Молчи о нашей тайне

Часть 2

Молодая, с чувственным оскалом,

Я с тобой не нежен и не груб.

Расскажи мне, скольких ты ласкала?

Сколько рук ты помнишь? Сколько губ?

С. Есенин, 1925 год

Её лицо покрывали разводы: щёки посерели от потёкшей, неаккуратно утертой туши, в уголках глаз чернели остатки карандаша, жирная красная помада, уже давно стёртая, засела едким цветом в трещинках губ. Она поплыла, как акварельная картинка, попавшая под потоки воды, но красивое лицо это ничуть не портило. Было в ней что-то притягательное. Светлые черты придавали невинности, размазанная косметика —вульгарность.

На фотографии в паспорте Васильевская Елизавета Станиславовна осталась милой светловолосой девочкой с очаровательными кудрями, ещё по-детски пухлыми розовыми щёчками, лёгкой улыбкой и задорным взглядом. В жизни щёки ввалились и глаза уже не сияли. Лишь кудри остались такими же буйными и беспорядочными.

Следователь внимательно изучал то документ, то девушку напротив. Про таких, как Васильевская, говорят «прожжённая». Прожжённая жизнью, как тонкий тюль окурком, такой красивый, что не выбросишь даже с пропалиной. В паспорте прописка в Петроградском районе, дом на набережной, — роскошь, доступная только элите, наверняка заслуга родителей, но Елизавета Станиславовна на золотую молодёжь походила лишь в паспорте.

— Вы обнаружили тело, верно?

— Верно.

— А платье почему в крови?

Она растеряно опустила взгляд, будто не знала, что среди красных бисерных цветов появились багровые пятна.

— Упала.

— Упали?

— Я вышла подышать… Там было темно, и я запнулась о тело… Видимо, тогда и замаралась.

— Вы видели что-нибудь подозрительное?

— Я не знаю… Я весь вечер была в зале… Соня попросила помочь и проследить за персоналом, а на гостей я толком внимания не обращала.

Ещё одна бестолковая, толком ничего не знающая и дрожащая. Она растеряно отвечала на вопросы, пока жирная ручка скользила по бумаге, записывая бесполезные показания.

— Свидетель жениха — ваш сожитель?

— Да.

— Пригласите его.

Васильевская уплыла бледная, как призрак, того и гляди свалится в обморок. В коридоре послышалась возьня, после которой дверь резко распахнулась. Свидетель не стал дожидаться просьб или вопросов — сразу положил паспорт на стол и сел на скрипящий стул.

Константин Курбский не был похож на свою сожительницу. Парадный костюм позволял ему затеряться среди других гостей, но при близком рассмотрении в нём сквозила едва уловимая неблагополучность, будто тяжёлая жизнь отбрасывала заметную тень на резкие черты лица.

— Кто пригласил вас на свадьбу?

— Жених с невестой.

Даже в тусклом свете лампы глаза Кости оставались непроницаемыми. В них не было ни ужаса, ни страха, ни печали — черная пустота.

— Давно их знаете?

— Около года.

— А с гражданкой Васильевской сколько сожительствуете?

— Примерно столько же.

Вспоминая овечьи черты лица свидетельницы, следователь невольно подумал: «И как такие пары вообще сходятся?»

Глава 13

Она была проституткой. Моя первая любовь через пять лет после школы стала проституткой или кем-то, кто очень на неё похож.

Ничего не предвещало встречу. Смена в порту закончилась, и боль в спине напоминала о тяжести мешков с зерном каждый раз, когда автобус подбрасывало на кочках разбитого асфальта. Получка грела карман до первого продуктового ларька: полки больше не пустовали, заполнились товарами в ярких упаковках и иногда мне нравилось разглядывать еду за стеклом, представляя яркий вкус сыра или шоколадного батончика на кончике языка. Только жить приходилось по средствам, и денег хватало на буханку хлеба, макароны да дешёвые сигареты.

Расплатившись, не удержался и надкусил горбушку. Хотелось теплого хлеба — хрустящего, согревающего изнутри, — но ночью оставался только подсохший снаружи и влажный внутри, безвкусный, но забивающий ноющий желудок как вата и притупляющий голод.

До общаги оставалось всего ничего, когда я услышал голос — тонкий, женский, просящий. Я замер у арки, вслушиваясь, как эхо разносит всхлипывания и гул мужского баса, неразборчивого, но грубого. Казалось, не моё это дело, кто там и с кем разбирается, в интернате всегда говорили: «Не делай добра – не получишь говна»; и стоило просто пройти мимо, но всхлипывания переросли в вскрик болезненный и надрывный, и я метнулся к его источнику.

Два мужика прижимали девушку к стене. Я не мог разглядеть её лица из-за размашистых плеч, закрывших ей путь к свободе, но взгляд упал на хрупкие запястья, сжатые крепкими руками, выломанные, как крылья маленькой пташки. Времени на раздумья мало — выйти в драку против двоих отважно, но дебильно, и соскребать себя с асфальта после не хотелось. Мышцы напряглись, как перед прыжком, и, глубоко вдохнув, я нырнул в арку.

— Вот ты где, сучка! — в три широких шага я подлетел и, схватившись за тоненькую ручку, вытянул девушку из хищных лап. — Я, значит в магазин, а она с мужиками!

Я грозно размахивал батоном, как умалишённый, и мужики замерли, видно, не ожидав помехи. Тот, что покрупнее, – с оплывшим лицом, покрытым оспенными рубцами, – смерил меня насмешливым взглядом и прохрипел:

— Твоя что ль?

— Моя! — я дёрнул девушку за руку, и она трепыхнулась, точно тряпичная кукла – безвольная и потерянная, – но не противящаяся внезапной защите. — Проблемы какие?

Гадкая рябая рожа расплылась в усмешке, такой мерзкой, что внутри меня неприятно передёрнуло, но я сжался, лишь бы не дрогнуть перед ними, не показать слабость. Он смерил нас оценивающим взглядом и фыркнул.

— Никаких. А чё она у тебя в таком виде и одна?

— Ни чё! Я с ней дома разберусь, а это уже не ваши дела, своей дорогой идите!

Мне показалось, что время замерло: рябой, явно главный, продолжал меня разглядывать с прищуром, точно прикидывал, стоит ли добыча драки. Перетруждённые мышцы горели от напряжения — я готовился к удару и драке, краем глаза приглядывая за вторым мужиком, скрывавшимся в полумраке, и жалел, что при себе нет заточки или ножа. Не чтобы убить или ранить — так, просто припугнуть.

Рябой дёрнулся, сплюнул на асфальт и кивнул напарнику. Они медленно отсутпили и скрылись в сумеречном мраке, и я долго вслушивался в удаляющиеся шаркающие шаги, пока они окончательно не стихли. Лишь тогда я понял, как сильно сжимал тонкое запястье взмокшей ладонью, разжал хватку, разминая задубевшие пальцы, и поднял взгляд.

Лиза. Моя школьная любовь — первая и безответная. Последний раз я видел её на выпускном вечере, когда опрометчиво и глупо признался ей в чувствах словами. На яблочках её щёк играл шальной румянец, глаза блестели — она улыбалась, мягко и сочувствующе, сминая шёлковые рукава дорогого платья. Доброе сердце не позволило ей оттолкнуть меня грубо, и она коснулась нежными губами моей щеки, окутав на прощание ароматом сирени, и призрачное чувство того поцелуя накрыло меня с головой в этом холодном продуваемом переулке.

Я запомнил её совсем юной и чистой, как воздух перед началом весны. Сейчас же она куталась в тонкий плащ, пыталась торопливо прикрыться, но я всё равно успел разглядеть короткое красное платье с глубоким декольте и подвязки сетчатых чулок. На теперь уже впалых щеках серели разводы с черными комочками туши и красная помада смазалась, но даже сквозь пошлость и полумрак пробивались знакомые черты — светлые глаза да буйные белёсые светлые кудри.

— Привет, — глухо выдавил я, и она вздрогнула.

Лиза съёжилась и отвернулась, точно приготовилась к удару, заранее подставляя щёку. Я не мог считать эмоцию на её лице — плотные сжатые губы и блеск в глазах, — не то страх, не то стыд. Тянуло прикоснуться к её лицу, погладить ласково и успокаивающе, как глядят уличных кошек, потерявших доверие людей — аж ладонь зачесалась, но пугать её не хотелось, и я, сунув хлеб подмышку, спрятал ладони в карманы, подавив желание на корню.

— Я – Костя, мы с тобой учились вместе, ты помнишь?

— Помню…

Я шагнул к Лизе, но она отступила, покачнувшись и шаркнув плечом по стене. Глаза у неё горели страхом, а по щеке побежала слёзная дорожка, утягивая за собой косметику. Одичала она что ли?

— Да не боись… Не трону я тебя… — я сжал руки в карманах для верности, хоть Лиза этого и не видела. Как её унять я не знал, и в повисшей тишине где-то вдалеке зашуршали по асфальту колёса автомобиля. — До дома провожу, чтобы не тронул никто.

Я не спрашивал, скорее утверждал. В таком виде она точно не дойдёт — отвадил я эту гнусную парочку, а толку то? По ночам вся нечисть, прожжённая дешёвым спиртом, выползает из темных углов коммуналок и дряхлых стен общежитий на охоту, а она в своём платье манит, притягивая ненужное внимание.

Во взгляде Лизы сквозило сомнение — точно она решала пойти со мной или пуститься наутёк. Нерешительность раздражала до покалывания в кончиках пальцев, выбор-то был однозначный. Я уже был готов развернуться и уйти, когда Лиза заговорила.

— Пошли, — тихо прохрипела она, дёрнув головой вправо. —Туда.

Она сделала пару нерешительных шагов, и секунду промедлив, я пошёл за ней. Некогда звонкий голос стал шершавым, — сорвала криком или время так отыгралось, — но мне всё равно хотелось услышать её вновь, вытянуть хоть слово.

— Ты… живёшь всё там же?

Там же — это в доме Эмира Бухарского. Один раз я шёл за ней после школы — её тонкая фигура скрылась во дворике за калиткой, а я остался перед тёмной громадой из камня и мрамора. Где-то там была её квартира. Где-то там она засыпала и просыпалась, пила чай, сидела на подоконнике с книжкой и смеялась с сестрой. Далёкий и недоступный мир, к которому я никогда не могу прикоснуться, как бы ни тянулся.

— Да… — Лиза замялась и поёжилась. — Ты помнишь?

— Такое не забыть, — ответил я то ли о шикарном доме, то ли о первой любви, которая впечатывается в память и живёт там тихо, поджидая нужного момента, чтобы вспыхнуть воспоминаниями, как куча хвороста, облитая бензином, и одной искры ей достаточно.

Она не знала, что сказать — это чувствовалось в украдчивых взглядах, в частых сопящих вздохах и семенящем стуке каблуков. Стук этот отдавал мне в область сердце, будто сокращалось оно также мелко и быстро, но я старался не показывать волнения. Если уж и быть храбрецом и героем, то до конца.

— Ты бы это… не ходила так одна по ночам, — хрипло начал я. — Дураков много, поймают в следующий раз – не отобьёшься.

— Я… У подруги засиделась, больше не буду.

— Пусть тогда подруга… в следующий раз тебя провожает.

Я пытался звучать непринуждённо, но лёгкая язвительность всё-таки вклинилась в голос, выпуская щупальца ревности, на которую я не имел права, но всё равно чувствовал.

— Да, пусть… — Лиза потупила взгляд, и мне стоило постыдиться своей несдержанности, но внутри ничего не дрогнуло.

Из темных узких дворов мы вышли к набережной Карповки. Ночное небо становилось всё светлей, уступая место раннему утру, но воздух и не думал прогреваться — рядом с водой ветер стал сильней и неприятно кусал щёки. Искоса глянув на её тонкую одежку, я стянул рабочий ватник и накинул Лизе на плечи под её невнятное мяуканье. Голые руки тут же покрылись мурашкам, но я стиснул зубы и сосредоточился на разбитом асфальте. Если думать, как бы не наступить на трещинки — холод не так чувствуется.

Больше я ни о чём Лизу не спрашивал — разговор явно не клеился, тёплой встречи одноклассников не случилось. Под цокот каблуков и мы свернули в тихий дворик, куда выходили двери парадных. Я хотел проследить, чтобы Лиза зашла без приключений, но она замялась — кусала губы, смотрела то мне в глаза, то на буханку хлеба, комкала полы ватника в руках и не уходила.

— Зайдёшь? — наконец прошелестела она, едва заметно кивнув на буханку. — Я тебя накормлю. Ну… за помощь?

Одного взгляда на её тонкую длинную шею и впалые щёки хватило, чтобы понять –еды у неё в обрез или она сознательно морит себя голодом. Нужно было отказаться – просто сказать: «Нет»; и уйти. Но я стоял перед той, кто приходила ко мне раньше снах и перестала являться лишь потому, что после убийственных смен мозг отключался напрочь. Я мог подняться, разглядеть дом изнутри, хотя бы полчаса провести там, где Лиза прожила годы, и заполнить пробел из юности, и соблазн оказался слишком велик.

— Зайду.

Лет сто назад парадная наверняка сияла великолепием, но вандалы нашего времени не делали различий между общагами и домами Эмиров: похабные испещрили стены, на резных лестничных перилах не хватало столбиков и ступеньки покрылись таким слоем грязи, что чернота наверняка уже пропитала камень. На первом и втором этаже явно равно располагались коммуналки — двери квартир усеивали разномастные кнопки звонков, с номером комнаты и фамилией жильцов. Дверь Лизиной квартиры на фоне них казалась пустой, зато соседей у неё точно не было. Ключ лязгнул в скважине, Лиза нырнула внутрь и включила свет:

— Ты проходи… Кухня – прямо по коридору и направо. Я сейчас переоденусь и приду.

Лиза скрылась в одной из комнат. Пахло сыростью, пылью и безысходностью, совсем не теплом и не роскошью. Мебель и вправду казалась дорогой, но облупившейся и затёртой, на высоких потолках с лепниной виднелись коричневые разводы, в коридоре на растянутых верёвках сушилось цветастое бельё. Мягкой поступью я прошёл в кухню, но там картина оказалась не лучше — плита с пригарью, уголок с покосившимися ножками, да широкий стол, заваленный зелёными тетрадями. Всё вокруг казалось тоскливым и пустым.

Быстренько оглядевшись, я взял верхнюю из стопки — на обложке был номер нашей школы, но фамилия ученика мне ни о чём не говорила, да и внутри были только палочки, закорючки и отдельные буквы, введенные не слишком аккуратной детской рукой. Я понимал, что следующая тетрадь будет точно такой же, но зачем-то взял ещё одну, а затем и вторую, пока из-за спины не раздался голос:

— Только не перепутай, они по порядку разложены.

Лиза вошла в кухню и без макияжа она походила на мышку — бледная кожа, белёсые брови и острый носик, того и гляди запищит. Было в ней что-то очаровательное, нежное, от чего у меня тепло в груди разливалось.

— Давай помогу?.. — я потянулся за миской мелкой картошки в её руках, но она плавно отступила.

— Уже помог. Я сама. Ты садись. не стесняйся, скоро всё будет готово.

Ножки дивана жалобно скрипнули под моим весом. Лиза замаячила у гарнитура.

— А родители не придут? — внезапно спросил я, прислушиваясь к тишине, стоявшей в квартире – только нож и поскрипывал, снимая шкурки.

— Не придут, — Лиза замерла, словно задумалась, стоит ли продолжать разговор, картофелина глухо ударилась о донышко тазика. — Нет родителей больше, умерли два года назад, сгорели в машине.

И то говорить в таких случаях? Соболезную? Да как-то уже поздно и несвоевременно. Мне жаль? Банально и неискренне. Ей моя жалость погоды не сделает — пустые слова на сердце не лягут.

— И ты теперь одна?

— С сестрой. Она сегодня у друзей.

Сестра. Маленькая девочка с чернявыми, но такими же кудрявыми, как у Лизы, волосами. Я почти не запомнил её лица — видел то пару раз, когда она маячила рядом с Лизой в школе. Наверное, сейчас она уже совсем взрослая, раз шарахается по друзьям ночами.

— Сколько ей уже, восемнадцать?

— Семнадцать, выпускной класс.

Ещё школьница. Я пытался сложить паззл Лизиной жизни из обрывков фраз и осколков увиденного. Квартира в запустении, смерть родителей, сестра-малолетка на попечении, пошлый макияж и ночные шатания, тетради на столе.

— Ты в школе что ль работаешь? Училкой?

— Учительницей, — поправила Лиза, но в её голосе прозвучала улыбкой. — В начальной школе. Приходится в две смены оставаться – родители на работах, а дети сейчас такие бесхозные… Вот и сидят в продлёнке до вечера, чтобы по улицам не шататься.

— И как? Платят за две-то смены?

Лиза потупилась. Всегда приятно прикрываться благородными порывами — так безвыходность чувствуется не столь остро. И вот она добрая фея, следит за чужими чадами от чистого сердца, ждёт свою зарплату месяцами, как ждут её врачи и учёные, менты и заводчане, а вечерами выходит бабочкой.

— Пайки дают и на том спасибо, — сухо отозвалась Лиза и застучала ножичком по доске.

В странном порыве я поднялся и обхватил её запястье, останавливая ход лезвия. Она как тростиночка – длинная, но тонкая, хрупкая, того и гляди сломается, если надавить слишком сильно. Оказавшись так близко, я понял, что сирень отцвела и теперь на её коже остался только щелочной запах хозяйственного мыла и что-то тонкое, свежее, едва уловимое.

— Давай помогу, — голос внезапно стал хриплым и захотелось откашляться.

— Я же сказала, не надо.

Лиза оцепенела. Я чувствовал, как напряглись мышцы под моими пальцами, как страх сковал её тело, но не нашёл в себе сил отодвинуться.

— Я не про картошку. Давай я помогу тебе по жизни? Деньги, опора, что тебе нужно? Я всё могу, ты только скажи.

Лиза судорожно выдохнула и повернулась, нож глухо ударился о доску. Я почти касался кончика её носа. В мутном кухонном свете её глаза казались темно-синими, точно вода в Неве, и такими же холодными.

— Костик, тебе это зачем? Своих проблем мало?

Её голос звучал ласково и увещевающее. Наверное, также она говорит с детьми в школе, когда они упрямятся и не хотят есть обед в столовой. Только я не был ребёнком, и её уверенность в моей глупости кольнула гордость.

— Хочу, чтобы тебе было легче.

— Не потянешь и сам сломаешься. Лучше не ввязывайся в то, о чём ни черта не знаешь, — Я открыл было рот, чтобы поспорить, но Лиза мягко улыбнулась и попыталась вытянуть запястье из моей хватки. — Отпусти – картошку надо дорезать.

Я отпустил и вернулся на своё место. Лиза нарезала и жарила картошку, а я смотрел, как острые лопатки движутся под тонкой тканью футболки, и они напоминали мне обломки крыльев. Она бы точно улетела, если бы могла.

Я не мог понять, что такого тянула она — хрупкая и тонкая, — и не смог бы осилить я. Тяжелая работа, ремонт, помощь с делами — я готов был на всё, но она не готова довериться мне ни на грамм, считая слабым. Уязвлённая гордость не давала вымолвить ни слова, и Лиза тоже молчала — только делала своё дело.

Тарелка горячей картошка легко провалилась в пустой желудок, а сладковатый крахмалистый вкус приятно осел на языке. Искренне поблагодарив Лизу за еду, я отправился на выход и напоследок ещё раз оглядел пропитанную печалью квартиру. В прихожей на тумбочке стоял телефон и рядом записная книжка — секунда раздумий и на первой попавшейся странице красовался номер моего общежития.

Может быть, она передумает.

По крайней мере, мне очень этого хотелось.

Глава 14

На лакированном красном дереве не было ни единой царапины. Я разглядывала гладкую блестящую поверхность, крепко цепляясь пальцами за край стола от боли и резких толчков. Нельзя оставлять отметины — один след, и синяк на лице прокрасуется ещё две недели.

Чужое дыхание неприятно опаляло загривок влажным жаром. Мне хотелось вырваться: повернуться к Роме, вцепиться в его каменное лицо так сильно, чтобы под ногтями остались куски содранной кожи и кровь, чтобы хоть раз мы поменялись местами, и ему было больно, а мне хорошо.

Причинить Роме боль легко, когда он расслаблен. На очередном толчке голова больно ударилась о стол – взметнуться захотелось ещё сильней. Но ели я попытаюсь причинить ему вред, он мне не заплатит. Это в лучшем случае. В худшем — прикопает где-нибудь в Ленинградской лесополосе.

Впрочем, перспектива умереть не казалось такой ужасной. В лесу под метровым слоем земли мне было бы куда спокойней. Не придётся думать о долге за коммуналку, о пустом холодильнике, о невыплаченной зарплате, о том, что Геля опять устроила в школе скандал и мне краснеть за неё перед завучем. Но Геле ещё не исполнилось восемнадцати лет. Она останется одна и жить придётся в приюте. Нужно дотерпеть полгода и можно уходить спокойно.

Рома схватил меня за волосы, резко дернул на себя, поясница прогнулась так, что, кажется, хрустнули позвонки. Раньше мне нравились мои волосы, — пышные, кудрявые, светлые, — а теперь хотелось обриться налысо, лишь никто и никогда больше не смог взяться крепкой хваткой за тяжёлые вихры. Для Ромы боль — зелёный сигнал к продолжению.

— В глаза мне смотри, — прохрипел он мне над ухом и развернул к себе, усаживая на стол.

Я схватилась за его плечи покрепче, поджимая кончики пальцев, лишь бы не оцарапать кожу. У него зверские глаза — я не могла найти в них ни страсти, ни наслаждения, только пустота и мрак. Широкая ладонь легла на мою шею и крепко сжала. Кислорода не хватало, но он не перекрывал мне дыхание полностью — контролировал, пугал, но переходил гранью. Я прикрыла глаза от навалившейся усталости — но для него в купе с тонким стоном это иллюзия наслаждения, и он валится на меня, пронизанный удовольствием.

Рука на шее ослабла, и я жадно вдыхала воздух ртом, но чувство тяжести чужого тела растянулось на долгие минуты. Глаза закрылись: даже на твёрдой поверхности стола мне хотелось свернуться клубочком и уснуть, сбегая из реальности в темноту.

— Собирайся! — резко рявкнул Рома, и я вздрогнула. — Чего ты разлеглась?!

Я тяжело села — мышцы поддавались со скрипом и боль прошлась противным импульсом по позвоночнику. Одежда, которую он с меня стянул, валялась бесформенной кучей на кожаном диване, и мне не хотелось снова её натягивать. Но нужно поторопиться — наверняка скоро домой вернётся его жена, и предстать в неглиже перед ней — отдельный уровень позора.

Раньше я приходила в этот дом родителями. Пока взрослые пили, обсуждали рабочие вопросы или общих знакомых, мы с Соней сплетничали в её комнате или прогуливались во дворе. Раньше в доме Преображенских пахло сладкой выпечкой и пряным травяным чаем, но этот аромат остался в далёком прошлом. Теперь я приходила в их дом для удовлетворения чужих желаний, и пахло вокруг только потом, тяжёлым одеколоном и лакированным деревом.

Чулки с кружевом неприятно цеплялись за взмокшую кожу, а в платье, надорванном у бедра, я чувствовала себя по прежнему голой и поспешила надеть плащ, старенький и заношенный, но скрывающий открытые плечи и грудь.

— Забирай, — Рома швырнул на стол несколько смятых купюр. В сейфе у него за спиной наверняка лежали новенькие свежеотпечатанные деньги, скрепленные бандеролью, но он принципиально отдавал мне самые замызганные банкноты, чтобы лишний раз унизить.

Но мне было наплевать на его брезгливость, снобизм и жестокость — мой единственный реальный заработок лежал на столе и вцепилась в него, пересчитывая купюры.

— Здесь мало! — Возмущённо выпалила я, но под тяжёлым взглядом Ромы стушевалась и тихо добавила, — В прошлый раз было больше…

— Плохо старалась сегодня. Нужно уметь доставлять удовольствие мужчине, — он двинулся в мою сторону, и я инстинктивно отступила, боясь удара. Но вместо тяжёлой пощёчины, Рома почти ласково коснулся моей щеки, и, хоть ладонь его была теплой, мороз пошёл по коже. — Лизонька, если хочешь хорошо зарабатывать, нужно не лежать бревном, а немного двигаться. Я умею быть щедрым, но могу и разозлиться. Ты ведь не хочешь, чтобы твой долг стал ещё больше?