Сага о Фениксе. Том 1

Глава 3. Айседаль обетованный

Прохладный ветер гудел из туннеля на станции деревни Хельсмир. Растерялся, когда в объятия бросился «утёнок».

— Неужели ты меня поджидал?!

— А сам как думаешь, утёнок?

— Можно одну просьбу?

— Какую?

— Не называй меня так! — насупился «утёнок».

— Как ни проси, увы…

Как же трогает его улыбка за душу — до потери разума.

— Боже, как я счастлив! Ты себе представить не можешь.

— Знаю, ты, словно ветер — непредсказуем. Я знал, что ты согласишься.

— Знаешь, это уже не комплимент! — отходчиво отреагировал «утёнок». — Ну что?! Пойдём? Я сильно-сильно хочу всё узнать.

— У нас вагон времени.

Вниз по крутой лестнице — деревня. Среди обширной долины проходит единственная прямая широкая улица, а вдали от неё в разнобой стоят миниатюрные дома, выходящие на парково-лесную аллею с узкой и пыльной тропой. Старые дубы тянутся вдоль склона; низкорослые темно-фиолетовые реликвы и тархивки выползают змейками из корневищ. Дышится свежо, только комары пристают.

«Утёнок» предложил передохнуть в дороге. Он пошутил— сравнил возрастного мага с людьми, которые вовсе обленились ходить пешком, — и предложил в качестве извинения перекусить пирожком с заваренным в термосе чаем. При первом, втором, третьем укусе не прекращают издаваться сливочные звуки. Ах, что угодно бы отдал ради обеда, приготовленного исключительно Кларой! Слабость к еде в последние года питаю, вот и раздобрел — Юэн говорит, что преувеличиваю, и нахожусь в расцвете сил.

— Льёван, а как ты, будучи магом, оказался в Жинселе?

Ох, уж это любопытство.

— Долгая, непростая история…

— Если можешь, то расскажи. Ты всё обо мне знаешь, а я ничего о тебе.

Не утёнок, а лисёнок…

— Прости, не хочу. Прошлое, кажется таким пустым…

— Ну пожалуйста?!

— Нет, и не проси.

—Думал, я — главная зануда среди нас двоих!

И всё ему надо было знать – сочинять в детализированном воображении истории. Настойчивый, ревнивый… Чем-то Юэн похож на магистраАйреса. Другое дело Джаннет — её стоические принципы-поведения, словно с рождения не выносят копаться в чужих потёмках.

— Ну, чего ты задумался, Льёван?

— Да, так ни о чём.

Юэн пожалеет, конечно пожалеет, о том, что не настоит на своём и не узнает правды, но это дело времени, а оно, увы, не лечит… Что думать? Мы все платим высокую цену, когда отзываем голос интуиции — вспоминаем о её расплате не раз и не два — до конца нашей болезни…. И все же ни горькая правда, ни сладкая ложь — это не лекарство, а яд, который мы вводим добровольно, чтобы испытать себя — умереть в муках или же познать иммунитет всего душевного равнодушия перед миром истины…. Вероятно, каждому не терпеться избавиться от побочных эффектов. Все люди от чего-то зависимы, поэтому они кажутся единственным оплотом продолжать жизнь… , обещанием….

Показалась станция — на ней предались веселыми упоминаниям Клары.

— Может быть это судьба?

Юэн злонамеренно не верил в судьбу. Вот оно — его противоречивое нутро, наверное, с большой брешью, притворствует тому, что он не всегда властен над собой.

— Нет, просто непредсказуемая взаимосвязь, — отрицал он.

— Но признай, были славные времена! Никогда не забуду, как ты прятался только на кухне, чтобы найти повод своровать пирожок Клары.

Ловкий приём: взять и вспомнить что-нибудь смешное!

— Тебе это тоже нравилось, — Доверчиво оправдывается. — Вечно ты ей напоминал о моей хитрости. Она бы и не додумалась…

— Ха-ха-ха!

Внимания — вот чего сполна не могла восполнить Клара, Юэн не чувствовал, что его ценили за что-то, не более…Где-то он опережал сознанием не только сверстников, но критиков жизни, где-то же оставался «утёнком» — маленьким, хрупким созданием, и порой весьма капризным, и даже ветреным. Он враждовал с крайностями — независимостью и неуверенностью. Жаль, что это напрасная трата времени — вести войну с самим собой.

Тишина станции расслабила, только-то Юэн скучал, не мог долго усидеть… Понятное дело, его ломало…

— Ещё чуть-чуть, утёнок!

Пять минут… Долгие пять минут! Они вынуждают Юэна встать и пройтись вдоль высокого не широкого перрона.

Одна минута. Замолкают стрелки. Дыхание затаилось от неудержимости бросится под звук скоростного поезда — время не подвело томящегося ожидания. Юэн оторопело схватил чемодан. Оставалось последовать за ним.

На крутом повороте появился нос поезда в форме огнестрельной пули, прорезавшая воздух — он сиял металлическим блеском и переливался на золотистом свете — словно маскировался. Рельсы сбавили скоростные обороты. За отполированными широчайшими окнами сидят довольные люди. Открылись автоматические дверцы в другое измерение. Юэн бросает неуверенную оглядку по сторонам, но прежде чем войти на борт экспресса.

Юэн взволнованно вспомнил, что специально засунул билеты в потайной карман. Он волнуется, ведь впервые самостоятельно покидает Лимфрею. Зеленая галочка на терминале сканирует кьюар-код с местами и вагоном; искусственный голос просит войти. Входные двери закрываются. «Автора» трогается.

К обеду поезд добрался до Византии. Сапфирово-лазуритовые берега Средиземного моря на фоне бледновато-водянистого неба. От солнечной интенсивной безоблачности пена мраморная пена растворялась в скалах.

В глубине республики простирались незамысловатые леса изворотливого кизила и изящного граба на открытых утесах. Незаметно скользили очертания речушек, бродившие на астрагаловых полях меж карликовых гор и садовых плантаций, скрывшие многолюдные побережья Чёрного моря.

Станция «Заповедный лес».

— Ты балбес! — громко буркнула Эмели.

Она круто пихнула Джеймса.

— А ты дура! — Он нёс два её чемодана, и третий в придачу.

— Ты же сказал, что я рыжая бестия?! — не успокоилась она.

Её негодование — признак отменного холерика с нотками пряной истероидности.

— Ой, не возникай мне тут… — цокнул Джеймс.

— А не зачем меня бесить! Сейчас, как дам! — Эмели замахнулась, весьма потешное зрелище.

Издевательская улыбка в ответ её разгневала. Реально, бестия! Таких в жен, как говориться, не берут!

— Скажи спасибо, что я вообще с тобой разговариваю…

Ах, девчонки! Не прекрасный пол, а вечный геморрой! Что за счастье и наказание на мужские головы.

— И нечего глазёнки свои закатывать!

И всё из-за какого-то дурацкого спора. Ну, джентльмен, решил даме дать шанс выиграть в количестве знакомств и поцелуев. А та в пах!

Да, контингент не меняется. Всё те же на манеже! Хоть что-то новенькое бы…Не все же со снобами, недотрогами в молчанку играть, да пилить взглядом студентиков- извращенцев в лацканных костюмчиках. Как же бесят Грейтфельцы, и их копии… Один от политических новостей глаз не отнимает из планшета, другой графики голографические рисует, командировочные отчёты строчат, дамочка-компаньонка крутит-виляет задницей на сидении, и вся такая на минималистичном пафосе: в пиджачке, длинной юбочке, покрытые песком с золотыми крапинками, с изумительным размером, в ящерных каблучках…— перекатывает с одной на другую ножку. Беее…

— Это кто там с мастером Льёваном сидит? — спросил из-за спины Джеймс.

—А тебе какая разница?! Пошли давай, джентльмен удачи!

—Ну, так-то не стыди. Ещё подругой называется!

— Ибо, не надо меня злить…

Ох, уж эти Ванечкины фразочки! Зачем такому учить?! Противная, настырная женщина— хуже нечистого духа…

— Эмели, Джеймс… Вижу у вас, как обычно, дружба крепнет?

Удачная шутка! Слава богу, есть в мире искренние люди, которые не душнят! Мастер Льёван, вот — мужчина, не то, что некоторые….

Рядом с мастером боевых искусств сидит юноша, и такой тихий — притворяется, что читает, а будто рядом никого нет. Вот же скромняга! Таких растрясти, может быть что-нибудь интересненькое узнается.

Эмели и Джеймс выглядели как парочка, которая грызлась словно кошка с собакой. Что может быть ужаснее! Такие шумные... Голова разболеется. На удачу, Юэн оказался не из слабонервных. Для него эти двое, как блестящая приманка для рыбки. Вряд ли жизнь умеет глупо шутить — всё-таки она знает кого к кому случайно подсаживать. Эти её случайные комбинации! Не знаешь, чего ожидать… и в каком-то смысле —жизнь интереснее, заманчивее.

Юэн уклонялся от прямых взглядов, изображал, что до беспамятства погрузился в книжный мир и никак не собирался реагировать на сверстников. Раскусить его приём просто — так он привлекал к себе внимание, и заодно усмирял всезнайство проницательности при описывании портретов «закадычных» друзей.

— Не видали профессора Вильямсона?

— А как же! В соседнем вагоне. Терроризирует болтовнёй профессора Палладия. По делу ему! — бестактно ответила Эмели. Ни капли субординации!

Сдавливает смешок — всё-таки коллега, как ни как, пускай и вредина-педант. Студентом — был обалдуем, помниться…

— Отойду на минутку, поприветствую коллег. Юэн, я скоро вернусь.

На минутку!? Нет, на три часа — не меньше, и это если ещё истории о молодости не пойдут в бой!

Мастер Льёван покинул компанию. Осталось трое. Ну, и сколько мог продержаться Юэн за притворством? Да потери сознания…Подумаешь, больно-то и хотелось пытать сноба.

Джеймс минут так через десять стух — слабак! Тут подход нужен…Стоит двум людям поиграть взглядами — и слов никаких не нужно. Эх, мужчины! Что с них возьмешь! Только на словах и горазды, а как до дела доходит…

В неловких ситуациях Эмели, бестия эта, ворожит под прикрытием — внимательно следит, отводит взгляд, берётся за пилочку для ногтей, и строит из себя пустоголовую красотку. Вот же лиса Патрикеевна! Юэн тоже – то ещё фрукт, капитан самоочевидность: «Очень настырные и неусидчивые… Силёнок у них маловато, чтобы развязать мне язык…».

— Юэн, а зачем ты едешь с Льёваном, да ещё в Ильверейн?

Вот те раз! Джеймс спросил что-то уместное!

— Мы давние знакомые, а в Ильверейн я еду стажироваться, в качестве престудента.

Стоило видеть внутреннее выражение Джеймса: «Теперь это личико будет нагло пилить своим загадочным взглядом…»

— Предлагаю, тогда познакомиться поближе! Уж не сидеть нам всю дорогу молча!

Ах, как Юэн улыбнулся — такие улыбки, редкость. Искренность никогда не скроешь. Да, ещё когда в рот попадают вкуснейшие пирожки — хоть стой хоть падай. Таким заботливым мужчинам, не грех сердце отдать!

Джеймс, пускай и нахваливал угощение, только задели его эго. Интересно, в каком только месте? Короче, Юэн ему не понравился, а пирожки и образ Клары, наоборот. Зато как он себя нахваливал! Ой, ой… что за грудь хвататься хотелось, и невтерпёж выпалить: «Себя не похвалишь – никто не похвалит»

Джеймс Фастелли — четырнадцатилетний парень с атлетичной внешностью: с крепкой шеей, крупными плечами и мускулистыми руками; смуглый, с густыми бровями, кучерявые чернявые жёсткими волосами; глазные диски орехового цвета мечут бумерангом во все стороны; горбинка на носу у межбровной переносицы — высокий уровень тестостероновых амбиций, самоуверенности в неотразимости и расчётливости. Он —складной, чуть заносчивый, и с хлещущей харизмой, говорит всё, что первым стреляет на ум — девушки, да и в целом, люди вешаются к такого рода весельчакам, лидерам, душе компаний… Вряд ли кто-то способен устоять от заразного чувства юмора, оптимизма и желания быть впереди планеты всей.

Почему Юэн в начале хотел разглядеть внутренность и наружность Джеймса? Всё очевидное — просто! Джеймс — противоположность, к которой стремилась низкая самооценка. К гадалке ходить не надо! Юэн наконец-то приблизился к ответу почему не обзавёлся товарищем или настоящим другом — всему виной, корень зла — гордость одиночки, чьи убеждения считались «выше» и «правильнее» остальных обывателей.

Эмели де Болуа — роскошная девушка, с огненно-рыжими волосами и волнистыми прядями, собранными в единых пушистый-распушистый хвост. Броские зелёные кошачьи глаза, тонкая переносица прямого носа, гладкая и ухоженная кожа с веснушками; хлопающие ресницы очаровывают и обманывают! Она имеет, увы, не хрупкое женственное телосложение, но сколько в ней грации, эталонности и неподражаемости! А самое главное, чихать она хотела на невежественных снобов.

Не часто увидишь среди потомственных граждан столицы Объединённой Республики человеческую раскованность, силу и натуралистичность. Чужда ей элитарная жизнь. Творила Эмели в личной мастерской, правда в бардаке, за что её частенько упрекали – она же филигранно отмазывалась: «У всего есть свои издержки. Красота требует жертв, мальчики…» В сумме всех прелестей — Эмели ещё тот крепкий орешек, к ней в карман за словом не полезешь. Многим парням в Ильверейн, казалось, что она легкодоступная, по итогу каждый наглец, нет, «скунс», мягко говоря, крепко брался за мошонку и публично признавал за ней всё верховенство власти.

Время пролетело незаметно…. Нет, Джеймс и Эмели — люди то что надо, с такими не заржавеешь…

Поезд проехал через Александрийские врата и мчался по небесным рельсам, огибая высокие облачные долины. Солнце стало прозрачного, немного усыпляющего цвета. В самых низинах и обрывах, края плывущих островков отдавали нежной голубизной. Неощутимый страх высоты сковал, когда заглянул вниз — сплошные пушистые развивающиеся плотна из облаков.

— А сколько нам ещё добираться?

— До Айседаля?! Половина пути осталась. — навскидку ответила Эмели.

«Аврора» пролетала Район Открытых летающих островов — заброшенного края с перевернутыми пирамидами угольного блеска: обширные плоские вершины застилались джунглями, блики искусственных водопадов стремились в морскую пропасть. Картинка из документального фильма разделила мир на несколько горизонтов: один — земной, ничем не приметный, а второй — фантастичный, выходивший за границу замочной скважины…

В дали из ниоткуда возникло новое чудо — два танцующих дракона. Их крылья пускали маленькие искорки, чешуя сливалась с чернотой летающих островов: они кружились, словно гимнасты, выполнявшие акробатические трюки, поднимались и плавно опускались, и в конце представления расправили крылья приготовившись уплывать…

— Это огненные ласточки, — Джеймс, как спортсмен и укротитель, знал толк в драконах. — Они обожают покрасоваться, а живут за приделами Диких Земельи Земли Драконов.

— Интересное у них название. — пытался опомниться Юэн.

— И не говори! — поддержала Эмели, — Вот, кому известна настоящая свобода! Не то, что этим… — и указала взглядом на остальных пассажиров, вздохнув с упрёком. — Ничем их не удивишь.

Драконы кружили волновыми дугами пару мгновений; разогнались в чистой вышине, и рыбками нырнули в небесные воды. Образовались облачные всплески, а вслед за ними разрывы затянулись.

Время мчалось сквозь ночную пустоту. В окне из-за плотного освещения — только расплывчатые отражения. Юэн уснул. Смена часовых поясов утомила его насмотренность.

— Эй, Юэн, проснись, — будит его Льёван. — Не хочу, чтобы ты пропустил…. Скоро Айседаль.

Снижение. Пассажирский поезд плыл по кромке моря, вдоль необитаемых берегов, вагоны неслись — расступалась пенная линия; на отмели стеклянная вода отражала неоновые перекаты подводных растений; пестрые коралловые рифы выныривали около первой гряды юго-восточных островов. Гигантские роговые скалы и песчаные одинокие береговые линии окружались тёмно-фиолетовой лагуной. Сонливое сияние догоравших звёзд отражалось на обсидиановом морском стекле.

В манящей пустоте уходящей ночи прятался космический корабль «Ифлида»— разрушенный истребитель, напоминание о падении на Землю метеорита, чья ярость покоилась под нескончаемым ритуалом солёного омовения: металлические остатки переливались, трещины блоков и оголенных сетей утопали в глубине гигантской сферы.

Далее сновидение — ярчайшее из возможных не прекращалось…. Взгляд померк и возродился в следующее мгновение — Айседаль….

Чем дальше неслась Аврора, тем страшнее ускорялось время. Бессмертная, беззвёздная пустота расступается — пылает небосвод. Магический огненный шар озаряет горизонт. Морская бесконечность опоясывается золотистой россыпью чешуи дракона. Нежные щеки окатило лучистая теплота, а глаза щурятся от высшего блаженства.

Восходящий солнечный диск гипнотически движется в сторону дисгармоничных побережий, невысоких гор, которые называются сопками. Лучи выныривают из объятий беспорядочных мысов со скалистыми островками — раскаленные кекурыувенчиваются на верхушках мелкими кривыми деревьями из малахитовой хвои. Волнистые хаотичные берега, покрытые холодным пенистым налётом, обрываются, оставляя насыпи из каменных бусин у кромок Тихого Океана.

Неописуем «бедный» край… «Сочетание несочетаемого»… Южные болотистые долины ограждены массивами худощавых, пустых монгольских дубков, вдали которых высовывается нищее редколесье каштанов, ясеней и лещины. Северная широты переплетается с таёжными венцами: соснами, тисами, елями, пихтами, «можевеллами» и чёрными берёзами — контраст усиливается в глубинах старинной горной цепи Сихотэ-Алиня…

Эмели и Джеймс впечатлялись поэтическому взгляду попутчика, который окутал все сознание неизведанным миром проживаемого божественного мгновения. Нельзя было отвлечь его — он узрел воскрешение давней мечты. Юэн, тогда ещё не мыслил, что Айседаль станет тем непостижимым краем на стыке двух временных горизонтов, станет его Землей Обетованной — началом всех начал.

На стволах дряхлых деревьев разрастался плющ; высокие сорные травы застилали виды дальних ветхих домов, а низкие кусты вдоль железной дороги цеплялись ветвистой паутиной за густые заросли на склонах.