Потерянная ведьма

Потерянная ведьма.

Глава 1

Было далеко за полночь.

Я погрузилась в бескрайний поток новостей, уставившись в мерцающий экран телефона, когда он внезапно появился рядом. Не подняв на него взгляд, я услышала спокойный, будничный голос:

– Завтра утром я соберу вещи и уйду.

– Хорошо, – прошептала я, не отрывая глаз от холодного свечения дисплея.

Он замер на мгновение, будто ожидая чего‑то большего, затем бесшумно ушёл в свою комнату и растворился за дверью.

Семь лет.

Семь лет – мучительно долгих и в то же время сжатых в один миг, когда я, казалось, окончательно ослепла. Я – одуванчик в стеклянной колбе: существую лишь формально. Дышу, но не живу.

Моя тюрьма построена моими же руками.

Кирпичик за кирпичиком: трусливое «может быть», робкое «а вдруг», роковое «ну хоть так».

Зачем я клала голову на плаху, зная, как пахнет топор? Зачем гладила кобру по капюшону, видя капли яда на её клыках?

Мир кричал мне: «Беги!» – а я глушила этот крик оправданиями.

Небо рвалось молниями – я называла это искрами страсти.

Это не ошибка. Ошибки совершают те, кто хотя бы пытался выбрать верный путь. Я же добровольно подписалась под собственным поражением.

Мне нужен был нож. Не чтобы защититься, а чтобы вскрыть нарывы лжи и вдохнуть их гной – чтобы боль стала такой невыносимой, что пришлось бы проснуться.

Он являлся пламенным, ненасытным: выжигал на моей коже «да» раскалённым железом, «навсегда» – кислотой по живому.

Я цеплялась за его слова не из надежды, а потому что, отпустив их, пришлось бы признать: семь лет я была не жертвой, а добровольным палачом самой себя.

Его суть всегда была прозрачна: сломанное не чинят – выбрасывают. Но я притворялась, что не вижу.

Лицемер.

Зачем он вошёл в мою жизнь и оставил такой глубокий след? Что это было – любовь, дружба или просто жалкая привычка?

И вот, наконец, прозвучали слова, которых я и ждала, и боялась. Облегчение накрыло волной: тяжёлый груз, копившийся годами, вмиг слетел с плеч. Но моё сердце – упрямое, беззащитное – сжалось, и я, вопреки всему, тянулась к нему.

Я сидела у окна, вглядываясь в чернильную тьму за стеклом, пока сознание не вернуло меня в реальность. Медленно поднявшись, я направилась в свою комнату. Проходя мимо его двери, услышала ровное, размеренное храпение – он спал так безмятежно, будто в мире ничего не изменилось.

Неужели это и есть конец?

Он спокойно спит, а я задыхаюсь от горечи правды. Одно дело – годами представлять разрыв в мыслях и надеяться, что ошибаюсь; совсем другое – прочувствовать его каждой клеткой тела.

Меня накрыло внезапно – ноги подкосились, и я рухнула на колени у его порога. Внутри бушевала буря, душа рвалась от боли, но из губ вырывались лишь беззвучные рыдания. Всё, во что я верила и за что цеплялась, вдруг стало жестокой насмешкой. Я ловила ртом воздух, сжимая кулаки до боли и шепча проклятия, обращённые к самой себе.

Прозрение пришло позже. А в ту ночь… я просто не могла дышать.

«Как ты мог предать меня?» – этот вопль разрывал меня изнутри, но остался безответным. Крик застрял в горле, так и не вырвавшись наружу.

«Ты клялся быть моей опорой и в радости, и в горе, обещал пройти со мной сквозь любые испытания – но что в итоге? Лишь бегство! Снова и снова ты выбираешь путь труса, словно застрявший в петле времени. Ты – как перелётная птица, без сожаления бросающая опустевшие гнёзда, не оглядываясь на тех, кто остаётся среди обломков. А я… Я сама разрушила свою жизнь – семью, дом, клан, друзей… Всё обратилось в пепел, будто сквозь меня пронёсся огненный смерч твоих лживых клятв. Даже мать – последняя нить – отвернулась от меня.

Неужели ты стёр из памяти тот миг, когда я, дрожа от волнения, вручила тебе своё сердце? Поклялась беречь нашу любовь – и сдержала слово. Я была верной женой. Прощала измены. Цеплялась за нас даже тогда, когда каждая секунда рядом с тобой обжигала, словно раскалённое железо. Я хранила наш дом, лелеяла тебя – ты же купался в этой преданности, словно в лучах безмятежного солнца…

Да, в последний год я остудилась. Но разве ты сам не стал чужим? Забыл, кем был, утонув в роли влиятельного директора. Работа, власть, лесть подчинённых… Помнишь, как когда-то тебе даже места за столом не предлагали? А потом… Ты со смехом рассказывал, как кокетничает твоя секретарша. И мы смеялись вместе…

Где тот человек?

Или его никогда не было?

Ревность не мучила меня: я верила тебе, поддерживала во всём. Я отчаянно пыталась принять новые правила нашей игры, хотя смертельно не хватало прежней близости. Я смирилась с твоим отчуждением, заглушила ропот обид, чтобы не стать бременем на твоём триумфальном пути.

И одним росчерком ты перечеркнул всё это, предал меня с холодной жестокостью! Ради кого? Ради этой куклы с искусственными губами? Ты осмелился сказать, что чувствовал себя одиноким? Одиноким?! Да я была одинока рядом с тобой всегда, в этой клетке золотой лжи!

Но какая разница теперь?

Я сама заковала себя в эти цепи. Похоронила боль под вечной мерзлотой. Ты ушёл – и освободил меня от клятв. Я свободна…Наконец…»

Казалось, прошла не пара минут, а целая вечность, сотканная из боли и сожалений. Преодолевая слабость, сковавшую тело, словно цепями, я медленно поднялась с колен. Что делать? С чего начать эту новую, непривычную жизнь? В голове – лишь гулкое эхо, в сердце – рваная рана, кровоточащая воспоминаниями.

Добравшись до комнаты, я прильнула к холодному оконному стеклу, отчаянно ища утешения в окружающем мире. Там, за гранью стекла, равнодушная и прекрасная, продолжалась жизнь, не заметившая моей личной катастрофы. Возможно, мне тоже предстоит научиться танцевать под эту мелодию – возможно, уже без него, без его тепла и света. И вдруг, сквозь плотную завесу горя, пробился слабый луч надежды, едва ощутимое предчувствие облегчения. Может быть, это и есть первый, робкий шаг к свободе, к жизни, в которой я смогу дышать полной грудью?

– Всё, что ни делается, – к лучшему, – беззвучно прошептала я, словно заклинание, пытаясь самой себе поверить.

Смахнув последние слёзы и собрав волю в кулак, я, обессиленная, рухнула на кровать, надеясь, что сон даст хоть глоток покоя.

Утром я обошла пустую квартиру: мужа не было, и я направилась в комнату сына. Мой маленький ангел и не догадывался, что отец так легко променял нашу жизнь на другую, где для нас не нашлось места. Он сознательно лишил себя права наблюдать, как растёт его сын – как радуется, как преодолевает трудности, как впервые влюбляется и празднует победы.

Теперь, возможно, они будут видеться раз в месяц. Отец будет водить мальчика в кино, задавать, казалось бы, между делом, привычные вопросы: «Как дела, сынок?» – и в ответ слышать сухое «Нормально». На этом разговор иссякнет, и со временем между ними не останется той незримой нити, что когда‑то их связывала. Утренние ритуалы – совместные завтраки, вечерние приготовления ко сну, объятия и шёпоты «Как же я тебя люблю, малыш!» – всё это канет в прошлое.

Войдя в комнату, я невольно застыла на пороге. Зрелище, открывшееся мне, обожгло ледяным ужасом: возле кровати сына, развалившись в непристойной вальяжности, восседал пузатый чёрт с синюшной кожей. Он был закован в доспехи, трещавшие по швам от его необъятного тела. Чёрт щебетал с моим ребёнком так непринуждённо, словно сидели за чашкой утреннего чая с давним приятелем.

– Как ты нас нашёл, исчадие ада? – проревела я, словно разъярённая тигрица, взметнув правую руку. Заклинание вырвалось из пальцев и обожгло воздух.

Черт, издав сдавленный хрип, судорожно схватился за горло, беспомощно пытаясь разжать невидимые тиски и с трудом выговаривая слова:

– Я… кхе-кхе… Ведьма! Отпусти…

Его тело корчилось в судорогах, словно рыба, выброшенная на раскалённый песок.

– Мама, отпусти его! – вмешался мой сын, голос его дрожал от мольбы. – Он пришёл от дяди с вестью. Там что-то случилось, им нужна наша помощь!

Сомнение на мгновение сковало меня. Встретившись с умоляющим взглядом сына, я ощутила, как ярость всё ещё пульсирует в жилах, но уже не ослепляет. Сжав зубы, я приподняла дёргающегося черта над полом, а затем одним резким движением швырнула его вверх – словно пустую тряпичную куклу, – и с отвращением разжала ладонь.

Оглушительный треск раздался, словно сорвавшаяся люстра. Он камнем полетел вниз, как подбитый бомбардировщик, и с глухим стуком рухнул на пол. Вскрики и всхлипы сотрясали его тело, превращая некогда гордого воина в жалкий дрожащий комок, сжавшийся на потёртом ковре.

Да – это был он, Альбус, мой бывший лучший друг, предавший меня без тени сомнения. Его массивное, расплывшееся до неприличия тело напоминало синеву надвигающихся сумерек: мягкое, округлое, едва достигающее метра в высоту. Кожа на животе и боках мерцала, словно морская пучина, а складки синего жира дрожали при каждом его рыдании.

Короткие кривые рожки, взъерошенная грива цвета грозового неба, борода без усов, вздёрнутый нос‑пуговка, дугообразные брови и заострённые уши лишь подчёркивали гротескность его облика.

Доспехи, некогда внушавшие трепет своей исполинской мощью, зеркальным блеском и загадочными рунами, теперь едва сковывали расползшееся тело, напоминая нелепую бочку, перетянутую жёсткими обручами. Пояс с позументом безнадёжно сполз на живот, а стоптанные сапоги, лишённые пряжек, с трудом держались на пухлых ногах, больше похожих на свиные окорока, чем на конечности воина. Это было живое воплощение падения – мрачный гимн краху, слышимый в каждом его клокочущем рыдании. И всё же я знала: передо мной – лишь игра искусного лицедея.

– Я задала вопрос, – холодно повторила я, впиваясь в него взглядом. – Как ты нас нашёл?

Чёрт по-прежнему корчился на полу, заламывая ноги и закатывая глаза, будто испытывал адские муки. Но я знала: всё это – фарс. Его тело было неуязвимо, словно камень – ни меч, ни стрела не могли причинить ему вреда. Одно слабое место – шея. И я сосредоточила в ладони всю свою силу, готовясь к удару.

– Хватит комедии, – резко оборвала я. – Такими жалкими уловками ты меня не обманешь.

– Ты раскрыта! Маяк сработал, – прохрипел он, откашлялся и, с напускной важностью устроившись, опустился на кровать рядом с моим сыном.

– Мама… нам опять придётся бежать? – дрожащим от страха голосом прошептал сын.

– Защита клана дварфов… твоего… – Альбус кивнул в мою сторону. В его голосе зазвучала ледяная насмешка. – Судя по этим заплаканным глазам, она, похоже, рассыпалась, как карточный домик на ветру.

– Как это – исчезла?! – крик вырвался у меня. Сердце сжалось, будто птица в клетке, задыхающаяся от безысходности.

– Как вы расстались? – неожиданно спросил сын. – Он жив?

– Чёрт, чёрт, чёрт! – я металась по комнате, словно подстреленная птица, не находя себе места. Затем резко остановилась, встретилась взглядом с Никитой и подошла ближе: – Тихо, малыш. Мы… просто разошлись. Без ссор. Я не проклинала его.

– Замечательно, – язвительно процедил мой сын Никита. – Хоть записку оставил? Где он? Почему даже не попрощался?

– Трусы бегут, не прощаясь, – проворчал чёрт, но тут же осёкся. – Прости, сынок… не хотел тебя задеть.

Никита молча опустил голову, стиснув зубы, чтобы не разрыдаться.

– Ты сняла с себя клятвы, данные ему? – неожиданно спросил чёрт. Из его голоса исчез даже намёк на сарказм – осталась лишь ледяная бесстрастность хирурга, произносящего смертный диагноз.

Я кивнула.

– Ага, сняла… Значит теперь ты для них – никто. Все защиты слетели с тебя, словно шелуха. Дары дварфов обратились в прах. Их чары больше не укрывают вас от опасностей.

Мой взгляд, как у затравленного зверя, метнулся по комнате и остановился на настольной лампе. Без раздумий я резко бросила руки вперёд – из кончиков пальцев хлестнула ослепительная плеть молнии. Разряд с грохотом разорвал лампу вдребезги, осыпав пол искрами. Альбус и сын инстинктивно пригнулись, ослеплённые вспышкой.

– Один маяк уничтожен, – прошипела я, сжимая кулаки.

– Это был подарок его матери… или его собственный? – протянул чёрт, лениво проводя когтистой рукой по лицу, будто смахивая пыльцу сомнений.

– Защитная лампа… от его матери, – выдавила я, как будто из горла вырвался хриплый стон.

– Тогда один – ноль в твою пользу. Комната пропитана твоей аурой. Моё появление именно здесь – прямой отклик на этот энергетический сгусток. Она наложила на тебя чары сокрытия, а когда защита пала, артефакт вспыхнул ярчайшим маяком, приманивающим всякую нежить, жаждущую разорвать тебя на части. Теперь все твои защитные обереги полыхают, как факелы в кромешной тьме.

– Надо срочно обыскать остальные комнаты! – я сказала сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как время тает, словно расплавленный металл. – Свечение будет алым. Альбус, подскажи Никите заклинание. Проверить каждый угол, пока эта мерзость не нагрянет в нашу квартиру!

Альбус и сын встрепенулись, будто пришли в себя после дурного сна, и мы молниеносно разбрелись по квартире. Пока я обследовала кухню, из дальних комнат доносились глухие взрывы – значит, нашли ещё несколько маяков.

– Глупая… ах, какая же я глупая… – прошептала я, едва шевеля губами, дрожа от отчаяния и тщательно ощупывая каждый предмет. – Я сама разрубила все нити, отвергнув его клан и разорвав клятвы… Как я могла не предвидеть последствий? А он… неужели не мог оставить хотя бы тень защиты? Неужели это месть? Но за что?

– За хладнокровие, – тихо и зловеще произнёс Альбус за моей спиной.

Я вздрогнула и обернулась. Он стоял в дверном проёме, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с лёгкой насмешкой.

– Полагаю, он решил оправдать свои поступки, – продолжил чёрт, – пожаловавшись своей дорогой матушке. Наверняка рассказал ей, как ты стала к нему холодна и равнодушна, как он страдал от одиночества… А потом вдруг, о чудо, появилась новая увлечённость, которая встретила его объятиями шире портала. Вот теперь ему там тепло, уютно. А твоя бывшая свекровь, как любая сердобольная мать, выместила на тебе всю свою ярость за то, что ты «причинила боль её ненаглядному сыну».

– Это удар не только по мне, но и по её внуку. Почему нужно одним махом перечёркивать его существование? – злобно процедила я.

– Кровь – вот что важно, плоть от плоти, – прошипел чёрт, и его голос заскрежетал, будто ржавая цепь по камню. – А ты – вечная грешница. Куда приятнее свалить вину, чем признать, что сынок – гнилая ветвь.

– Значит, по её искажённой логике, это я сама затолкала его в объятия этой пустоголовой Чукопабры с сеном вместо мозгов? – я сжала кулаки до хруста, а брови сомкнулись в грозовую тень.

– Разумеется, – Альбус изогнул бровь с таким презрением, будто моё неведение оскорбляло сам воздух. – А что ещё? Для неё ты – корень всех его бед. Он вечный "спринтер", причём во всём. Ты годами держала его на цепи, зная это. Он ныл, хныкал в подоле у мамаши. А потом ты дрогнула, поверила в сказку: вдруг прорастёт? Но… ты знала – всходы будут чахлыми. Думала, хоть миг счастья? А у него был "стандарт". И вот ты металась в клетке собственных иллюзий, как приговорённая, ждала: либо он рухнет на дно, либо докажет, что слова его – не пустой звон. На что ты надеялась, дурёха?

Он провёл пальцами по рогам, словно в их витках искал разгадку, давно потерянную в лабиринтах времени.

Я резко отвернулась, делая вид, что разглядываю убогую кухонную утварь. Внутри бушевал ураган, рвущий душу в клочья. Слова Альбуса жгли, как раскалённое железо, и принять их – значило сдаться.

– Я просто… верила», – прошептала я, и голос задрожал. Взгляд, пустой и беспомощный, увяз в потрёпанном полу, ища там хоть намёк на спасение. – Так отчаянно хотела ошибиться… так безумно мечтала, чтобы он оказался другим…

Слова повисли в воздухе тяжёлым молчанием, словно надломленные крылья последней мечты.

И вдруг – грохот! Кухонная дверь вздрогнула и распахнулась, впуская в комнату вихрь стали, ярости и звериного рыка. Трое орков ворвались внутрь; их клинки сверкали в лучах солнца из окна, а за их спинами, извиваясь в мерзком хохоте, плыла гарпия. В её когтях пылала светящаяся сфера – и вот она уже катится к нашим ногам, зловеще пульсируя.

Инстинкт взревел: «Беги!» – но сознание успело лишь понять, что слишком поздно.

Из сферы хлынул вязкий, клубящийся дым, мгновенно окутав нас мертвенной пеленой. Я почувствовала, как незримые путы сковывают тело, оставляя лишь жалкую свободу – слабый поворот головы…

А потом, сквозь туман, будто сам хаос, принявший обличье, шагнул он – высокий, с чёрной, словно смоль, бородой. Каждое его движение дышало хищной грацией, а во взгляде, леденящим пламенем, горели стальные искры.

– Девочка моя… – прошипел он. В его словах, словно яд, смешались сладкая ложь и неумолимая угроза. – Соскучилась по папочке?

Внутри всё похолодело и сжалось тугим узлом. Я узнала бы этот голос даже с закрытыми глазами – это был он, мой отец, человек, преследующий меня ради моей силы.

Он бросил на Альбуса быстрый, оценивающий взгляд и, скривив губы в хищной усмешке, произнёс:

– Альбус, какая неожиданная встреча… Всё худеешь и худеешь. Скоро станешь веточкой… хотя нет, скорее дубиной вековой.

Чёрт лишь фыркнул, но я заметила, как напряглись его плечи, а его пальцы судорожно боролись с магией, сковывающей нас.

Собрав волю в кулак, я заставила себя заговорить, хотя голос всё равно дрожал:

– Помолодел? Имидж сменил?

Отец усмехнулся, обнажив безупречный ряд зубов; в его улыбке сквозила хищная грация матерого зверя, прижавшего добычу к скале.

– С твоей силой мне это больше не понадобится, – прошипел он, прищурившись. – Так что давай сегодня обойдёмся без кровавой бани. Воспоминание о нашей последней встрече до сих пор жжёт под кожей.

Он провёл ладонью по груди, будто возвращаясь мыслью к старой ране, затем слегка склонил голову, буравя меня взглядом, в котором смешались ледяное презрение и холодная расчетливость.

На миг я сомкнула веки, собираясь с силами, и мысленно обратилась к сыну, умоляя его не выходить из тени. Пусть почувствует опасность, что исходила от кухни. Между нами текла тихая незримая река – дар матери, способ передавать мысли на расстоянии, который теперь принадлежал и ему.

«Я их давно ощущаю, мам. Потому и не лезу, – отозвался спокойный, с озорной ноткой, голос сына. – Может, бросить им банку с болотной гадостью, или устроить вихрь? Мои голодные души просят еды».

Улыбка едва заметно дрогнула на моих губах – неуместной, но невольно искренней. Времени на игры не было.

«Покорми своих питомцев, я попытаюсь переместиться. Зелье с зелёной этикеткой на тумбочке, "Телепорт". Брось его в дверной проём, мне под ноги»,– быстро произнесла я мысленно, не позволяя себе отвести взгляда от отца.

Он смотрел тягуче, внимательно, будто пытался увидеть все мои мысли и выудить самое сокровенное, но я не позволила себе ни малейшей дрожи.

– Что так зыркать стала? Недоброе замышляешь? – проворковал он, скользя глазами по углам, будто предчувствуя приближающуюся бурю.

– Соскучилась, – ответила я, не выдав ни малейшей эмоции.

В этот момент тишину внезапно прорезал резкий, тревожный звук из соседней комнаты.

«Руки-крюки», – промелькнуло у меня в голове.

Все – даже бесстрастные орки и настороженная гарпия – в тот же миг обернулись к дверному проёму.

– Кто там шуршит? Опять твой холуй? Фабик, Фубик… ко мне! Как, напомни, зовут этого жалкого прихвостня? – прошипел отец, облизывая каждое слово ядовитым сарказмом. Но даже через броню его цинизма пробивалось нарастающее, почти осязаемое напряжение. – Да-да, я уже чую запах вашего разлада… вижу следы недавних слёз на твоих щеках. Или это… Никита?

Я ответила ему лишь холодной, безмолвной полуулыбкой. Пусть сам захлебывается в своих догадках. Тем временем за дверью шум усиливался, превращаясь в зловещий, хаотичный перезвон.

– Может, тебе пора вернуться в свою преисподнюю? – процедила я сквозь зубы, сверля его взглядом.

В тот же миг в кухню, словно выпущенная из катапульты, влетела маленькая изумрудная банка и с оглушительным грохотом разбилась у моих ног. Комнату мгновенно наполнил густой, едкий дым ядовито-зелёного цвета. Не медля ни секунды, я, ощутив прилив сил, резко схватила Альбуса за плечо – и нас, словно вырвав из реальности, перенесло в безопасное пространство моей спальни.

Из кухни донеслись душераздирающие крики, которые вдруг внезапно оборвались, утонув в зловещей тишине. Значит, Никита успел…

Не шелохнувшись, мы застыли в тягостном ожидании, словно изваяния, долгие десять минут. Выходить было нельзя: когда рыщет Пожиратель Душ, малейшее движение равносильно самоубийству. Тишина, окутавшая квартиру, давила своей вязкостью, словно погребальный саван.

Наконец утробную тишину разорвал резкий звук: дверь спальни распахнулась, и вихрем влетел Никита. Его лицо светилось неподдельным триумфом, а глаза искрились ликующим азартом. С разбега прыгнув на кровать, он раскинул руки и торжественно объявил:

– Всех накормил! Все сыты! Враг повержен!

– Долго же ты возился на этот раз, – с тревогой сказала я, не в силах скрыть беспокойства.

– Дедуля сопротивлялся, – ухмыльнулся сын, наслаждаясь победой.

– У него ещё хватит пороху, да и козыри припрятаны – можешь не сомневаться, – мрачно пробурчал Альбус, насупив брови. В голосе его звучала явная тревога. – Надолго ты его не усмирил. Отец Агаты скоро вырвется. Сынок, – обратился он к Никите, – ты открыл чёрную дыру, пожирающую души?

– Не отвечай ему, Никита, – резко приказала я сыну и посмотрев на Альбуса добавила. – Месяца два о моем отце можно не беспокоиться.

Кажется, напряжение немного спало, но вдруг Альбус резко насторожился.

– Подождите… – пробормотал он, лихорадочно ощупывая одежду. Его пальцы беспокойно шарили по карманам и ремню. – Что это ещё за…?

Я тревожно наблюдала за его действиями, предчувствуя недоброе.

– Какое зелье ты нам подбросил, юный алхимик? – медленно произнёс Альбус, прищурившись и вперив в Никиту испытующий взгляд.

– Как мама сказала… в зелёной банке… – неуверенно пробормотал сын, бросив на меня испуганный взгляд, будто ожидая упрёка.

В душе у меня всё похолодело от дурного предчувствия.

– В зелёной банке? – переспросила я, нахмурившись. – Я просила зелье с зелёной этикеткой и надписью «Телепорт»! А в той банке было незаконченное моё творение…

Лицо Никиты заметно побледнело, но он всё же попытался оправдаться:

– Ну ведь… сработало… – пробормотал он тихо, словно надеясь, что я этого не услышу.

– Понять бы ещё, что… – вставил Альбус, пытаясь разобраться в происходящем.

– Ещё как «сработало», – резко перебила я, повышая голос. Затем зажмурила глаза и прислушалась к себе. Открыв их, почувствовала, как меня захлёстывает страх. – Теперь у нас с Альбусом сил хватит только на двоих. А может быть, последствия окажутся и хуже! Это зелье было сырым, недоделанным! Это катастрофа…

Я в отчаянии схватилась за голову, ощущая, как напряжение нарастает.

– В смысле – на двоих? – переспросил Альбус. Я заметила, как уголки его губ расползлись в удовлетворённой улыбке. – У меня появятся твои способности?

– Чего лыбишься, чёрт бы тебя побрал! – рявкнула я, гневно сверкая глазами. – Это значит, что поодиночке мы теперь бессильны: без меня ты ничего не сможешь, как и я без тебя. Мы связаны. Навсегда.

Альбус, всё ещё с тенью улыбки, предпринял попытку воспользоваться своими силами: вытянул руку, щёлкнул пальцами – ничего. Попробовал снова, но и на этот раз безрезультатно. Его улыбка медленно стерлась с лица.

– Так… – мрачно пробормотал он, нахмурившись, и, будто не веря происходящему, замахал руками.

Он встал в позу и пробормотал себе под нос, затем взмахнул рукой и с величественным видом замер в ожидании результата. Ничего не произошло. Он попытался подпрыгнуть, присесть – всё напрасно, никакого эффекта.

Я, скрестив руки на груди, невозмутимо наблюдала за этим представлением. Наконец, когда Альбус, тяжело дыша, остановился, я спокойно сказала:

– Возьми меня за руку, надо понять, как это сказалось на нас, – предложила я, протягивая ладонь. – Теперь должно сработать.

Альбус с сомнением посмотрел на мою руку, но всё же осторожно дотронулся до неё. В тот же миг я ощутила, как по телу пронеслась волна энергии, будто разряд электричества. По лицу Альбуса было видно, что и он почувствовал то же самое.

– Ого… – только и выдохнул он, широко раскрыв глаза.

Никита, стоявший в углу, тихо шепнул: