Кровавая сакура

Йоко пронзило такое количество информации, что переварить её было крайне тяжело. Ей стало жалко Нацуми, девочек, всех-всех. Руки задрожали, а вокруг Йоко уже появилось множество девушек в масках. Сейчас они не стремились надевать на Йоко маску, они просто смотрели, давили взглядом и оглушали молчанием. Нацуми отпустила руку девушки и, развернувшись, ушла вглубь силуэтов безликих дам. В Йоко поселились сильные противоречия. До этого она не желала даже верить Нацуми, но сейчас, в порыве накопленного гнева, та высказалась о том, что никогда никого не убивала намеренно, то было или стечение обстоятельств, или исключительное желание девушек. А боги, они ведь и вправду многое лживо скрывают и недоговаривают. Так кому же теперь верить?! Злодейка ли Нацуми, или же на самом деле она душа, желающая отмщения, и не хочет никому причинить зла? По крайней мере, она так говорит. В этот раз сон завершился тихо и без принуждений.

— Сама проснулась, это хорошо — послышался голос извне. Это была Вакка-уш-Камуй. Она непринуждённо сидела за столом, обмахиваясь веером.

— Да. Удивительно. — Отстранённо заявила девушка и слегка поднялась, придерживая голову, в которой по ощущениям всё так же копошились то ли корни, то ли черви.

— Сама не своя сегодня. Устала так? — уточнить решила богиня.

— Не знаю. Я вообще уже ничего не знаю, — закрывая глаза, бормотала девушка. Она уже совсем устала от всего этого, от постоянного непонимания. Что вообще происходит и как поступать. Голова одновременно и гудела, и болела, но при этом в ней было пусто, никаких мыслей. Чисто.

— Что снилось?

— А это так важно? — немного недовольно спросила Йоко, устремляя свой взор на богиню.

— Нет, но я просто интересуюсь.— А вам вообще можно доверять? Я уже действительно не знаю, чему верить!

— Значит, она тебе наговорила всякого. Ну, тогда не удивительно. Вы, люди, легко нагружаетесь подобной информацией.

— А вы нет?! — уже как-то раздражённо говорила девушка.

— Не совсем, нам легче такое переносить, но порой оно может и нас достать. Так что она там сказала?

— Она... она сказала, что никого не убивала намеренно, что в мире нет никакого смысла, что я ничего не могу решить, что всё завязано на одном повторяющемся цикле, в котором люди никогда не меняются.

— Понятно. Ну, с людьми я согласна: вы не меняетесь. Века за вами наблюдаю, а вы всё так же не можете понять чего хотите, к чему стремитесь, и далее, и далее, и далее. А вот её невинность... не думаешь, что она тебя просто хотела запутать?

— Её слова звучали слишком убедительно, — сама не зная почему, Йоко не стала рассказывать о том, что думает о богах Нацуми.

— Не думаю, что её словам можно доверять. Ёкаи лживы зачастую и вряд ли будут с тобой откровенны.— Но при этом и от вас никто не может ожидать лжи! Хотя вы её несёте! Может, и тут нужно быть более избирательными?!

— Твоя правда. Но я ведь не вру тебе ни в чём.

— А кто знает, вдруг вы также лживы?

— Ты сомневаешься в моей правде? — повысила тон богиня.

— Я уже не знаю, чему и кому верить. У меня уже голова трещит от всего этого! В мире как будто действительно нет ничего святого! — срываясь на крик, вопила Йоко, стискивая в мёртвой хватке свои волосы от ненависти ко всему этому миру.

Богиня тяжело вздохнула и налила чай в стоящие рядом чашечки, а затем, поднявшись, подошла к Йоко и протянула ей горячий напиток.

— Выпей и успокойся, дитя. Я понимаю, что ты вопишь с горяча, потому и не обижаюсь. Но поверь, такое не все поймут.

Над Йоко словно повисло облако вины. Богиня даже после такого тона по отношению к ней не стала кричать, предложила чай и вообще вела себя слишком дружелюбно. На лице богини всё так же была приятная улыбка. Руки еле взяли чашку, и она показалась Йоко адски горячей. Но как оказалось, это руки у девушки были холодными. Взгляд пытался уцепиться хоть за что-то, но каждый раз срывался дрожью. Казалось, с Йоко сейчас и пот течёт ручьём, но она же под водой — как это вообще выглядит? Поежившись, она всё-таки отпила немного чая и глубоко вздохнула, руки немного обмякли, а голова опустилась на грудь. Запахи были притуплены, но девушка чувствовала витающий в «воздухе» запах сырости, или что-то в этом роде, перемешанный с запахом пряных трав, благовоний.

— Простите меня, пожалуйста. Я вообще не должна так с божеством общаться, позволяю себе всякое...— Да ладно уж. Но на будущее знай: я не терплю к себе такого неуважения — это раздражает.

Йоко ничего не ответила, просто продолжила пить чай, смотря куда-то в пустоту.

— Кстати, возможно, я очень поздно задам этот вопрос, но всё-таки он меня очень интересует. Когда я тебя спасла от утопления... ну, ладно, воскресила, то мне пришлось, ясное дело, обыскать тебя — никогда не знаешь, кто перед тобой находится. Нашла я вот тогда у тебя одну занимательную вещицу, которая тебе явно не принадлежит.

— О какой вещи вы говорите?— О веере в твоём рукаве.

Йоко немного напряглась. Она понимала, к чему ведёт богиня. А вдруг на неё обвинения падут? Стоп, но она же не виновата!

— Откуда он у тебя? — настойчиво и холодно спросила богиня, её взгляд стал пугающе давящим. Девушка уже перестала ощущать какую-либо безопасность рядом с ней.

— Это моей матушки, она...

— Украла его? — перебила смертную Вакка-уш-Камуй.

— Нет! Это было случайно! Она не крала и не хотела!

— Так объясни тогда мне, что артефакт из храма бога, которому ты столько лет служишь, находится у тебя?

Йоко немного трясло от страха, чай остыл от холодных рук девушки. Пересилив себя, она продолжила.

— Моя матушка лет двадцать назад служила в храме Инари у одноимённой горы.

— Там же случился пожар.

— Да. Тогда это и произошло. Матушка рассказывала: когда вспыхнул храм, все жрицы и мико принялись выносить ценные артефакты из здания, лишь бы сохранить хоть что-то. Что не помещалось в руки, клали в рукава. Так получилось, что этот самый веер, — Йоко достала артефакт из рукава, — матушка положила туда же и понеслась с вещами на выход из здания. В тот момент обвалилась одна из горящих палок, она упала прямо на мою матушку. Оно зажало её ногу и обожгло пламенем, она едва не погибла тогда, благо другие девушки ринулись ей помочь, вытащили из-под доски, потушили кимоно. Она и забыть забыла о веере — он один-единственный в её рукаве был. Что в руках было — отдала, а про веер позабыла. Голова у неё не тем была забита.

— Неужели она и после не почувствовала его?

— Нет. Она вспомнила о нём только дома, когда, переодевшись, он вывалился из её рукава. Однако она понятия не имела, что с ним делать: посчитают, что украла, и всё, злые языки пойдут на неё. Не стала она ничего делать, себе оставила. С того дня на её ноге остался гигантский шрам. Я его видела, такое ощущение, что сам Инари пометил.

— В смысле Инари пометил? — с каким-то интересом уточнила богиня, поменявшись в лице.

— А у неё в шраме как будто лисьи головы проглядываются в языках пламени. Так отчётливо ещё, словно клеймо, а не шрам.

На лице богини читалось недоумение, она и сама была удивлена этому феномену, похоже. Однако в её лице читалась какая-то апатия. Она тяжело вздохнула и, махнув веером, поднялась с места.

— Понятно. Так и быть, не станут на тебя вину класть, однако вернуть веер нужно. Это всё-таки артефакт, а не простой церемониальный атрибут.

— Я понимаю, я готова его вернуть, он не принадлежит мне.

— Так, ладно. Нам... нам нужно выдвигаться. Пойдём, нас ждёт следующая сакура. Возьми со стола с собой те булочки, специально для тебя попросила кое-кого приготовить, чтобы ты не мучилась.

Йоко удивил такой жест. Она с почтением взяла булочки и положила в кимоно, низко поклонившись богине.

— Благодарю вас, Вакка-уш-Камуй, за пищу, не забуду вашего великого жеста.— Забудешь ещё как, — хихикая себе под нос, богиня направилась в сторону двери.

— Пойдём, пора выдвигаться.

Оказавшись на улице, Йоко тут же пробрал холод, сковывающий. Была глубокая ночь. Небосвод озаряла луна. Цукиеми работала во всю, освещая дорогу путникам. Где-то вдалеке слышен был раскат грома, и тихий свист ветра пробирал до мурашек.

— Ночь? Это сколько я спала? — удивилась Йоко.

— Почти два дня. Проспала бы до утра — было бы точно два.

— Вот оно как. А сегодня, похоже, Цукиеми и Райдзин-сама решили объединиться. Такая прохлада сегодня.

— Да, я бы сказала, холодно сегодня. Вот так весна!

Вакка-уш-Камуй была более откровенна, оно и ясно — не ей же потом замаливать своё дурное отношение к богам.

— В общем, пора идти, дитя. Нас ждёт ещё более тяжёлый путь.

— А куда мы в этот раз?— На самом деле очень далеко. Это место находится в чаще неподалёку от горы Курамы.

— А как вы понимаете, где находятся сакуры?

— У меня среди богов земли есть свои связи. Они мне без труда могут найти дерево, выделяющееся на фоне остальных. А поверь, сакуры не растут в лесах, набитых одними соснами и кедрами.

— Весьма остроумно.

— А то! — радостно сказала богиня и, взяв Йоко за рукав, пошла с ней к реке. Она ступила в воду, точнее на неё. Девушка уже успела испугаться, не понимая, что происходит, однако вода под ногами ощущалась каменной. Их тянуло по течению, и каким-то образом они не тонули.

— Вот это да! — вскрикнула Йоко, смотря себе под ноги. Было абсолютно удивительно осматривать. Та буквально задыхалась от изумления.

— Так будет быстрее нам добраться. Не бойся, пока я держу тебя, в воду не упадёшь, по крайней мере, не должна, — с иронией богиня направилась по течению, тем самым ускоряя темп.

Крепко держа богиню за талию, Йоко ощутила в лёгком ветерке её запах. От неё пахло влажным мхом и отдавало сакэ. Йоко нравилось такое нестандартное сочетание. Ко всему прочему богиня была очень тёплой. Из-за ночи и холода не хотелось отпускать столь тёплое тело ни на секунду. Стало холоднее, когда девушка ощутила на щеке пару капель дождя. Моросило. От неприятного липкого холода пошли мурашки по коже, и Йоко невольно сильнее сжалась. Хотелось вернуться в тёплый подводный храм и снова лечь в постель, хотелось бы забыть вообще весь этот кошмар. Кто будет следующая хранительница? Йоко хотелось бы знать её историю.

Время тянулось очень долго. В душе стоял какой-то странный ком. Казалось, каждый шаг приближает их не просто к новому испытанию, а к реальной проверке на прочность. Кажется, сегодня будет труднее справиться со своими переживаниями и страхами. А может, Йоко лишь себя накручивает? Какое из испытаний не было для неё тяжёлым? С близняшками было тяжело физически, спину до сих пор колит от воспоминаний. Её тогда хорошо к дереву приложили. А вот с Ёдо-Нами было тяжело эмоционально: чувство вины копошилось личинками в груди, сдавливая лёгкие тягучим и омерзительным соком. Йоко всё ещё не могла простить себя за убийство невинного ребёнка. Юмико и Кимико до этого жалко не было, почему-то это казалось само собой разумеющимся: она спасает себя, так чего ей переживать? Но смерть цветка из императорского сада отрезвила сознание туманного разума, запутавшегося смертного дитя. Она видела в смерти каждой огромное горе. А что же ждёт её дальше? Плохо, что даже Вакка-уш-Камуй не знает ответа, она не знает, какая хранительница будет следующая, только место, где находится обитель стражей мёртвого древа.

«Вот бы можно было бы всё вернуть назад. Хотелось бы больше не думать о том, как же выжить, хотелось бы просто жить. Вернуться в храм и не видеть всего этого ужаса», — думала про себя Йоко, но знала: как раньше уже не будет. Жизнь изменилась. Слишком изменилась.

Течение несло их аккуратно к подножию горы. Руки и щёки холодели от яркого предчувствия новой крови. Вакка-уш-Камуй выглядела, как всегда, спокойной, хотя что-то в её душе казалось напряжённым. Объяснить себе это Йоко не могла, лишь чувствовала. Богиня была внешне расслаблена, но тело как камень, напряжено и готово нанести удар. Йоко впервые задалась вопросом: «А что её сделало такой?» Она во всех мемуарах кажется очень активным и эмоциональным божеством, ребёнок в теле небесного чина. А здесь — ну, она совсем другая. Да, она приятная в общении, нежная, и не будем спорить, что довольно активна и эксцентрична. Но при этом тело её выражает твердость. Быть может, лишь по описанию её характера всегда строился её образ? Да ведь всё равно описывалось, что она легка по телу, что она буквально летит на эмоциях, силе духа и постоянном желании совершать какие-то поступки на благо всего мира. Но, кажется, другой. Что-то однажды в ней сломалось, но она прятала это где-то очень глубоко в себе, и только тело отзывалось болью по прошлому. Йоко хотелось копнуть глубже, понять, о чём она сейчас мыслит, что её волнует. Но лесть к ней и молить о правде глупо — никто не захочет делиться своей болью. По крайней мере, так казалось Йоко.

Течение словно начало ускоряться, богиня осмотрела местность, по которой они «плыли». Руки сжали одежды богини тисками, словно хватаясь за последнее, что осталось в жизни Йоко.

Голову девушки словно ошпарило болью, резкой, как вспышка. Она была мимолётной и почти неуловимой, но такой ощутимой. Йоко зажмурилась, пытаясь напрячься, убрать этот противный вой боли, сковывающий её где-то в глубине мозга. Мышцы лица свело, в висках запульсировало — в уши словно ваты напихали, звуки стихли, но на замену им пришло тихий, противный шум крови, такой звук при зевании тоже очень ощутим. Это помогло отстраниться от головной боли хоть ненадолго.

Богиня, конечно, заметила, как тело Йоко напряглось. Вакка-уш-Камуй аккуратно взяла девушку под руку и вывела на берег, встала позади неё и заколола своей шпилькой волосы смертной. Ниже роста волос она приставила параллельно друг другу большие пальцы и аккуратными движениями продавливала кожу, двигая пальцами круговыми движениями. Йоко пробрало до мурашек от таких действий. Поежившись, она немного вздрогнула — боль прошла, а на смену ей пришла приятная дрожь. Богиня перешла выше и, ощутив большие выемки, продолжила аккуратно проминать ей кожу.

— Болит ещё?

— Нет, сейчас всё хорошо. Голова так не болит. И как тут может помочь обычный массаж? У меня же голова болит из-за того, что там что-то чужое. Я чувствую, как там что-то копошится, я не ощущаю себя живой, как будто внутри уже разлагаюсь, и черви внутри меня съедают мой мозг. Это так больно порой...

— Знаю, моя дорогая.

— Хватка богини стала тяжелее. Она массировала ещё около нескольких секунд, а затем оторвала руки от головы смертной. Немного потупив, она спросила: — Ты боишься?

— Не знаю. Я уже не знаю ничего, не понимаю чего хочу, и вообще, боюсь ли уже чего-то. Но каждый раз, видя что-то новое, понимаю, что боюсь одновременно всё и ничего. Я вроде боюсь смерти, а вроде и нет. Вроде боюсь, что она меня заберёт, а вроде равнодушна к ней.

Воцарилась тишина, её перебивал лишь ночной лёгкий ветер и плеск быстрой реки, несущейся куда-то вдаль. Где-то в тиши кричали несколько неспящих птичек. Полумрак окутывал пространство на пару со стеснительным туманом, неохотно загребающим леса и воды в свои объятья. Ночной воздух казался даже чище, чем дневной, от него было холодно и влажно.

— Страх не всегда нужно знать в лицо. Порой достаточно поверить, что земля под ногами держит, что ты ещё дышишь, что кто-то рядом с тобой и готов поддержать в момент краха. А вот остальное, в крайнем случае, можно и пережить.

— А если нет? Если я не способна пережить, выжить?

— Ты уже прошла большой путь, доказав самой себе, что страх можно откинуть, если есть реальная цель выжить.— Порой мне кажется, что это не я, а вы меня тянете.

— Ты ведь сама пошла на это. А я? Я лишь твой голос разума, иду рядом, подсказываю и защищаю. Но ты ведёшь свой путь сама. Это не страх — это жизнь. Так будет всегда: любой путь ты будешь проходить с кем-то, не одна, но никто насильно не сумеет тебя вести вперёд. Пока сама не поверишь, что тебе оно нужно, и что ты желаешь чего-то достичь, ничего не сможет тебя сдвинуть с места. А ты уже пошла. Преодолела страхи, горе, желание тесниться в ногах у матушки, пока не сгниёшь.

Йоко ничего не ответила — ей нужно было всё обдумать. Богиня молча отстранила руки от головы, распустила волосы девушки и заколола свои той же шпилькой.— Пора идти. Осталось нам немного помучаться.

Река несла их дальше. Вода под ногами была плотной, как камень, но стоило Йоко опустить взгляд — и она видела, как под прозрачной гладью проплывают корни, камни, иногда тени, слишком быстрые, чтобы быть просто рыбами.

«Видения...» — пыталась отгонять от себя дурные мысли Йоко.

Камуй не говорила ничего. Только держала её за рукав, и в этом молчании было что-то знакомое — не отстранённость, а сосредоточенность. Как у зверя, который уже слышит то, чего не слышит человек.

Гора приближалась медленно. Сначала просто тень на фоне звёзд, потом — тёмная громада, закрывшая полнеба. Йоко чувствовала, как холодеют щёки, как воздух становится плотнее, словно перед грозой, которая успела отступить к этому времени, оставив на небе лишь молчание звёзд.— Сколько ещё? — спросила она не оборачиваясь.— Километр, может? — ответила богиня. — Река приведёт нас прямо к подножию.

Йоко кивнула. Слова были лишними.

Они шли. Время тянулось, как вода под ногами, — медленно, но неумолимо. Йоко перестала считать минуты. Вместо этого она смотрела, как меняется берег: на смену равнинам пришли возвышенности, а за ними и гора, укрытая плотной шубой деревьев. И вместе с ней росло иное чувство — не страх, но что-то тяжёлое, вязкое, что давило на грудь, на виски, на затылок.

— Чувствуешь? — спросила Камуй. От голоса богини повеяло речным холодом. Речь её звучала глухо, словно Вакка-уш-Камуй уже была там, где воздух не пропускает звуков.

— Да. — Йоко перевела дыхание.

— Она... близко.

Река замедлилась. Вода стала тёмной, почти чёрной, и теперь Йоко не видела, что у неё под ногами. Только чувствовала, как холод поднимается откуда-то из глубины.

Камуй остановилась первой.— Мы на месте, — сказала она.

Йоко подняла голову. Гора нависала над ними, скрывая небо. А у её подножия там, где кончалась вода и начиналась земля, стояло дерево. Мёртвое. Голое. Но в нём пульсировала жизнь. Послышалось пение, лёгкое, нежное, словно поёт соловей.— Она здесь, — прошептала Йоко.

И в тот же миг ветви сакуры дрогнули, словно кто-то глубоко внутри неё сделал вдох.

***

Темнота, давящая и грубая, вокруг одни деревья, ветви, а на фоне всей этой мрачной картины виднелось дерево, множество девушек с масках окружили его и с смеялись, говорили, играли. Беззаботность чувствовалась здесь как нигде иначе. Двое из них сидели под деревом, одна заплетала другой волосы, туго утягивая их.

— У тебя такие мягкие волосы Юки, ах завидно мне! Я такие нарастить не успела, здоровье плохое было, а ты, красавица наша!

—Да чего ты Нана! Ты тоже красавица, посмотри на свои густые волосы! Мои то тонки до ужаса! Ну и что, что длинные.

—А мои короткие, на меня такую даже никто не смотрел.

Повисла тишина и Юки тяжело вздохнула, атмосфера не попортилась. Среди общества «сестер» Юки никогда не чувствовала себя ущербно. Девушки относились к ней приятно, любили, сестренкой называли, да и чего скрывать, она их тоже любила. Нана, что заплетала ее была ей кем-то вроде подруги, самой близкой, самой активной девочкой под этим деревом, ее цветок на маске красная хризантема. Ее смерть? Она никогда не говорила, впрочем как и все. Под каждой сакурой у всех было табу на эту тему «не думай о прошлом живи настоящим», что-то из этого разряда. На шее Наны от прошлой жизни осталась лишь еле видная полоска алого цвета и худое телосложение. Сопоставление языка цветов этого шрама могло говорить о том, что она принесена была в жертву богам, но к сожалению это было не точно.

—Девочки! Давайте сделаем из ветвей качели! —крикнула Момо, самая младшая среди этого древа. На маске у нее был красный мак, символ сна, забвения и утешения.

—Думаете, дерево даст?— отозвалась Сая с цветком красного амариллиса, символа гордости и недосягаемости.

—Не знаю... Юки! Ты же у нас хранительница! Сделаешь нам качели? Древо не будет против?

Юки улыбнулась и поднявшись подошла к дереву поближе, она погладила кору и самые длинные ветви спустились прямиком к Момо, просившей качели.

—Ура!!! Нужно их связать! девушка подскочила и аккуратно погладила дерево и, благодаря его за снисходительность, сделала импровизированные качели.

Юки понимала, что это не самая сильная система, а потому руку с деревами не убрала, пусть она проконтролирует, чтобы девочки могли покататься, она подождет и подержит ветви.

—Я первая!— кричала первая девушка

—Только давай недолго! Другие тоже хотят Момо!

—Да, да сестрицы, я недолго!

Юки с улыбкой глядела на своих сестер, они так радовались обычным качелям. Выстроились в очередь, а некоторые начали даже раскачивать друг друга. Так и не подумаешь, что всех их ждала тяжелая участь. Одну убили, другую продали, другая бежала из дома и погибла по несчастью и далее, далее, далее... бесчисленные смерти, помнит ли о девочках до сих пор кто-то, или память о них давно ушла в корни сознания людей? Юки немного поежилась, о своей погибели вообще была страшно вспоминать. Обычная куртизанка из борделя, куда ее продала мать за мешок риса и пару горстей медных монет, ну и из-за ненадобности, потом на Юки помешался один из клиентов, а в одну ночь вытащил ее из комнаты, пока та расчесывалась. А дальше... лес, боль, кровь, тишина. Отвратительно. Она вздрогнула и тяжело вздохнула.

—Юки, все хорошо? это была Нана, она гладила плечо подруги. Тебе грустно?

—Все хорошо Нана, все хорошо

—Юки, может споешь нам!? Только никого не чаруй!

Юки улыбнулась и посмеявшись сразу отмела от себя негативные мысли, опустилась на землю, холодную как реку, но ноги давно не чувствовали мертвый холод, привыкли. С уст сорвалось тоненькое пение. Это не была песня в привычном смысле. Хранительница не выводила высоких нот, но пыталась заполнить пространство. Мелодия была старой, простой, почти детской, как колыбельная мамочки перед сном. Каждая девочка явно ощутила на себе то детское молоко на губах, когда не нужно было думать о чем-то, когда мама была рядом, прижимала к груди. Не каждой было это знакомо, но многие ощутили прилив счастья, минимального, но счастья. В этом было что-то родное и приятное. Это был свой рай для тех, кого когда-то не принял мир и кого когда-то отверг.