его хромированные элементы кузова, поблёскивали, в лучах заходящего солнца. «Мой, – подумал Валленштайн, – другого такого в ближайшей округе нет».

Машины поднялись на пригорок и остановились у ровного пологого склона, абсолютно лишённого деревьев и даже кустарников. Весь склон был изрыт свежее насыпанными и более старыми могильными холмиками разной величины. Были и одинокие небольшие могилы, и длинные, по несколько метров. Опель остановился у недавно вырытой ямы. Узников, пинками и прикладами автоматов, вытолкали из кузова.

– Оберштурмфюрер! Я надеюсь, что вы отдаёте себе отчёт, о последствиях, – обратился Валленштайн к своему бывшему подчинённому.

Кнауфф выбрался из БМВ, достал папиросу, закурил, и с наглым, надменным видом сказал:

– Я вижу, наш чистоплюй Профессор, уж больно распустил своего любимчика. Можешь немного ещё похрюкать, свинья.

Солнце клонилось к закату и его яркие лучи огненным светом озаряли вершины и заснеженные слоны противоположных гор. Мороз крепчал, и ветер, здесь, выше долины, задувал ещё сильнее. Но мороза и ветра узники не чувствовали. Их трясло, их колотило от страха, страха неминуемой смерти.

„Обер” докурил, достал свой Люггер и стволом указал на край ямы. Профессор не пошевелился.

– Да мне всё равно. Сдохни хоть здесь.

И тут Валленштайна осенила мысль: – «Надо сдать ему свой архив. Нет не весь, разумеется, а только одну тетрадь, ту, что ещё вчера припрятал в тайнике монастыря. И обязательно вместе с собой. Ведь кроме меня это, никто не прочтёт. Как я предусмотрительно писал всё на древне-персидском…».

– Герр оберштурмфюрер! Вас не заинтересуют материалы исследований, – спросил профессор.

– Зачем, … зачем мне это, – удивился Кнауфф.

– Ну, вы же понимаете, что война скоро закончится. Таких, как вы и я никто жалеть не будет, особенно русские. А вот, англичане или американцы, могут заинтересоваться подобными исследованиями. Материалы, это пропуск в новую жизнь, что-то типа индульгенции.

– Этого в машину, – махнул Люггером „обер”.

Профессор на ватных ногах направился к Опелю, а за его спиной послышалась короткая автоматная очередь из двух стволов сразу.

В кузове, на полу, валялась старая и грязная шинель солдата Вермахта, но что бы не замёрзнуть окончательно, профессор надел её. Было ужасно холодно, болело избитое тело и голова. Пока ехали в город, профессор забился в угол, улёгся на пол, свернулся калачиком и задремал.

В городок вернулись уже в темноте. К БМВ „обера” подскочил какой-то солдат и коротко доложил: «Герр оберштурмфюрер! Прибыл рейхсштатхальтер Генляйн. Он сейчас в костёле».

Что отличает нормальных людей от патологических трусов и мерзавцев, это их вечное стремление унизить, затоптать, забить подчинённых и нижестоящих, и вечное желание подлизаться, пресмыкаться, унижаться перед своим начальником или любым вышестоящим чиновником. Услышав, что наместник Судетской области прибыл, и находится в костёле, „обер” на полусогнутых ногах и в раболепской позе помчался через всю площадь в костёл. На счёт профессора „обер” никаких распоряжений не дал, и поэтому Валленштайн спокойно вылез из кузова и направился к костёлу. Его, как две тени, сопровождали двое охранников. Ну как же, ведь Судетский наместник, рейхсштатхальтер Конрад Генляйн старый закадычный друг Вольдемара фон Валленштайна. Ещё с начала тридцатых эта парочка не пропускала ни одного кабачка или подвальчика, лишь бы там наливали.

Костёл, в ночной темноте, светился как рождественская ель. Горело и светилось всё, что только можно было зажечь и включить. Профессор вошёл внутрь, а охранники, как добропорядочные христиане, при оружии не решились войти. Да и куда он, пленник, денется, вокруг полно охраны и вооружённых солдат.