Молчи о нашей тайне

В горле встал ком. Его нарочито нежный тон, его прикосновения, его «Лизонька», которое он смакует на языке и выдаёт елейно и сладко — всё вызывало у меня нервную дрожь и тошноту, желание схватить деньги и сбежать хоть в дверь, хоть в ближайшее окно, лишь бы не находиться с ним в замкнутом пространстве.

— Не хочу. Я… я буду стараться.

— Вот и славно. Идём, я посажу тебя в машину, тебя отвезут домой. Геля, наверное, уже тебя потеряла.

Я стиснула челюсть так, что заныли зубы. Он любил произносить имя сестры. любил напоминать мне о её существовании, чтобы я не вздумала укусить кормящую руку. Иногда меня съедал страх, что я стану ему неинтересна, и он переключится на Ангелину, но пока он не преступал черту, лишь давил на больное.

Мраморная лестница звонко отражала стук каблуков. Я смотрела себе под ноги, крепко вцепившись в перила, лишь бы не навернуться на скользких ступеньках, и даже не заметила, что мы с Ромой перестали быть единственными живыми душами в царстве камня и роскоши.

— Лиза? — от мягкого женского голоса, моё сердце оборвалось. — Ты что тут делаешь?

Таня стояла у подножья лестницы и разглядывала меня, как замысловатый музейный экспонат. Рома говорил, что она пойдёт на балет в Мариинку и просидит в ресторане до полуночи — Соню он и вовсе отпустил к Илье с ночёвкой, обрадовал неслыханной добротой. Но что-то пошло не по плану и теперь Таня внимательно всматривалась в моё лицо с размазавшейся косметикой и шею, багровеющую от будущих синяков.

Я онемела и не знала, что ей ответить. Чувство грядущей семейной драмы застряло в груди вместе с вдохом. Жена застаёт мужа с молодой любовницей, подругой их дочери. Какой позор. Хуже только последствия позора, которые свалятся на меня после.

— Лиза заехала по работе. Она уже уезжает, — тяжёлые руки легли на мои плечи и сжали до боли. Рома склонился к моему уху и прошептал, — Сама доедешь.

Глаза защипало от слёз. Величавый особняк Преображенских раскинулся в пригороде, подальше от чужаков и неприятных соседей. Вряд ли в полночь автобус ждал меня на остановке, чтобы довезти до дома. Кажется, Таня заметила непрошенную влагу в моих глазах.

— Может быть, Володя довезёт Лизу до дома?

Рома сжал мои плечи ещё крепче — завтра точно проявятся синяки от его пальцев.

— Её уже ждут.

— Да, тёть Тань, я доберусь, не переживайте.

Взгляд у Тани был проницательным. Она знала, зачем я сюда приехала и не тешила себя иллюзиями. Но стоило нам сравнятся, как она ласково приобняла меня, и её тёплые руки не оставляли на мне сальных следов, что незримо чувствовались после касаний её мужа. Таня обнимала меня, как мать, сочувствующая своему ребёнку, но бессильная, не способная помочь и изменить ситуацию.

Таня была красивой. Возраст почти не тронул её, лишь лёгкие заломы морщинок окружили яркие голубые глаза. Такие же были у Сони. Они излучили доброту и свет, на который хотелось лететь мотыльком и не бояться обжечь крылья. Таня была красивой, и я не понимала зачем Роме я. Он устал от многолетнего брака? Обыденности? Уважал жену так сильно, что не мог разложить на столе и душить, как меня?

Выбираться из тёплых объятий Тани не хотелось, но я чувствовала, как Рома прожигает мой затылок тяжёлым взглядом, так смотрит снайпер, прицелившийся с пальцем на курке. Выпутавшись из Таниных рук, я поплелась к выходу.

Конец апреля «баловал» переменчивой погодой. Когда выходила из дома, воздух был ещё теплый, прогретый дневным солнцем. После заката ветер больно пощипывал тонкую кожу щёк, прохудившиеся высокие сапоги пропускали холодную воду из луж на брусчатке.

В голове звенела пустота — как добираться до дома, я не знала. До центра Питера отсюда километров пятьдесят, их не пройти пешком, а одна мысль о ловле попутки вызывала страх: увидев девушку, разодетую как шлюха, водила может и соответствующую плату за проезд попросить.

Пытаясь отогреться, я сунула руки карманы плаща и заледеневшими пальцами нащупала среди монет и мятых купюр бумажку. В голове крутилось смутное воспоминание, прояснившееся, когда под светом уличного фонаря я разглядела смазавшийся, но читаемый номер.

Костя оставил номер в записной книжке. Дома я долго гипнотизировала страницу — подходила, уходила и возвращалась, чтобы снова посмотреть на корявенькие цифры острыми углами. Костя предложил помощь, предложил решить все мои проблемы, и мне так хотелось прокрутить диск на телефоне, чтобы вызвать его, как волшебного джина из сказки, лишь бы закончились бесконечные мытарства. Но он больше походил на бедного Алладина, который ещё не нашёл заветную лампу, да и я давно не принцесса Жасмин — отец-султан умер, царство его разграблено, а злобный визирь взял меня в наложницы.

Вырвала лист, чтобы он глаза не мозолил, но выкинуть не смогла — рука не поднялась. Я сунула его в карман плаща, иногда нащупывала по дороге на работу, разворачивала в классе, но позвонить так и не решилась — стыд и страх жгли совесть. Но сейчас помощь стала нужна и телефонный номер общежития казался единственным шансом добраться до дома.

На выезде из посёлка стоял таксофон. Дорожку к аппарату размыли дожди, и с глубоким вдохом я шагнула в слякотную грязь, нащупав в кармане телефонную карточку. Лишь бы телефон работал… Лишь бы на карте ещё остались деньги… Я сняла трубку и вставила в приёмник карточку. Руки тряслись, глаза слезились от ледяного ветра и цифры на бумажке расплывались сильней, пока онемевшие пальцы перескакивали по железным кнопкам. Гудок протяжно и скрипуче давил на нервы, но после третьего в трубке заскржеталою.

— Общежитие, — на другом конце провода раздался скрипучий старушечий голос, и я онемела. — Чего вам, говорите уже!

Боясь гнева и сброшенного звонка, я торопливо нажала кнопку ответа.

— Здравствуйте… Можете позвать Костю? Костю Курбского.

—Девушка, вы совсем ополоумели? Вы время видели? Ночь на дворе, а она трезвонит!

— Мне очень нужно с ним поговорить… — жалостливо отозвалась я, приклонившись лбом к автомату.

В трубке раздался стук – видно, вахтёрша раздражённо ударила трубкой о стол и пошла звать мою последнюю надежду. Я неловко переминалась, чувствуя, как в сапогах хлюпает холодная вода и промокшие ноги трутся о грубый подклад.

— Да? — одно слово, но сказанное хрипловатым спросонья мужским голосом, заставило моё сердце забиться чаще от облегчения и волнения.

— Это Лиза, ты оставил мне номер, и я… — Неловкость убила во мне способность выражать свои мысли внятно. Я запиналась, заикалась и спотыкалась на полуслове, боясь наступить ему на горло своей наглостью. — Прости, что так поздно. Ты… Ты можешь мне помочь?

— Могу, — Костя ответил сразу, будто даже не задумывался и других планов, кроме как броситься ко мне на помощь среди ночи, у него не было. — Чем?

— У тебя есть машина? Я просто застряла загородом и…

— Я тебя заберу, — Костя не дал мне договорить. — Куда нужно приехать.

Мы договорились встретиться на Приморском шоссе. Ноги забились от долгой ходьбы по грязному месиву на обочине, и я упала на лавочку, стоило выйти к старенькой автобусной остановке. Плащ цеплялся за облезлое дерево скамейки, словно оно не хотело меня отпускать. Мимо неслись одинокие машины и фуры — свет фар в полной темноте больно бил в глаза, и я прикрыла веки. Дрёма, неожиданная, но сладкая, сковала тело — больше идти никуда не хотелось. Ночной ветер кусал щёки, кончики пальцев совсем онемели, и сил бороться у меня не осталось.

Громкий гудение окатило меня холодом. Теплое марево сна быстро развеялось, и с трудом разлепила глаза, я тут же зажмурилась от яркого света фар. С трудом поднявшись, я открыла дверь Москвича и разглядела на водительском Костин силуэт.

— Привет, — его голос звучал глухо, но с тенью удивления, и мои щёки загорелись от стыдливого жара.

— Привет… Прости, что выдернула…

— Ничего, — В темноте его глаза казались пустыми. Они такие же тёмные, почти чёрные, как у Ромы, и меня передёрнуло от свежих воспоминаний, но Костя расценил нервную дрожь по-другому. — Ты замёрзла?

Ком в горле мешал вымолвить хоть слово, и я просто кивнула, лишь бы не выглядеть дурой. Костя протянулся, чтобы прибавить жар печки, замер, и, проследив его взгляд, я поняла, что он смотрит на мои ноги. Полы плаща разошли в разные стороны, открывая задравшееся платье и кружевную кромку чулок.

Стыд опалил лицо — одним резким движением я поправила пальто, Костя тут же отвёл взгляд и торопливо включил печку, не сказав ни слова. Машина тронулась с места. Я уставилось перед собой, пытаясь скрыть за растрёпанными волосами красные щёки. На бардачке были налеплены иконы. Святые хмуро смотрели на меня, и я коснулась кончиками пальцев поцарапанного лика Богородицы.

— Зачем тебе это? — неожиданно спросил Костя, и я воровато одёрнула руку.

— Что именно?

— Это… это всё! — он махнул рукой в мою сторону, силясь подобрать слово, приличное и необидное, но так ничего и не выбрав, шумно выдохнул.

— Ради денег.

— Но можно ж как-то по-другому их зарабатывать, устроиться куда-то. Да хоть полы мыть. Это ж не выход – так себя унижать.

В темноте еловый лес казался мрачным и непроглядным. Черные деревья стояли на страже обитателей своих земель: даже зайчиков и лисичек кто-то охранял, а мне нечем было отгородиться от пристального внимания Кости. Он смотрел на дорогу, но даже без его внимательного взгляда тяжёлое ожидание давило мне на грудную клетку.

— Я не работаю, я отрабатываю… — слова застревали в пересохшем горле и мне приходилось проталкивать их на силу, хрипя. — Задолжала денег, теперь приходится отрабатывать… Отрабатывать, как скажут…

— Кому задолжала?

— Папиному другу. Он помогал после смерти родителей. Но у помощи оказалась своя цена. Денег у меня нет, поэтому… приходиться отдавать вот так.

Пальцы Кости забарабанили по рулю, и эти постукивания, пусть и лёгкие, действовали мне на нервы. Может, это потому, что сердце моё колотилось бешено, разгоняя кровь до жёсткой пульсации в висках. Неприглядную правду я первый раз произнесла вслух — я не могла рассказать её Геле, потому что это не то, что ей стоит знать обо мне, и Соне тоже не говорила – видела её любовь к отцу, прорывающуюся сквозь ненависть к деспотизму, и не хотела ранить.

Довериться получилось Косте — спонтанно и тяжело, но получилось. Достаточно знакомый, чтобы было не страшно, и достаточно далёкий, чтобы его осуждение не ранило слишком сильно. Он молчал, и я чувствовала, как в его голове растворяется романтичный образ — красивая одноклассница растаяла и осталась только уставшая грязная женщина, которую уже не хочется спасать. Рыцарей вдохновляют прекрасные принцессы, и пока они закалывают ради них драконов, крестьянки продолжают вспахивать поля и прятаться от оборотней в землянках.

Лес уступал место городу. Попытка выхватить светящиеся окна в силуэтах темных домов увенчалась лишь тошнотой, и я прикрыла глаза, прислонившись лбом к стеклу. Усталость вновь накатила волной и, кажется, я успела ненадолго провалиться в тёплую дрёму — когда Костя дотронулся до моего плеча, машина уже стояла возле моего подъезда.

Я ещё раз посмотрела на Костю, пытаясь с жадностью выхватить в полумраке резкие черты его лица и глаза, тронутые задумчивостью и разочарованием. Почему-то мне ужасно хотелось его запомнить — единственного мужчину, который искренне хотел мне помочь, пока не узнал глубину выгребной ямы моих проблемы.

— Пока, — так просто сказал он с хрипотцой в голосе.

— Прощай, Кость, — я постаралась искренне ему улыбнуться и вышла из машины.