Право на выбор

Ева

Первые два дня я училась понимать их язык. Не слова — слова были те же, английские, — но звучали они иначе, словно кто-то переставил все акценты и растянул гласные. Я вслушивалась, вглядывалась в губы говорящих, ловила каждое слово, но, кажется, выглядела при этом полной дурой. Слуги переглядывались, обеспокоенно спрашивали о моём самочувствии, а отец — да, здесь у меня, оказывается, был отец — с подозрением изучал меня, словно пытался угадать, не повредился ли мой рассудок после аварии.

Пришлось импровизировать. Я сказала, что после удара головой многое забыла и теперь вынуждена учиться заново. Как ни странно, это объяснение приняли — кажется, травмы головы здесь были делом привычным, а медицина настолько примитивной, что никого не удивила. Мне даже посочувствовали.

Так началось моё заново-обучение.

Я училась одеваться. Вернее, позволяла одевать себя — потому что самостоятельно справиться с многослойной конструкцией из нижних юбок, корсета, верхнего платья и бог знает чего ещё было решительно невозможно. В первое утро я потратила четверть часа, пытаясь зашнуровать то, что требовало двух пар рук, и в итоге сидела на кровати, злая, взмокшая и готовая разорвать проклятую одежду в клочья. Когда служанка постучала и застала меня в этом виде, она едва сдержала испуг.

— Госпожа, позвольте мне…

— Да забирай! — я махнула рукой, сдаваясь. — Забирай и делай что хочешь.

Я училась есть. Приборами, которые здесь называли ложками и ножами, но которые не имели ничего общего с теми, к каким я привыкла. Еду, которая была то пересолена, то приправлена так, что вкуса исходных продуктов было не разобрать. Мясо было жёстким, хлеб — грубым, овощи — разваренными до состояния каши. После трёх дней я поняла, что теряю вес, и заставила себя есть хотя бы через силу. Организму нужны были калории, даже если мозг протестовал.

Я училась ходить. Не в том смысле, в каком ходят взрослые люди — нет, я училась передвигаться в этих чёртовых платьях, которые цеплялись за каждый угол, за каждую половицу, за каждый гвоздь. Однажды я едва не скатилась с лестницы, запутавшись в подоле. Служанка ахнула, а я, вцепившись в перила, пробормотала такое, чего благовоспитанной девице знать не полагалось.

Но хуже всего была гигиена. Вернее, её полное, катастрофическое отсутствие.

Я пыталась бороться. Строго-настрого приказала кипятить воду перед употреблением, отмывать столы горячей водой, следить за чистотой посуды. Моё рвение встретили с таким недоумением, словно я предлагала вымыть пол шампанским. Отец смотрел на меня как на умалишённую. Для него — и для всех остальных — мысль о том, что грязь может убить, казалась нелепой. Здесь добавляли в воду вино, чтобы «очистить» её, или пили эль вместо воды. Я не могла понять, почему до сих пор не спилась вся страна.

Самая тяжёлая битва разгорелась из-за ванны. Когда я потребовала, чтобы все мылись регулярно, а не раз в сезон, это вызвало такую бурю, что меня едва не объявили сумасшедшей. Отец, вспыхнув, заявил, что отправит меня в Бедлам, если я не прекращу свою «одержимость чистотой». Но я не из тех, кто сдаётся. Я применила тактику, которую в моём времени назвали бы «эмоциональным давлением», а здесь, по-видимому, считали женской истерикой.

Мы сошлись на компромиссе: ванна раз в неделю. Для меня это было дикостью, для них — опасным новшеством. Но я хотя бы могла чувствовать себя человеком.

И всё это время, пока я заново училась жить — одеваться, есть, ходить, мыться, говорить, — где-то на периферии сознания зрела мысль: ся здесь чужая". Не просто иностранка, не просто человек из другого города. Я — ошибка. Случайность. Женщина не из своего времени, запертая в теле юной аристократки, которая понятия не имеет, как здесь выживать. И каждый раз, когда мне казалось, что я начинаю осваиваться, реальность била меня под дых.

Портные приехали солнечным утром. Я обрадовалась — наконец-то, наконец-то я смогу сменить эти унылые серые балахоны на что-то более приличное! Пусть и в рамках здешних дурацких правил. Я даже улыбалась, пока слуги за спиной не зашушукались:

— Бедняжка. Она даже не помнит, что через месяц выходит замуж.

Мир перед глазами качнулся. Улыбка сползла с моего лица.

Я не помнила. Я вообще ничего об этом не знала. И за те несколько дней, что провела здесь, никто — ни отец, ни слуги, ни кто-либо ещё — не счёл нужным мне об этом сообщить.

Я ворвалась в кабинет отца без стука, даже не потрудившись изобразить вежливость, которую от меня явно ожидали. Он сидел за массивным дубовым столом, перебирая какие-то бумаги, и при виде меня нахмурился.

— Что-то случилось?

— Это правда? — прошипела я, даже не пытаясь скрыть ярость. — Я выхожу замуж? Я даже с ним не знакома.

Он удивлённо вскинул брови. Искренне удивился — будто я спросила, правда ли, что солнце встаёт на востоке.

— А когда это женщине требовалось знакомство с будущим мужем? Ты узнаешь его в день свадьбы, как и все прочие невесты.

Я застыла, открыв рот. Он говорил это так спокойно, так буднично, словно речь шла о покупке новой лошади.

— Но… я даже не знаю, кто он. Я не знаю его имени. Я не видела его ни разу. Вы хотите, чтобы я вышла за совершенно незнакомого человека?

— Довольно! — голос его потяжелел, и он поднялся из-за стола. — Ты моя дочь, и ты сделаешь, как я сказал.

— А если я откажусь?

Я сама не знала, откуда взялась эта смелость. Может быть, от сорока лет жизни в другом мире, где женщина имела право голоса. Может быть, от привычки вести переговоры на равных. Но здесь и сейчас это был непростительный промах.

Отец скрестил руки на груди и посмотрел на меня с холодной, оценивающей усмешкой — так смотрят на ребёнка, который закатил истерику не вовремя.

— Тогда можешь идти на улицу прямо сейчас. Без денег, без имени, без защиты рода. Долго ли ты там протянешь?

Я открыла рот, чтобы возразить — но слов не нашлось. Потому что он был прав. У меня не было ничего. Ни связей, ни средств, ни документов — даже тех жалких, что существовали в этом веке. Только платье на теле и чужая семья, которая могла вышвырнуть меня в любой момент.

— Девушка без приданого — всё равно что земля, не дающая урожая, — продолжил он, и голос его зазвучал почти поучительно. — Тебе выпал шанс, какого могло никогда не представится. Ты выйдешь за маркиза. За человека с титулом, землями и влиянием. Ты будешь обеспечена до конца своих дней. И ты ещё смеешь возмущаться?

Маркиз. Он сказал «маркиз». Значит, мой будущий муж — аристократ. Богатый, влиятельный, с титулом. Это объясняло и спешку, и довольное выражение лица отца.

— Девочка моя, — его голос вдруг смягчился, и он взял меня за руку почти ласково. — Я делаю это не из жестокости. А из любви. Ты поймёшь это позже и скажешь мне спасибо.

Он вышел, оставив меня наедине с мыслями, которые жалили хуже ос.

Я медленно опустилась в кресло и уронила голову на руки. В горле стоял ком — не то от злости, не то от подступающих слёз, которые я не позволяла себе пролить.

Маркиз. Богатый, влиятельный маркиз. Человек, которого я не видела ни разу в жизни. Который, возможно, окажется стариком. Или самодуром. Или пьяницей.

Я вспомнила всё, что успела узнать об этом времени за последние дни. Женщина здесь — собственность. Сначала отца, потом мужа. У неё нет права голоса, нет права на имущество, нет права выбирать. Любой мой бизнес-опыт, любое умение вести переговоры, любой навык стратегического мышления — всё это здесь ничего не стоило. Здесь я была не главой корпорации, а просто женщиной. Товаром, который передают из рук в руки.

Я сделала глубокий вдох и медленно выдохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах. Паника не поможет и гневтоже. Я говорила себе проанализируй ситуацию, найди слабые места, выработай стратегию.

Но впервые в жизни я не видела ни слабых мест, ни стратегии. Только стену. Глухую, высокую, через которую не перелезть.

— Чёрт, — прошептала, закрывая глаза. — Это будет куда сложнее, чем я думала.

~°~

Сегодня моя свадьба.

Если бы кто-то сказал мне об этом несколько месяцев назад — ещё там, в моей прежней жизни, — я бы рассмеялась ему в лицо. Нет, я бы сочла это абсурдом. И любой нормальный человек на моём месте поступил бы так же. Но теперь я стояла перед высоким зеркалом в доме барона Клиффорда, разглядывая чужое лицо в обрамлении светлых волос, и молча принимала факты. Факты — единственное, на что можно опереться, когда всё остальное теряет смысл.

За этот месяц я многое узнала. Не то чтобы я смирилась — смирение вообще не в моей природе, — но я адаптировалась. Так я формулировала это для себя: адаптация к новым условиям рынка. Только рынком теперь была моя собственная жизнь, а товаром — я сама. Я улучшила свой язык, насколько это вообще возможно в среде, где фразы звучат так, будто их достали из пыльного сундука. Освоила кое-какие законы — точнее, их отсутствие для женщин. Постигла несколько суровых истин. И выяснила, что мой будущий муж богат. Безмерно богат. Слуги шептались об этом на каждом углу, причитая, как мне повезло. Я слушала их и думала: деньги не гарантируют счастья. Я знала это лучше многих. Но деньги гарантируют выживание. А выживание — это уже неплохая отправная точка.

Теперь, стоя перед зеркалом, я разглядывала своё отражение с холодным, почти профессиональным интересом. Свадебное платье было голубым — нежный оттенок бархата струился вниз, переходя в длинный, тяжёлый подол. Я провела ладонью по ткани, оценивая качество выделки. Хорошая работа. Дорогая. Отец расстарался — ещё бы, такой шанс выпадает раз в жизни. Только вот я чувствовала себя не невестой, а дорогим подарком в красивой упаковке. Перевязать лентой и вручить получателю.

Я не ждала счастья. Я даже не надеялась на терпимое будущее. Я просто делала шаг вперёд, потому что другого направления не существовало. Отказ означал бы крах — не метафорический, а самый что ни на есть реальный. Улица. Голод. Смерть. Романтика здесь и не пахло.

Если он богат, рассуждала я, перебирая в уме все возможные варианты, то, скорее всего, стар. Нагл. Самодоволен. Какой-нибудь толстый аристократ, привыкший брать от жизни всё, что пожелает. Или, наоборот, молодой повеса, проматывающий состояние в карты и борделях. Оба варианта были отвратительны, но я гнала эмоции прочь. Эмоции — непозволительная роскошь, когда ты не принадлежишь себе.

Я мечтала о семье. О детях. Эта мечта не умерла даже после приговора доктора Эрнандеса — она просто трансформировалась. В моём мире у меня был план: усыновление. Здесь у меня не было даже этого. Здесь у меня был только брачный контракт, в котором я не значилась стороной.

Я снова посмотрела в зеркало. Длинные светлые волосы — чужие, непривычные — мягко спадали на плечи, обрамляя лицо, которое я всё ещё не могла считать своим. Большие губы, слишком выразительные глаза… Я выглядела не так, как местные красавицы. Слишком ярко, слишком броско. Впрочем, какая разница? В этом мире внешность женщины — всего лишь строчка в описи приданого.

— Да, — выдохнула я с грустной усмешкой, поправляя складку на рукаве. — Моной Лизой мне не быть.

Дверь скрипнула, впуская отца. Он окинул меня взглядом — оценивающим, хозяйским — и удовлетворённо кивнул.

— Ева, ты готова?

Я посмотрела на него, задерживая дыхание. «Перед смертью не надышишься» — гласит старая поговорка. Я не собиралась умирать. Но прежняя Рамона Гонсалес, глава корпорации, свободная женщина, — она умирала прямо сейчас. Оставалась Ева Паулет — маркиза Уинчестер, чья-то жена, чья-то собственность.

— Да, — ответила я тихо, бросая последний взгляд на своё отражение. — Готова.

Всё происходило в спешке. Я почти не успевала осознавать происходящее — и это было к лучшему. Мозг фиксировал детали, как камера наблюдения: вот карета, вот фасад чужого дома, вот лица слуг. Никаких эмоций. Только входящие данные.

Дом жениха был великолепен. Стоило мне ступить за порог, как я тут же ощутила масштаб — нет, не богатства, но статуса. Витражные окна, массивные колонны, потолки не меньше четырёх метров. Я всегда ценила архитектуру и не могла не отметить: здесь работал хороший мастер. В моём времени такое стоило бы десятки миллионов. Здесь — просто родовое гнездо.

Отец сказал, что священник не обязателен, но жених — его светлость, маркиз Уинчестер — настоял на его присутствии. Это меня удивило. Полноценная церковная церемония? Зачем? Я не успела додумать — вокруг уже суетились слуги, шепчась о том, что после обряда молодожёны вернутся домой и три дня будут праздновать. Традиция. Я не понимала её смысла, но и не спрашивала. Какая теперь разница?

Но вот что по-настоящему заставило меня замереть на мгновение — отец боялся, что жених передумает. Он даже тайком договорился провести церемонию здесь, в доме маркиза, чтобы тот не успел сбежать. Я услышала это краем уха от слуг и горько усмехнулась про себя. Значит, даже этот блистательный брак — сделка, которую одна сторона пытается навязать другой. Жених не хочет меня. Я не нужна ему. Но у него есть обязательства, долг чести или что-то в этом роде, из-за чего он вынужден идти к алтарю.

Если у него есть выбор — у меня его нет. Я всего лишь пешка в чужой игре. И единственное, что мне остаётся, — держать спину прямо и не показывать страха.

Меня проводили в небольшую комнату рядом с залом, где должна была состояться церемония. Я стояла и ждала, сложив руки перед собой, как учила служанка. Никаких лишних движений. Никаких эмоций. Я — товар в упаковке. Товар не должен нервничать.

В зале пахло воском и свежей зеленью. Гости — я не знала никого из них — перешёптывались, разглядывая меня. Я не опускала глаз, но и не вглядывалась в лица. Смотреть им в глаза значило бы признать их власть оценивать меня. Я не собиралась давать им её.

Священник — высокий, сухой, с монотонным голосом — начал обряд. Я почти не слушала слов. Я ждала.

И вот он появился. Мой жених.

Я не видела его лица — фата закрывала обзор, оставляя только размытый силуэт. Но я чувствовала его присутствие: высокий, широкоплечий, двигался резко, а грани злости. От него пахло… Я принюхалась. Перегар. Застарелый, смешанный с чем-то сладковатым — не то вином, не то элем. Прекрасно. Мой будущий муж встретил нашу свадьбу основательно навеселе.

Внутри что-то оборвалось и тут же заледенело. Я запретила себе чувствовать разочарование. Это всего лишь факт. Ещё один пункт в списке. Я выйду замуж за пьяницу, которому этот брак так же противен, как и мне. Что ж, по крайней мере, у нас будет что-то общее.

Священник произносил какие-то слова — я отвечала, когда требовалось, не задумываясь о смысле. «Да». «Согласна». Всё как в тумане. Только когда маркиз — мой муж теперь, поправила я себя мысленно — резко поднял фату, я вздрогнула. Его пальцы скользнули по моей шее, грубо, без намёка на нежность, и он коротко, почти зло коснулся моих губ. Поцелуй вышел сухим, быстрым, как исполнение формальности.

Я успела разглядеть его лицо. Молодой — моложе, чем я боялась. Тёмные волосы, резкие черты, глаза, в которых плескалась плохо скрываемая ярость. Он был красив, если можно говорить о красоте человека, который смотрит на тебя как на врага. Впрочем, я не ждала иного.

Зал взорвался аплодисментами. Поздравления, смех, музыка — всё смешалось в один гул. Я стояла, глядя прямо перед собой, и думала только об одном: «Вот и всё. Теперь я — маркиза Уинчестер. И это навсегда».

Позже, когда начались бесконечные обряды и танцы, я заметила, что мой муж исчез. Просто растворился среди гостей. Слуги шептались, что он уехал почти сразу после церемонии, и никто не посмел его остановить. Я не удивилась. Даже почувствовала что-то вроде облегчения. Если он не хочет меня видеть — значит, и я не обязана притворяться.

Три дня празднований я выдержала на автопилоте. Улыбалась, когда требовалось, танцевала, когда приглашали, принимала поздравления с каменным лицом.

Но когда вечером третьего дня меня проводили в мою новую комнату — смежную с его покоями, как сообщила служанка, — и закрыли дверь, я наконец позволила себе выдохнуть. Опустилась на край кровати, сжала пальцами виски и сидела так долго, глядя на огонь свечи.

Мой муж не пришёл ни в первую ночь, ни во вторую, ни в третью. И я была ему за это благодарна. Потому что мысль о том, что незнакомый пьяный мужчина будет иметь на меня права, — эта мысль вызывала тошноту.

Я легла, не раздеваясь, и закрыла глаза. Завтра начнётся новая жизнь.

Итан

Я знал: если не успокоюсь сейчас, то сорвусь окончательно. А срываться мне было никак нельзя. Завтра — будь оно всё проклято, это «завтра» — я должен стоять перед священником с прямой спиной и каменным лицом, как и подобает маркизу Уинчестеру. Ни одна живая душа не увидит, что творится у меня под кожей. Никто не узнает, как меня трясёт от бешенства и унижения.

Поэтому я налил себе бренди. Один бокал, второй. К третьему я уже не задумывался о мере. Очнулся лишь тогда, когда рука сама потянулась к бутылке, чтобы наполнить четвёртый.

— Нести тебя к алтарю на плечах я не намерен, — раздался сухой голос Ричарда.

Он без церемоний выхватил бокал из моих пальцев и отставил на каминную полку — туда, куда я не мог дотянуться, не поднявшись с кресла. А подниматься мне сейчас не хотелось. Вообще ничего не хотелось.

На мгновение в голове мелькнула подлая, как удар из-за угла, мысль: а что, если напиться до полного беспамятства? Так, чтобы завтра меня не смогли добудиться ни слуги, ни Ричард, ни сам епископ Кентерберийский. Жених, пьяный в стельку, не способный произнести слова обета, — это скандал. А скандал — это отсрочка. А отсрочка — это надежда.

Но я тут же мотнул головой, отгоняя наваждение. Самообман. Барон не отступится. Этот старый лис вцепился в меня мёртвой хваткой и не разожмёт челюстей, пока не получит своё. Церковь найдёт способ нас обвенчать, даже если меня придётся привязывать к алтарю верёвками. Долг чести, слово джентльмена, мнение общества — все эти благородные удавки уже затянулись у меня на горле.

— Ты ведёшь себя так, будто тебя ведут на казнь, — вздохнул Ричард, усаживаясь в кресло напротив и вытягивая ноги к огню с видом человека, которого происходящее искренне забавляет.

— А это и есть казнь, — отрезал я. — Только медленная и пожизненная. Каждое утро просыпаться рядом с женщиной, которую ты не выбирал, — чем не плаха?

— Ты преувеличиваешь.

Я скосил на него взгляд. Он выглядел до неприличия довольным — этакий кот, который только что вылакал целую миску сливок и теперь делает вид, будто вовсе ни при чём. Это насторожило меня сильнее, чем любые его слова.

— Я видел её, — сообщил Ричард будничным тоном, разглядывая собственные ногти.

Я резко повернулся к нему, пытаясь понять, шутит он или говорит всерьёз.

— Представь себе, я тоже, — пробормотал я, и перед глазами снова всплыл этот смутный, размытый образ. Мутное, бесцветное впечатление. Даже лица толком не разглядел — только эти глазищи, серые, огромные на бледном лице.

Я снова потянулся к бутылке, но замер на полпути.

— Говорят, она мила, — продолжал Ричард, и в его голосе зазвучала откровенная издёвка. — Сдержанна и образованна. Слуги, представь себе, от неё без ума.

Я поморщился, как от зубной боли:

— От кого ты это слышал? От собственного лакея?

— От твоей же прислуги, друг мой. Они только и делают, что шушукаются по углам. Уверяют, что тебе с ней несказанно повезло. Что она — истинное сокровище, а не невеста. Что ты, старый грешник, такой партии не заслуживаешь.

Я коротко, зло расхохотался. Смех вышел горьким, похожим на карканье ворона.

— Повезло? Ты серьёзно, Ричард? Меня силком женят на безродной девице без единого пенни за душой, дочери карточного шулера и интригана, — и это, по-твоему, везение? Да я лучше бы породнился с семейством моего конюха — там, по крайней мере, люди честные.

— Ну, конюх тебе отказал, — не моргнув глазом парировал Ричард. — Я справлялся.

Я метнул в него взгляд, способный испепелить, но он только шире ухмыльнулся и сделал невинное лицо — то самое, с которым ещё в отрочестве сообщал мне, что понятия не имеет, куда подевался мой лучший сокол, хотя перья из его рукава торчали самым предательским образом. Я знал его как облупленного. Этот человек жил ради того, чтобы подтрунивать надо мной, и, похоже, моя грядущая женитьба стала для него лучшим развлечением со времён последней королевской охоты.

— А почему бы и нет? — лениво протянул он, откидываясь в кресле и складывая руки на животе. — Остынь на миг и подумай о привилегиях, которые даст тебе этот брак. Во-первых, ты наконец остепенишься — хоть кто-то перестанет называть тебя легкомысленным повесой. Во-вторых, жена в доме — это порядок, уют и горячий ужин, а не вечный холод в постели. А в-третьих…

Он выдержал паузу, явно наслаждаясь моим раздражением.

— …в-третьих, представь, какую мину скорчит твоя дражайшая графиня Шрусбери, когда узнает, что ты всё-таки пошёл к алтарю. Ради одного этого зрелища, друг мой, стоило бы жениться даже на дочери трубочиста. А тут — баронская дочь. Почти что ровня.

Я стиснул зубы так, что желваки заходили на скулах. Упоминание Мэри сейчас было совсем некстати — словно соль на свежую, ещё кровоточащую рану. Она-то ждала, что я останусь при ней, а брак будет пустой формальностью. Но формальность эта отчего-то жгла меня изнутри, как раскалённое клеймо. Мэри. Ева. Две женщины, ни одну из которых я не выбирал. Первая взяла меня сама — умело, исподволь, незаметно. Вторую мне навязали силком. Итог один: я в клетке.

— Ты закончил? — процедил я сквозь зубы.

— Почти, — Ричард вдруг подался вперёд, и лицо его переменилось. Усмешка исчезла, уступив место выражению, которого я давно у него не видел, — серьёзному, почти мрачному. — Итан, я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь. Тебя лишили выбора. Тебя загнали в угол. Это горько, я знаю. Я бы на твоём месте, верно, уже разнёс половину Лондона. Но послушай меня хоть раз — не как шута, а как друга. Ты можешь провести остаток жизни, проклиная этот день и эту девушку. Можешь возненавидеть её так, что тебя самого стошнит от собственной желчи. А можешь попытаться разглядеть в ней союзника. Она, как и ты, ни в чём не виновата. Её тоже не спросили. Вы оба — жертвы одной ловушки. А из ловушки, как известно, лучше выбираться вдвоём.