Право на выбор
— Много, — усмехнулся он. — Так много, что вы стали частью семьи.
— Спасибо, Терри.
Его слова согрели меня — неожиданно, как глоток горячего кофе в промозглый день. Семья… Разве обязательно быть связанными кровью, чтобы любить? Я проводила праздники в его доме, играла с его детьми. Они были мне дороги. Но это знание не гасило боли оттого, что у меня не будет "своего" ребёнка. Того, в ком я могла бы увидеть продолжение себя — не бизнеса, не империи, а просто себя.
Я откинулась на сиденье, прикрыла глаза, позволяя мыслям течь свободно. Два месяца назад я сидела в кабинете доктора Эрнандеса и слышала слова «усыновление». Тогда они показались мне почти оскорбительными — дежурной фразой, которую бросают, чтобы заполнить паузу. Но теперь я прокручивала их в голове снова и снова, как цифры в квартальном отчёте. Усыновление — это не суррогат. Это другое решение. Другой актив, если говорить деловым языком, который требует иных вложений и обещает иную отдачу. Только здесь отдача измеряется не в долларах.
Я анализировала собственные чувства безжалостно, как недружественное поглощение. Чего я хочу на самом деле? Генетического сходства? Или любви, которую можно подарить тому, кто в ней нуждается? Если первое невозможно, значит ли это, что второе не имеет цены? Бизнес научил меня одному: когда один рынок закрывается, нужно искать другой. Не из упрямства, а потому что цель остаётся прежней — рост, развитие, создание чего-то значимого.
Я хочу растить ребёнка. Хочу видеть, как он делает первые шаги, слышать его смех, помогать ему становиться личностью. И для этого мне не нужны общие гены. Мне нужен тот, кого я смогу полюбить. А любить — это навык, который тренируется. Я научилась строить компании с нуля. Неужели не научусь любить ребёнка, который станет моим?
Решение пришло не как вспышка. Оно пришло как холодное, выверенное заключение, основанное на сухих фактах и точных расчётах. И от этого оно было только крепче. Я почувствовала, как с плеч упала невидимая ноша — та самая, которую я таскала два месяца, не в силах ни сбросить, ни принять.
— Терри, — сказала я, открывая глаза, — после переговоров нам нужно заехать в одно место. Я хочу начать процесс усыновления.
Я улыбнулась — впервые за долгое время по-настоящему, не для клиентов и не для совета директоров.
— Конечно, мисс Гонсалес, — ответил он, и в его голосе мне послышалось тепло.
Он не успел ничего добавить.
Удар был внезапным — резкий, жестокий, не оставляющий времени на страх. Ослепляющий свет фар встречного грузовика. Звук рвущегося металла. Стекло, брызнувшее тысячью осколков, словно ледяной дождь.
Я не думала о смерти. В последнее мгновение перед тем, как мир погас, в голове мелькнула лишь одна мысль — абсурдная, горькая, пропитанная чёрным юмором деловой женщины: «Надо же. Именно сейчас, когда я наконец всё просчитала правильно».
И тьма накрыла меня.
ИтанЛондон
— Можешь идти, Джонатан.
Дворецкий поклонился и вышел, оставив меня одного. В кабинете повисла глухая, ватная тишина. Только часы на стене продолжали свой невозмутимый ход, отсчитывая мгновения, которые вдруг сделались невыносимо вязкими.
Я сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь, но перед глазами стояло нечто иное. Поле, усеянное обломками карет. Крики. Кровь на булыжниках. Обезумевшие лошади.
И среди этого хаоса — она. Та, чьё имя я даже не мог заставить себя произнести вслух.
Я медленно выдохнул и почувствовал, как в груди, словно змея, пробуждается надежда. Подлая, стыдная, но живая. Если Господь призвал её к себе прежде, чем священник успел произнести слова обета, — я свободен. Свободен без пятна на репутации, без нарушения данного слова. Трагическая случайность — кто осмелится винить меня?
Эта мысль, едва оформившись, уже обжигала. Стыд накатил следом, удушливый, как дым.
Я желаю смерти той, кого даже не знаю? Той, что никогда не сделала мне ничего дурного? Той, что вчера стояла передо мной, опустив глаза, и прошептала: «Простите, милорд», — словно просила прощения за то, что существует?
Я сжал пальцами виски, чувствуя, как отвратительно трезво мыслит сейчас мой рассудок. Нет. Я не желаю ей смерти. Я лишь хочу, чтобы меня оставили в покое. Чтобы этот навязанный союз рассыпался сам собой, без моего участия. Разве это грешно?
Но чей-то голос, тот самый, что всегда просыпается в тишине, безжалостно возразил: «Ты сидишь здесь и надеешься, что юная девушка разбилась насмерть. И оттого, что ты не произнёс этого вслух, — легче ли тебе, маркиз?»
Я резко поднялся. Кресло отъехало назад с глухим скрежетом.
Отец когда-то говорил мне: «Наша честь — в том, как мы поступаем с теми, от кого нам ничего не нужно». Старый маркиз Уинчестер имел странную привычку изрекать истины, которые становились понятны лишь годы спустя. Сейчас я вспомнил его слова.
И если продолжу так думать, то чем я лучше её отца, который торгует дочерью, как товаром?
Я прошёлся по кабинету, чувствуя, как внутри всё противится этому выводу. Эгоизм, гнев, уязвлённая гордость — все они вопили в один голос: «Ты никому ничего не должен! Этот брак — ловушка, и ты вправе радоваться любому избавлению!»
Но тихий, спокойный голос, похожий на голос покойного отца, звучал отчётливее: «Узнай. Хотя бы узнай».
Я остановился у окна. Серое небо, мокрая брусчатка, спешащие куда-то прохожие. Где-то там, возможно, умирает та, что должна была стать моей женой. Или уже мертва.
— Жива ли она? — произнёс я вслух, и звук собственного голоса показался мне чужим.
Вопрос повис в воздухе. Я вдруг осознал, что не задал его Джонатану. Не задал, потому что боялся услышать ответ. Боялся, что ответ будет «да» — и тогда моя надежда умрёт.
4 глава
ЕваЛондон
Я тонула в темноте.
Голоса доносились откуда-то издалека, приглушённые, словно сквозь толщу воды. Один из них показался знакомым — кажется, Терри. Я попыталась ухватиться за этот звук, как за якорь, но тьма сомкнулась плотнее и поглотила всё.
Я брела в этом безграничном мраке, не зная, где выход и есть ли он вообще. Мысль, холодная и отстранённая — почти чужая, словно строка из отчёта, — пробралась в сознание: "я умерла". Но если это так, то где пресловутый свет? Где тоннель, о котором твердят все эти книги и свидетели клинической смерти? Я всегда считала подобные рассказы галлюцинациями перегруженного мозга. Но сейчас мой мозг был пуст, как выключенный сервер.
Казалось, прошла вечность. Или всего мгновение. Время перестало быть измеримой величиной — ещё одна категория, которой я привыкла управлять. Вдруг откуда-то издалека донёсся звук: слабый, но настойчивый. Он прорезал тишину, словно сигнал, маня за собой. Я двинулась на него, и по мере приближения начали различаться голоса. Незнакомые. С необычным, тягучим акцентом, который я никогда прежде не слышала.
"Так. Стоп."
Мысль оформилась резко, как команда в терминале. Если есть голоса — значит, есть звуковые волны. Если есть звуковые волны — значит, я жива и нахожусь в физическом пространстве. Логично? Логично. Осталось только понять, где именно.
Я почувствовала тело. Оно было осязаемым, но странно чужим — словно костюм, сшитый на кого-то другого и наспех натянутый на меня. Руки лежали поверх грубого одеяла, и каждый вдох отдавался непривычной лёгкостью в грудной клетке. Я заставила себя открыть глаза.
Свет ударил в лицо — неестественно яркий, как если бы кто-то поднёс лампу прямо к лицу. Я зажмурилась, давая глазам привыкнуть.
— Ох! — раздался женский голос, высокий и взволнованный. — Она пришла в себя! Слава Создателю!
Я снова открыла глаза. Надо мной склонилась женщина — полная, румяная, в каком-то допотопном чепце и длинном платье с глухим воротом. Очень странный наряд для медсестры.
Горло пересохло так, словно я наглоталась песка.
— Это… — голос сорвался в хрип, — новая форма медсестёр?
Женщина нахмурилась, явно не понимая.
— Золотце моё, что ты сказала?
Она говорила по-английски, но с непривычным, старомодным выговором — так, должно быть, разговаривали актёры на съёмках исторических фильмов. Я много раз бывала в Лондоне и слышала британскую речь в самых разных её вариантах, но это… это звучало иначе.
— Воды, — прохрипела я, решив пока не усложнять.
— Ох! Конечно, конечно, сейчас.
Она ловко подхватила кувшин и поднесла к моим губам металлический бокал. Самый настоящий металл — тусклое серебро или олово, с мелкими царапинами по краю. Никакого пластика. Никакой больничной маркировки. Я машинально отметила это, как отметила бы любую аномалию в контракте: несоответствие заявленному стандарту.
Вода была странной на вкус — не водопроводной, с лёгким минеральным оттенком. Я сделала ещё глоток, пытаясь собрать разбегающиеся мысли.
"Так. Соберись. Анализируй факты."
Факт первый: я попала в аварию. Помню свет фар, удар, звон стекла. Факт второй: я очнулась в неизвестном помещении, похожем на комнату в старинном доме. Факт третий: люди вокруг говорят на архаичном английском и одеты соответственно.
Рабочая гипотеза: я в какой-то частной клинике, которая специализируется на нетрадиционной медицине или стилизована под старину. В Нью-Йорке есть и не такие причуды. Или… это Англия? В британской глубинке вполне мог сохраниться какой-нибудь исторический особняк, переделанный под реабилитационный центр. Да, точно. Этим и объясняется акцент. И одежда. И эта чёртова металлическая кружка. Я что была так долго в отключке?
— Как ты, дитя моё? — раздался новый голос.
В дверях стоял мужчина средних лет. Высокий, сухощавый, с аккуратной бородкой и в тёмном камзоле — нет, правда, в камзоле? — который сидел на нём так, будто он носил его всю жизнь. Он приблизился и бережно, почти благоговейно взял мои руки в свои.
— Где я? — спросила я, глядя ему в глаза. Спокойно и чётко. Как на переговорах, когда другая сторона пытается утаить важную информацию.
Он нахмурился, но в глазах мелькнула мягкость — та самая, с которой обычно сообщают плохие новости.
— Как где, милая? Ты дома.
Дома? Я чуть не рассмеялась. Мой дом — пентхаус на Манхэттене, а не эта комната с низкими потолками, каменными стенами и запахом воска. Но я сдержалась. Эмоции — плохой советчик.
"Не поддавайся. Ищи логику. Возможно, после аварии меня перевезли в какой-то загородный дом. Возможно, я потеряла сознание на несколько дней, и меня успели доставить сюда. Но почему Терри не со мной? Почему мне никто не звонит? Где мой телефон?"
Я опустила взгляд на свои руки, которые всё ещё сжимал этот мужчина. И сердце — предательски, вопреки всей моей выучке — ухнуло в пятки.
Это были не мои руки.
Бледные, тонкие, с длинными пальцами без привычного маникюра. Чужие кисти, чужие запястья, чужие линии на ладонях. Я знала свои руки. Я видела их каждый день сорок лет. И это были не они.
— Ева, девочка моя, — мужчина, кажется, заметил моё замешательство и сжал пальцы чуть крепче, — мы так рады, что ты жива.
Ева. Он назвал меня Евой?
Меня зовут Рамона.
Где-то на задворках сознания вспыхнула мысль, абсурдная и спасительная одновременно: "Это розыгрыш. Должно быть, шоу со скрытой камерой. Или эксперимент по изучению реакции человека на стресс. Или Терри ради шутки нанял актёров — с него станется, у него ужасное чувство юмора."
Я отдёрнула руки — чужие руки! — и резко села на кровати. Голова закружилась, но я подавила слабость усилием воли.
— Так, — произнесла я вслух, и голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Давайте-ка проясним. Где скрытые камеры? Это чья-то идея? Терри? Нэнси? Если это рекламный трюк, предупреждаю сразу: я подам в суд.
Мужчина и женщина переглянулись. В их взглядах читалось искреннее, неподдельное недоумение. Либо они были гениальными актёрами — а я повидала гениальных актёров на переговорах, и их всегда выдавала какая-нибудь микро-деталь, — либо они действительно не понимали, о чём я говорю.
— Она говорит невесть что, — прошептала женщина, и в её голосе был страх. Не притворный страх. Настоящий.
— Месси, принеси успокоительное, — тихо велел мужчина.
Женщина метнулась к двери. Слишком быстро, слишком испуганно для актрисы.
Я осталась сидеть на кровати, переводя взгляд с одного на другого. В голове щёлкали цифры и факты, но все они вели к одному безумному знаменателю.
"Допустим, это не розыгрыш. Допустим, это реальность. Тогда что? Тогда у меня два варианта: либо я сошла с ума, либо произошло нечто, что наука объяснить не в состоянии. Первый вариант маловероятен — галлюцинации не бывают настолько детальными и последовательными. Второй вариант… просто невозможен."
Но факты — упрямая вещь. Я всю жизнь строила на фактах. И прямо сейчас факты кричали о том, что я нахожусь в незнакомом теле, в незнакомой эпохе, среди незнакомых людей, которые называют меня чужим именем.
Это неправильно. Это противоречит всему, что я знаю о мире.
Но это происходит.
Я хотела возразить, потребовать объяснений, призвать к ответу хоть кого-нибудь — но в этот момент женщина вернулась. Я не успела ничего сказать. Чьё-то мягкое, но уверенное прикосновение к плечу — и резкий, травяной запах ударил в нос. Какая-то настойка. Я попыталась отстраниться, но тело не слушалось — чужое, слабое, предательски покорное.
Перед тем как провалиться в вязкую, тёмную пустоту, я успела подумать только одно:
"Это самый странный, самый невозможный кошмар в моей жизни. Но если это кошмар — почему я до сих пор не проснулась?"
Итан
Оставшееся до свадьбы время я, как последний глупец, провёл в постели у Мэри. Моя дерзкая вдова, графиня Шрусбери, развлекала меня с усердием, достойным лучшего применения, но даже её ласки не могли заглушить того унизительного положения, в котором я оказался. Иногда мне даже казалось, что стоило бы жениться на ней самой, пока не поздно — но эта мысль была столь же горькой, сколь и бесполезной.
Мэри, раскинувшись на подушках, лениво водила гусиным пером по моей груди, но сегодня её забава не достигала цели. Слишком много желчи скопилось внутри.
— Вы снова мрачны, милорд, — протянула она, и в голосе её звучало не столько участие, сколько капризное недовольство. — Ваша меланхолия способна отравить даже лучший рейнвейн.
— Оставь, Мэри. Я не в духе для игр.
— Отчего же? — она чуть прищурилась, изучая меня, словно кошка — зазевавшегося воробья. — Уж не оттого ли, что через три дня вас поведут к алтарю, как агнца на заклание?
Я стиснул зубы. Даже здесь, в постели женщины, которая должна была бы утешать меня, я слышал лишь издёвку, пусть и облечённую в бархат.
— Тебе доставляет удовольствие напоминать мне об этом?
— Ничуть, — она пожала обнажённым плечом. — Я, признаться, даже видела её. Мельком. Бедный, бедный Итан.
Вот оно. То самое сочувствие, от которого у меня сводило скулы. Я резко повернул голову и встретился с ней взглядом.
— Ты? Видела? Каким образом?
— Не смогла удержаться от любопытства, — Мэри легко, почти невесомо усмехнулась. — Проезжала мимо их дома. Она выходила к карете — серая, невзрачная, словно моль в пыльном платке. Право, если бы мне сказали, что это новая горничная барона, я бы поверила скорее, чем в то, что передо мной будущая маркиза Уинчестер.
Я молчал. Перед глазами снова встало то самое лицо — бледное, с опущенными долу глазами, и этот шёпот: «Простите, милорд». Мышка. Серая, пугливая мышка.
— Ты хоть понимаешь, каково это? — вырвалось у меня прежде, чем я успел прикусить язык. — Меня, маркиза, члена парламента, словно мальчишку, загнали в силок. И теперь весь Лондон судачит о том, как Уинчестер женится на бесприданнице из разорённого рода. Я стал посмешищем.
Мэри склонила голову набок и посмотрела на меня с той особенной, чуть насмешливой нежностью, которую так хорошо умела изображать.
— Бедный мой лорд, — проворковала она, касаясь губами моего плеча. — Вас точно ведут на плаху. И поделом — не надо было играть по-пьяни с этим старым лисом Клиффордом. Но, знаете, я почему-то рада, что всё вышло именно так.
— Рада? — я недоверчиво прищурился.
— Разумеется. — Она перекатилась ближе, и её дыхание обожгло мне ухо. — Теперь вы будете принадлежать только мне. Ваша супруга — серая мышь, которая, верно, и слова-то лишнего сказать боится. Она не станет вам ни помехой, ни соперницей. Вы будете приходить сюда, в мой дом, и забывать о своём постылом браке. Разве это не лучший исход?
Я хотел было ответить, но слова застряли в горле. Мэри говорила чистую правду — с её точки зрения. Она не видела в Еве угрозы. Маленькая, блёклая, безродная девица, которую собственный отец спихнул с рук, как залежалый товар. Кого она могла испугать?
И всё же внутри меня что-то болезненно скрутилось. То, что Мэри с такой лёгкостью рисовала картину моего будущего — дом, где я появляюсь лишь для вида, жена, которую я не замечаю, постель любовницы как единственное утешение, — внезапно показалось мне не спасением, а пожизненным приговором. Я сам загнал себя в ловушку, а теперь женщина, лежащая рядом, поздравляла меня с тем, что клетка оказалась чуть просторнее, чем я боялся.
— Ты так уверена, что всё будет именно так? — спросил я глухо.
Мэри чуть отстранилась, и в её глазах на мгновение промелькнуло что-то острое, цепкое. Но она тут же прикрыла это улыбкой.
— А разве может быть иначе? — она легко коснулась моих губ поцелуем. — Вы — маркиз Уинчестер. Она — никто. Не выношу, когда вы терзаете себя понапрасну. Перестаньте думать о ней. Думайте обо мне.
Я закрыл глаза, чувствуя, как её ладони скользят по моим плечам. Мэри умела заставить мужчину забыться, и в этом была её главная власть. Но сегодня даже эта власть дала трещину. Потому что впервые за всё время я поймал себя на мысли, что начинаю ненавидеть ту, другую. Не просто досадовать на обстоятельства — а испытывать глухую, иррациональную неприязнь к девушке, которая ни в чём не была передо мной виновата.
Это она, Ева, стала причиной моего позора. Это из-за неё я превратился в посмешище. Это её лицо будет стоять передо мной всякий раз, когда я переступлю порог собственного дома — дома, который больше не будет мне принадлежать всецело, потому что в нём поселится чужая женщина. Жена. Нелюбимая и навязанная.
И чем больше я думал об этом, тем сильнее становилась моя злость.
Я резко сел на постели, сбросив руки Мэри.
— Куда вы, милорд? — она надула губы, словно обиженный ребёнок.
— Проехаться. Проветрить голову. — я уже натягивал камзол.
Мэри не пыталась меня удержать. Она лишь проводила меня долгим, понимающим взглядом и тихо, почти неслышно промолвила:
— Возвращайтесь, когда ваша тоска уляжется, мой лорд. Я всегда буду ждать вас.
И в этих словах мне почудилась не столько любовь, сколько спокойная, уверенная власть.
Ева
Я просыпалась медленно, словно разум не спешил возвращаться в эту странную, чужую реальность. Но запах — резкий, непривычный, густой запах воска, древесного дыма и чего-то ещё, неуловимого, — заставил глаза распахнуться прежде, чем я успела собраться с мыслями.
Я резко села в постели, оглядываясь по сторонам. Мозг отказывался воспринимать увиденное. Простые деревянные стены вместо стекла и бетона. Тяжёлая мебель, словно вытащенная из музейной экспозиции. Старинные канделябры с оплывшим воском, мерцающие в утреннем свете…
— Я до сих пор сплю, — произнесла я вслух, и звук собственного голоса показался мне чужим.
Я ущипнула себя за руку — сильно, до боли. Боль была настоящей.
"Так. Спокойно. Паника — плохой советчик. Ты проходила через кризисы и похуже."
Я тяжело сглотнула и встала с постели. Ноги держали нетвёрдо — тело всё ещё казалось непривычным. Я начала обходить комнату, касаясь каждой поверхности кончиками пальцев. Дерево — шершавое, настоящее. Металлический канделябр — холодный, тяжёлый. Ткань портьер — грубая, пахнущая пылью. Ни одной пластиковой детали. Ни одного электрического провода. Ни одного намёка на моё время.
— Ладно, — выдохнула я, опускаясь на пол и обхватывая колени руками. — Будем анализировать факты.
Факт первый: я нахожусь в незнакомом помещении. Факт второй: помещение выглядит так, будто в нём живут люди из далёкого прошлого. Факт третий: моё тело — не моё. Факт четвёртый: люди вокруг называют меня Евой и ведут себя так, будто это нормально. Факт пятый: я не знаю, где нахожусь, как сюда попала и как отсюда выбраться.
Когда я формулировала это мысленно, всё выглядело почти терпимо. Список проблем, которые нужно решить. Бизнес-план в экстремальных условиях. Но когда факты перестали укладываться в строки и превратились в единую, удушающую картину, меня накрыло.
Это не может быть розыгрышем. Слишком сложно, слишком детально, слишком… натурально. Я знала, сколько стоят такие декорации. Я знала, сколько нужно репетиций, чтобы актёры — женщина с кувшином, мужчина в камзоле, служанка в переднике — играли настолько достоверно. Бюджет подобного спектакля исчислялся бы миллионами, и его невозможно было бы сохранить в тайне. А главное — кому это нужно? Кто мог желать мне настолько изощрённой мести?
И если это не розыгрыш — то что?
Я просидела в углу несколько часов. Колени затекли, спина ныла, но я не могла заставить себя пошевелиться. Разум отказывался принимать очевидное, но каждая минута молчания делала это очевидное всё более неопровержимым. Каким-то невозможным, немыслимым образом я оказалась здесь. Но где — это «здесь»?
"Не смей сходить с ума. Ты не имеешь права сходить с ума. Ты выбиралась из худших передряг."
Когда оцепенение стало нестерпимым, я заставила себя подняться и выйти за дверь. Каждый шаг по скрипучим половицам отзывался эхом в голове. В доме было холодно — по-настоящему холодно, без центрального отопления, только запах древесного дыма откуда-то снизу. Воздух казался сырым, пропитанным запахами старого дерева и ещё чем-то, что я не могла опознать.
Я не знала, зачем иду к входной двери. Может быть, надеялась, что за ней окажется привычный мир? Как в фильме «Шоу Трумана» — за пределами декораций меня встретят аплодисментами и камерами, объявляя конец абсурдного эксперимента.
Но жизнь — не кино. И я это знала лучше многих.
Возле двери стояла массивная деревянная тумба. На ней — несколько сложенных листов бумаги, перевязанных бечёвкой, пара писем с сургучными печатями и тонкий, пожелтевший лист. Я взяла его в руки — и тут же почувствовала, как пальцы начинают дрожать.
Это была не газета в современном понимании. Скорее, отпечатанный на примитивном прессе листок новостей — грубый шрифт, неровные строки, бумага, похожая на пергамент. Я пробежала глазами заголовок, выхватывая отдельные слова. «Ливонское войско разбито… Её Величество королева Елизавета… лета Господня 1559…»
Тысяча пятьсот пятьдесят девятый.
Листок выпал у меня из рук. Я стояла, глядя на него, как на ядовитую змею.
— Нет, — прошептала я. — Нет. Этого не может быть.
Я попятилась, чувствуя, как к горлу подкатывает паника — настоящая, животная, какой я не испытывала с тех пор, как впервые потеряла крупную сделку, будучи ещё новичком. Только тогда это была игра. А сейчас… сейчас всё было иначе.
— Этому должно быть логичное объяснение, — я говорила вслух, чтобы заглушить шум в голове. — Допустим, это какая-то община. Историческая реконструкция. Или секта. Или…
Я рванулась к входной двери и распахнула её.
Улица встретила меня холодным, промозглым утром. Бледное солнце медленно выползало из-за горизонта, заливая всё вокруг жидким, водянистым светом. Птицы пели — громко, звонко, на разные голоса. Такого пения не услышишь в современном городе, где шум машин заглушает всё живое.
Но не это заставило меня замереть на пороге.
Грязь. Она была повсюду. Чёрная, вязкая, перемешанная с чем-то, о чём мне не хотелось думать. Дома с покосившимися крышами и крошечными, подслеповатыми окнами. Вдалеке — лошадиная повозка, гружённая какими-то тюками. Редкие прохожие в длинных, грубых плащах, спешащие куда-то по своим делам. И запах — тяжёлый, густой запах дыма, навоза, сырой земли и ещё сотни вещей, которые я не могла опознать.
Всё это выглядело настолько чужим, настолько древним, настолько "настоящимс, что у меня подкосились ноги. Я вцепилась в дверной косяк, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.
Это не секта. Ни реконструкция и ни розыгрыш. Потому что ни один розыгрыш не мог воссоздать этот запах, этот холод, эту грязь под ногами. Ни один режиссёр не смог бы построить целый город — с жителями, повозками, птицами и небом, — только чтобы обмануть одну-единственную женщину.
Я зажмурилась, пытаясь остановить панику. Вдох. Выдох. Ещё раз.