Дело для двоих. Хроники Воина Силы. Книга 1

«Эти записи надо уничтожить в первую очередь, – подумал Валленштайн. – А как быть с самими «Книгами…»? Неужели и их придётся уничтожить. Нет. Ни в коем случае. Ни тетрадь, ни тем более книги, уничтожать нельзя. Надо спрятать… Самое лучшее здесь, в монастыре. Старинное здание, изобилует ходами, переходами, нишами и тайниками. Спрятать надо только тетрадь, книги можно просто поместить в монастырскую библиотеку. Там и уход и сохранность обеспечат монахи. И кроме монахов там вряд ли кто-то, что-то будет читать. Да и всё равно, кроме меня, эти книги никто не прочтёт. А сейчас надо придумать, как и где спрятать мою тетрадь».

Профессор открыл сейф, достал две толстые книги с обложками из темно-коричневой буйволовой кожи, посмотрел, погладил как любимого котёнка, взял их на руки и вышел за дверь.

Через десять минут профессор вернулся.

– «Теперь тетрадь», – подумал он.

В эту тетрадь профессор записывал результат расшифровки того бреда, который нёс его подопытный „кролик”, на которого так умело научился он воздействовать. Начиная с лета сорок четвёртого года он, профессор, убедился в безошибочности предсказаний своего подопечного. Хотя прогнозы были даны ещё раньше, и они были неутешительны.

Профессор оторвался от своих мыслей и взялся за тетрадь. Каждую страничку тетради он переложил тонким листком папиросной бумаги, затем обернул тетрадь в промасленную бумагу, а потом, всё это завернул в два слоя непромокаемой, прорезиненной ткани и завязал прочным шпагатом.

В дверь постучали, и только после окрика профессора – «кто там!», осторожно, словно в клетку к тигру, вошёл посетитель. Это был начальник внутренней охраны оберштурмфюрер СС Рудольф Кнауфф, мерзкий тип. Стал „обером” на волне акций нацистов с евреями и славянами, а так, он бывший свинопас, сын свинопаса, холоп, быдло.

– Герр Валленштайн! Прошу прощения, вчера, вы не дали распоряжений об очередной партии „кроликов”, – тихо сказал посетитель.

– Предварительные анализы сделаны? – спросил профессор.

– Да! Герр профессор. Вот они, – и посетитель протянул десяток листов с рукописным текстом.

Профессор, не глядя в сторону посетителя, протянул руку. Пролистал несколько листов и задержал взгляд на одном.

– Этого в лабораторию, остальных на утилизацию или в лагерь, мне они не нужны, можете даже отпустить, решение, по вашему усмотрению.

Посетитель взял этот листок, бегло прочитал, но вопреки ожиданию профессора не ушёл, а остался, молча, стоять на месте.

– Что ещё?

– Настоятель просит аудиенции.

– Чего он хочет?

– Он хочет поговорить о захоронениях „кроликов”, задаёт неудобные вопросы, герр профессор.

– Где он?

– А западном пределе, ожидает вас.

– Скажи, я сам приду к нему в костёл, завтра, после утренней службы. А теперь свободен, иди.

Профессор встал и вышел в длинный коридор административного корпуса, бывший госпитальный корпус монастыря. Через узкие окошки-бойницы едва пробивался тусклый дневной свет. Оконные стёкла были заклеены пергаментной бумагой, что бы никто, даже случайно, не мог заглянуть внутрь, да и обитателям этого места не следовало смотреть на улицы городка. В конце коридора винтовая лестница вела вниз в бывшую трапезную, а сейчас казарму для охраны и персонала объекта.

– «Интересно, – раздумывал Валленштайн, – а знает ли ещё, кто-то, про маленький лаз между балками винтовой лестницы, ведущей в винный подвал монастыря. Я, всего один раз, случайно, пробрался туда, всё хотел дать распоряжение заделать это место, заложить кирпичом и поштукатурить, но из-за текучки постоянно забывал об этом».

Профессор спустился по винтовой лестнице на один пролёт, вот небольшая площадка, а вот и лаз. Узкое тёмное пространство, шириной не более двадцати сантиметров, в середине две толстые поперечины преграждают путь, но если есть цель проникнуть туда, то это возможно. Профессор достал большой аккумуляторный фонарь, включил, и осветил внутреннее пространство. Через один метр луч упёрся в кирпичную кладку, явно не старинную, но уже почерневшую от времени и копоти периодически выходившей из кухни трапезной. Слева кирпичная кладка вплотную примыкала к внешней стене здания, а вправо, уходила за изгиб округлой стены винтовой лестницы, оставляя узкий проход. Профессор стал медленно и аккуратно протискиваться вглубь по проходу, стены становились всё ближе и ближе. И вдруг, под ногами пол пошёл уступами, с каждым шагом уходя всё ниже и ниже. Пройдя два-три метра, таким образом, профессор вышел в более просторное помещение, шириной около метра, со сводчатым потолком и пологим, уходящим вниз, в глубину, полом. В этом помещении было два выхода. Один был закрыт деревянной дверью, сколоченной из толстых деревянных брусков, обитых вдоль и поперёк железными полосами. С внутренней стороны дверь имела громадный стальной засов. Профессор подёргал его, – работает. За этой дверью была узкая маленькая комнатка, куда входили и выходили чугунные трубы с задвижками и вентилями, вполне современными, толи для водопровода, толи для канализации. Всё это, явно, не имело никакого отношения к средневековым тайным ходам. Просто мастера приспособили это помещение для инженерных коммуникаций. В стену были вмонтированы стальные скобы, по которым можно подняться наверх. А там наверху, был обыкновенный чугунный люк, как у канализационных колодцев. Ничего более примечательного в этой комнате не было. Профессор вернулся в первое помещение.

Второй выход имел две двери, толстые дубовые двери, обитые железными полосами. Двери имели специальный механизм, не позволяющий, чтобы обе эти двери были открытыми. Если одна из дверей открыта, то чтобы открыть другую, необходимо закрыть первую, и наоборот. Между дверьми было очень узкое пространство, такое узкое, что только один человек мог там поместиться. Всё это хитросплетение механизмов и уловок было придумано для того, чтобы в монастырь не проник целый отряд врагов. Пока враги будут проходить по одному через эту, хитрую, систему, их перебьют поодиночке. Не удивительно, ведь любое средневековое строение, толи замок, толи монастырь, это, прежде всего оборонительное сооружение, а только во вторую очередь жильё.

Профессор прошёл через этот дверной лабиринт. Петли и механизмы обеих дверей хоть и проржавели, но двигались легко и бесшумно. Над первой дверью, что со стороны монастыря, на стене профессор увидел небольшую нишу, как будто один из камней выпал из своего места. А вот и выпавший камень. Профессор попытался пристроить камень на место, получилось. Но ниша в глубину была значительно больше камня. Внимательно осмотрев внутреннее пространство ниши, профессор обнаружил там не большой стальной крюк, повернув который, можно заблокировать обе двери. А внутреннее пространство ниши позволяло положить туда свёрток и закрыть это камнем. Профессор так и сделал.

После дверного лабиринта шёл узкий и низкий тоннель, выложенный из необработанных камней. Это был подземный ход. Иногда, между камнями кладки торчали и свисали сухие корни. По подземелью, в полный рост, профессор шёл не долго. Вскоре под ногами стали попадаться доски, бревна, кучи земли и мусор. А дальше, земля, камни и кучи мусора увеличились так, что пришлось идти, согнувшись, а затем вообще ползти на четвереньках.

Если бы из дальнего конца подземелья не слышны были звуки или голоса, профессор бы развернулся и пошёл в обратную сторону. Но с каждым новым метром голоса и звуки слышались всё отчётливей. И вдруг впереди мелькнул свет, а через десяток метров профессор выполз из земляной норы в глубине какой-то лощины или оврага.

Профессор осмотрелся. «Овраг, – подумал профессор, – да это тот самый овраг, перед въездом в монастырь. Где-то, здесь должен быть мост через овраг, по которому мы въезжаем к себе в резиденцию. А вот и мост, охрана, это они так громко и шумно, что-то обсуждали».

21 января 1945 года, 04:45

Германия, городок Либерец.

Взрыв оглушил ночную тишину городка. Авиа налётов на Либерец не было и не могло быть. Здесь, в долине между гор, даже близко не было военных объектов. Если бы не гул множества авиа моторов, можно было бы подумать, что это просто какой-то одинокий взрыв большой мощности, но за первым взрывом последовали другие. И через полминуты цепочка взрывов добралась до монастыря, а дальше был ад…

Профессор очнулся от холода и удушливого запаха пожарища. Голова была как чугунная и нещадно болела. В горле першило от гарева пожаров. Вольдемар фон Валленштайн попытался приподняться, но тело было зажато между землёй и чем-то большим и твёрдым, за спиной толи плита, толи часть обрушенной стены. На правой руке, почему-то, был какой-то металлический браслет, и от него длинная цепь тянулась вглубь развалин.

Сколько прошло времени, профессор не помнил, от болей и отчаяния он несколько раз терял сознание или впадал в забытьё. И в этом, полусознательном состоянии ему послышалось, как наяву, шум падающих камней и человеческие голоса. А может это были уже галлюцинации умирающего сознания. Но шум нарастал и приближался, и тут цепь на правой руке больно натянулась, да так, что рука чуть не оторвалась. От боли профессор закричал, потерял сознание, и … умер.

Его тело откопали и бережно, на руках перенесли на носилки. Вокруг него суетились совершенно незнакомые люди, по виду горожане. Потом подошёл пожилой мужчина в сером поношенном пальто, присел, попытался нащупать пульс, покачал головой, поднялся и молча ушёл. Люди, окружающие пострадавшего, стали расходиться. А его бездыханное тело так и осталось лежать на носилках…

Красивая молодая женщина, чуть старше тридцати, в белой косынке с маленьким красным крестом подошла, присела и обтёрла лицо лежащего на носилках человека влажной салфеткой. Она, молитвенно сложила руки, вознеся взгляд к небу, тихонько прочитала молитву, потом приложила руку к бездыханной груди, перекрестилась и…

Под госпиталь спешно переоборудовали городскую начальную школу. Всё равно занятия там давно не проводятся. Ожидалось большое количество раненых, но с каждым часом вести были всё более неутешительные. К концу первого дня, после авиа налёта, в госпитале было всего два десятка пострадавших. И никого из военных или охраны, только гражданские, горожане или монахи. С ранеными постоянно находился местный врач и две сестры милосердия. На следующий день раненых посетил сам настоятель костёла Святого Антония. Он подходил к постели каждого больного и подолгу беседовал с ним. Вот очередь дошла до профессора. Настоятель подошёл, перекрестил пострадавшего, прочитал короткую молитву о здравии, и обратился к больному:

– Сын мой, как имя твоё, за кого возводить мои молитвы о здравии к Господу нашему, – спросил Настоятель.

– А вы меня не узнаёте, святой отец, – вместо ответа спросил его профессор.

Настоятель заинтересованно присмотрелся к больному, но никак не мог вспомнить его.

– Нет, не припомню, у меня около пяти тысяч прихожан из постоянной паствы и столько же беженцев, и временно приходящих.

При этих словах Настоятеля, Валленштайн насторожился и, заподозрив, что-то не ладное, не стал настаивать на своём знакомстве.

– Так за кого мне помолиться, сын мой, – повторил вопрос Настоятель.

– Так помолитесь за грешника неверующего, что обрёк на страдания и смерть тысячи невинных христиан и нехристей, святой отец.

От этих слов Настоятель отшатнулся, и его передёрнуло, как будто пред ним открылись врата ада, он несколько раз подряд перекрестился.

– Вы слишком молоды, сын мой, не возводите на себя напрасно, те грехи, которые не совершали, а если и совершали, то покайтесь, и Бог простит, он всемогущ и всемилостив.

– Не будет мне прощения, хоть покаюсь я или умру не раскаявшись. И хвати об этом, святой отец. Вы лучше расскажите, что уцелело от приюта и братии вашей, – спросил профессор.

– А вы из работников или из страдальцев будете, – вопросом на вопрос ответил Настоятель.

– Скорее из работников.

– По одежде и внешности о вас такого не скажешь. Я скорее подумал бы, что из тех страдальцев, что невинно и невольно обрели пристанище в этом заведении.

Тут герр Валленштайн совсем запутался в своих предположениях, относительно причин, по которым Настоятель отказывался узнавать его. И какое-то мерзкое ощущение предстоящей опасности не покидало профессора.

«Голова. Как нещадно болит голова», – подумал профессор.

А Настоятель всё говорил, говорил, но до Валленштайна так и не доходил смысл сказанного. От головной боли перед глазами поплыли круги, и профессор впал в забытьё. В таком состоянии ему казалось, что сейчас сюда войдут люди и начнётся очередная пытка вопросами, и среди вошедших будет он, тупоголовый „обер Кнауфф”…

Вдруг, дверь палаты распахнулась от сильного удара, Настоятель резко умолк, прервав свой монолог на полу слове и, на пороге показался сначала бургомистр этого городка господин Виддерман, а за ним оберштурмфюрер СС Кнауфф. Причём, „обер” был в эС-эС-овской форме, что категорически запрещалось, для соблюдения тайны спец лаборатории.

Врач, увидев городское начальство, засуетился, но бургомистр, жестом, остановил эти бессмысленные дёргания. Кнауфф в сопровождении двух автоматчиков шёл между койками и, проходя около некоторых, сквозь зубы цедил: «Этот… этот… этот». Подойдя к кровати Валленштайна, Кнауфф, мельком, взглянул на профессора и, так же небрежно и высокомерно, произнёс: – «Этого…».

Профессор напрягся, превозмог сильную боль и из последних сил произнёс:

– Оберштурмфюрер! Не забывайтесь! Что вы вообще себе позволяете!

Но он даже не успел закончить, как кулак „обера”, прямо по лицу, припечатал его к постели.

– Встать!! – заорал оберштурмфюрер, – встать! Грязная свинья! Как ты посмел разинуть свой рот, скотина! – и, обратившись к автоматчикам, – Выволакивайте эту тварь во двор и всыпьте хорошенько.

И те, не дожидаясь второго окрика, подскочили к кровати профессора, и ударами прикладов, ногами и пинками, вытолкали Валленштайна во двор.

Избитый, в окровавленной грязно-белой больничной пижаме, аристократ, профессор Вольдемар фон Валленштайн, потомок баронов, хозяев Судетских земель лежал на раскисшей земле, во дворе бывшей начальной школы.

Крытый тентом грузовой Опель, натужно урча мотором, медленно поднимался в гору. В его кузове, прямо на полу сидели четыре бывших пациента городского врача. Двое солдат охранников сидели побортно, настороже, готовые в любую минуту изрешетить из автоматов любого, даже за малейшую попытку неповиновения.

Валленштайн, то приходил в сознание, то снова проваливался в беспамятство, от контузии, от перенесённого сотрясения мозга, от последующих побоев. А в беспамятстве ему снова и снова приходило одно и тоже видение: – „Валленштайн, выходит из машины, а „обер”, целится ему прямо в лицо, и…”, больше ничего нет.

В след за Опелем, ехал легковой БМВ-321, двухцветный, красно-коричневый с бежевым. Его хромированные элементы кузова, поблёскивали, в лучах заходящего солнца. «Мой, – подумал Валленштайн, – другого такого в ближайшей округе нет».

Машины поднялись на пригорок и остановились у ровного пологого склона, абсолютно лишённого деревьев и даже кустарников. Весь склон был изрыт свежее насыпанными и более старыми могильными холмиками разной величины. Были и одинокие небольшие могилы, и длинные, по несколько метров. Опель остановился у недавно вырытой ямы. Узников, пинками и прикладами автоматов, вытолкали из кузова.

– Оберштурмфюрер! Я надеюсь, что вы отдаёте себе отчёт, о последствиях, – обратился Валленштайн к своему бывшему подчинённому.

Кнауфф выбрался из БМВ, достал папиросу, закурил, и с наглым, надменным видом сказал:

– Я вижу, наш чистоплюй Профессор, уж больно распустил своего любимчика. Можешь немного ещё похрюкать, свинья.

Солнце клонилось к закату и его яркие лучи огненным светом озаряли вершины и заснеженные слоны противоположных гор. Мороз крепчал, и ветер, здесь, выше долины, задувал ещё сильнее. Но мороза и ветра узники не чувствовали. Их трясло, их колотило от страха, страха неминуемой смерти.

„Обер” докурил, достал свой Люггер и стволом указал на край ямы. Профессор не пошевелился.

– Да мне всё равно. Сдохни хоть здесь.

И тут Валленштайна осенила мысль: – «Надо сдать ему свой архив. Нет не весь, разумеется, а только одну тетрадь, ту, что ещё вчера припрятал в тайнике монастыря. И обязательно вместе с собой. Ведь кроме меня это, никто не прочтёт. Как я предусмотрительно писал всё на древне-персидском…».

– Герр оберштурмфюрер! Вас не заинтересуют материалы исследований, – спросил профессор.

– Зачем, … зачем мне это, – удивился Кнауфф.

– Ну, вы же понимаете, что война скоро закончится. Таких, как вы и я никто жалеть не будет, особенно русские. А вот, англичане или американцы, могут заинтересоваться подобными исследованиями. Материалы, это пропуск в новую жизнь, что-то типа индульгенции.

– Этого в машину, – махнул Люггером „обер”.

Профессор на ватных ногах направился к Опелю, а за его спиной послышалась короткая автоматная очередь из двух стволов сразу.

В кузове, на полу, валялась старая и грязная шинель солдата Вермахта, но что бы не замёрзнуть окончательно, профессор надел её. Было ужасно холодно, болело избитое тело и голова. Пока ехали в город, профессор забился в угол, улёгся на пол, свернулся калачиком и задремал.

В городок вернулись уже в темноте. К БМВ „обера” подскочил какой-то солдат и коротко доложил: «Герр оберштурмфюрер! Прибыл рейхсштатхальтер Генляйн. Он сейчас в костёле».

Что отличает нормальных людей от патологических трусов и мерзавцев, это их вечное стремление унизить, затоптать, забить подчинённых и нижестоящих, и вечное желание подлизаться, пресмыкаться, унижаться перед своим начальником или любым вышестоящим чиновником. Услышав, что наместник Судетской области прибыл, и находится в костёле, „обер” на полусогнутых ногах и в раболепской позе помчался через всю площадь в костёл. На счёт профессора „обер” никаких распоряжений не дал, и поэтому Валленштайн спокойно вылез из кузова и направился к костёлу. Его, как две тени, сопровождали двое охранников. Ну как же, ведь Судетский наместник, рейхсштатхальтер Конрад Генляйн старый закадычный друг Вольдемара фон Валленштайна. Ещё с начала тридцатых эта парочка не пропускала ни одного кабачка или подвальчика, лишь бы там наливали.

Костёл, в ночной темноте, светился как рождественская ель. Горело и светилось всё, что только можно было зажечь и включить. Профессор вошёл внутрь, а охранники, как добропорядочные христиане, при оружии не решились войти. Да и куда он, пленник, денется, вокруг полно охраны и вооружённых солдат.

Посреди костёла, ближе к алтарю стоял гроб красного дерева, покрытый германским флагом с чёрным крестом-свастикой. У гроба стоял наместник и скорбно смотрел в лицо покойнику. Профессор медленно приблизился.

И что! Что это! … В гробу лежал он! Вернее его тело. Никакого сомнения, это было его, ссохшееся жёлтое лицо воскового цвета… Первой мыслью было: «А кто я!» Паника охватила профессора, но тело не двигалось, он застыл в той позе, в которой увидел, рассмотрел, своё лицо в покойнике, лежащем в гробу. Сколько времени прошло, сколько он стоял, профессор не помнил. Очнулся он от грубого пинка сзади.

– Чего застыл! Иди!

Это был „обер”. Он вытолкал профессора, или того, кто считал себя профессором, на площадь перед костёлом, и весел охранникам отвести пленника на гауп-вахту.

Два дня профессора никто не беспокоил. Ну, хотя бы кормили. Профессор отлежался, нервный стресс прошёл, а его мысли, от увиденного, пришли к единственному выводу: «Произошло спонтанное перемещение, моё сознание перескочило в тело того самого гуцульского мальчика, у которого все биологические и медицинские показатели были идеальными для такого эксперимента. Но не планировал я сам себя куда-то перемещать, для этой цели был подготовлен другой „кролик”. И как это произошло, где взялось столько энергии», – размышлял профессор. Он ходил из угла в угол, накручивая сам себя и страдая от собственной беспомощности. Мысли профессора прервали два охранника, они пришли за ним.

Профессор… хотя, какой он теперь профессор, он в теле молодого человека, возраст не более семнадцати лет, высокий, темноволосый, правильные черты лица, – «такие нравятся женщинам», – подумал Валленштайн, когда, проходя по коридорам, мимоходом взглянул на себя в зеркало. Валленштайна подвели к оберштурмфюреру.

– Где там эти чёртовы материалы, – спросил „обер”, не поднимая головы на вошедшего.

– В подземелье, что идёт от административного корпуса. Могу показать.

– Не надо, расскажи подробнее вот этим олухам, и пусть они принесут, – „обер” поднял глаза на пленника, – а если не найдут, я тебя расстреляю, – лично, сам.

– Расстреливай, – спокойно и уверенно сказал Валленштайн, – без меня, они не найдут.

Кнауфф помолчал, рассматривая лицо своего пленника, а потом скомандовал:

– Вперёд, на выход.

И когда пленник и два охранника вышли во двор, Кнауфф резко развернулся, и ударил кулаком в лицо Валленштайну.

– Это за твоё нахальство. А теперь веди.

Административный корпус лаборатории был разрушен и почти полностью сгорел при бомбёжке. Валленштайн понял, почему Кнауфф не настаивал, чтобы пленник рассказал ему, где находится тайник. Теперь, среди этих развалин, найти остатки лестницы было затруднительно.

– Герр Кнауфф, если вы здесь ориентируетесь, найдите то место, где была винтовая лестница, что вела из казармы на второй этаж, – сказал Валленштайн.

– Думаю, что здесь.

– Надо расчистить это место от обломков. Ищем площадку между первым и вторым этажами. Там будет узкий проход в подземелье.

„Обер” отдал нужные распоряжения, и с десяток рабочих и солдат принялись за работу. Примерно через час лестничная площадка и лаз в подземелье были расчищены.

Кнауфф не дурак, и не позволил Валленштайну первым протиснуться туда. Первым он пустил одного из солдат. И только потом пропустил пленника, а сам пошёл последним.

В подземелье, фонарь был только у охранника. Валленштайн велел направить свет на свой тайник, вынул камень и достал свёрток. И когда свёрток попал в руки Кнауффа, Валленштайн, тем самым камнем, что прикрывал тайник, сильно и неожиданно для обера, ударил по фонарю. Свет погас. Пока Кнауфф и охранник соображали, что делать, Валленштайн успел шмыгнуть в открытую дверь, закрыл её за собой и провернул крюк в нише, заблокировал дверь. Практически тут же в закрытую дверь ударила автоматная очередь, а потом и одиночные пистолетные выстрелы. Но старинную дверь не возможно было бы пробить даже из крупнокалиберного пулемёта.

По тоннелю подземелья пришлось идти в потёмках. Валленштайн шёл, почти бежал, как мог. Быстрее, быстрее, пока Кнауфф не опомнился и не оцепил весь район.

И Валленштайну повезло…

14 ноября 1945 года, полдень,

дер. Унтершпревальд, 60 км от Берлина.

К развилке дорог приближался худощавый, высокий, молодой человек в чёрном морском бушлате, в бескозырке с ленточкой «Балтийский флот» и в зелёных солдатских штанах, заправленных в кирзовые сапоги. За плечами у матроса был армейский вещмешок, в простонародье – „сидор”. Конец осени, но день стоял по-летнему тёплый. На небе ни облачка. Справа, на небольшом пригорке, у каплицы Божьей Матери, сидел молодой человек. На вскидку, парню было, лет восемнадцать-двадцать, высокий, широкоплечий, в тирольской шляпе, в потёртом пиджачке и рубахе с вышивкой. Парень, сняв сапог, перематывал портянку.

– Фо фюхт дьё штрассэ хин? – попытался спросить моряк у парня в шляпе.

Но парень, не понимающе, только покачал головой.

– Диза виг вухин? – спросил он ещё раз.

Результат был тот же.

– Эх! Да что с тобой говорить. Одно слово „немчура”, – с досадой проговорил моряк и присел рядом.

– Та ты ридною мовою запытай, а то ты по-нимчыньськы нэ дужэ, – сказал парнишка в шляпе.

– Ой! Так ты ни как из наших! – обрадовался морячок, и аж подскочил на месте.

– Ни з якых я нэ вашiх. Я з москалякамы ни колы на брудэршафт нэ пыв. Я сам по соби.

Но морячок не очень то огорчился, что парнишка не признал его за „своего”.

– Володя, – представился он, и протянул парню руку. – Которая дорога на Берлин?

Парень встал, недоверчиво посмотрел на протянутую руку, сделал пол шага вперёд, и:

– Грыць. По москальськи будэ – Грыгорий, – ответил парень и пожал протянутую руку. – Тоби у самый Бэрлин трэба, чы як?

– У самый, самый, – передразнил его морячок.

– А у Бэрлин аусвайс трэба, у тэбэ е?

– Е, – ответил морячок, передразнивая его украинскую речь.

– Тоди пишлы разом, мэни тэж туды.

И молодой парень шустро встал, подхватил свою длинную, с крючковатым сучком палку, нанизал на неё узелок со своими пожитками и изобразил готовность двинуться в путь.