Сага о Фениксе. Том 1

— Чего хандришь?

— А ты?

— Осень…

— Какой же врунишка! — Посмеялась? — Здешняя красота не заставит никого хандрить!

Кого угодно вступор поставит. Слова, как обычно, в кучу не собираются. Может быть она так намекает смыться с глаз долой, и возможно подальше?

— Я думал ты редко грустишь.

— Так все думают. Ты не исключение…

И не обидишься. Точно, не от хорошей жизни Люда так себя ведёт, и отмахивается, как от мух.

— Знаешь, а я тебе завидую!

Хотела извиниться? Приятно… Злится, наверное, на всех, или на себя.

— Мне?!Почему?

— Хорошо быть обычной. Никто тебя за это не осудит: всем будет фиолетово, а значит ты свободнее остальных. Понимаешь?

— Нет, извини…

— Мне нравиться твоя искренность. Да-а, редкость.

— Если ты так считаешь, то значит это моя особенность, следовательно, я тоже не такой как все.

Люда призадумалась, и расхохоталась.

— Чего?! Я что-то не так сказал?!

— Ты забавный! Ха-ха-ха!

Её смех… Такой звонкий, широкий и дальнозоркий. Глаза заискрились.

— Ты прав. Ты такой, какой ты есть.

— А почему тебе смешно?

— Потому что я дура! Не те люди меня окружают.

— Неужели?!

— Ты ведь догадался, почему я грущу, потому и подошёл. Ни один так бы не поступил.

— Не думаю.

— А я думаю…Все девушки мне завидуют, а парни злословят межу собой, что я другой поле ягоды, а другие мне не ровня.

Она изменила тональность. Человеческая, неподдельная нежность.

— Честно, мне всегда нравилась твоя бойкость.

— А ты смелый! Ха-ха-ха!

— Почему?!

На зло что ли играет?! То притягивает, то отталкивает! Ненормальная… Женщины!

— Никому не нравиться чувствовать себя обиженным.

— Да, ну и что!?

— Прости, просто не свойственно видеть тебя таким! Ха-ха-ха!

— Да ну, тебя!

Схватила за руку?! Что она задумала?

— Извини. Можно одну просьбу?

—И какую?

— Мне так хорошо было сидеть с тобой. Посиди немного, пожалуйста.

Час сидишь, смотришь в даль горизонта и вслушиваешься в шум серенады моря. Романтика, прям как в книгах. Ой, какая же романтика?! Люда сидит, укрывшись лишь загадочным платком.

— Дай я тебя укрою. Жаль будет если ты заболеешь.

— Так бы и сразу, — Люда была не против. — а то я всё жду, да жду, кто спасет меня от злодея-холода в душе. Спасибо.

Два дня, и Люда простудилась. В лазарете, особо ничем не побалуешь, если не витаминами. Она жадно слопала три сочных яблока.

— Хорошо… — и довольная гладит живот.

Все начали шушукаться, обсуждать. Может быть она заключила с кем-то пари? Нет, ничего подобного. Завидуют, не иначе….

Боже, какие же каникулы долгие! Отец, кажется догадался, а мать ругает за несобранность. Людмила написала, что ждёт-не дождётся, когда стрелой вылетит из объятий драгоценной прабабушки, освободится от шебутного быта дядюшки Фёдора, его жены и своры племяшек, которые мешали ей вздохнуть.

Экзамены на носу. Надумалось помочь Люде с теоретической подготовкой, но она, действительно прикидывалась. На индивидуальном испытании выдала красочное представление. Комиссия присудила ей статус Заклинательницы Огня. Куда её только не приглашали стажироваться, а она отворот-поворот….

День выпускного. Людмила открывает протокол бала. Какого это: кружиться в вальсе с неписанной красавицей? Не жизнь, а мечта испытать такое хоть раз… Больше ничего не нужно на свете, когда ты по уши влюблён.

—Эдвард, ты меня любишь?

Ночь, словно в сказке.

—Люблю.

Этот первый поцелуй… Во сне или наяву?

В восемь… восемь лет погибли родители. Сложно описать утро ребёнка, который встает с осознанием, что больше никогда нежданно-негаданно под одеяльце не приползёт матушка, её тёплое дыхание будет петь под дремлющее ушко; не будет слышен треск дров в печи, которые наколол папа в первый день отпуска, а нэнэйне будет ждать, когда ленивые девчата очухаются от лентяйского сна и легкой зябкости в избе, и приступит печь медовые оладушки. И всё из-за какой-то «бури», «аварии» на экзопланете. И как не гордиться тем, что родители спасли почти всех членов опасной экспедиции. Мать — биолог, отец — геолог. Два сапога пара, говорили на деревне.

— Царствие им Небесное, славные были…

В семье дядюшки Фёдора все ранние птахи — уже на ногах, суетятся, детей-то полная орава, да и лошадиное хозяйство зажиточное. Хоть, нэнэй — татарка, живучая всех живучих, с властным ясновидящим взглядом, осталась. Она долго не размусоливалась, не горевала и быстренько перебралась в дом родичей. Дядюшка хоть считал её колдуньей, однако помощь по хозяйству была необходима его женушке — тетушке Марье Андреевне. В его поступке корысть обоснованная, осуждать нельзя — содержать девять ртов без оформления попечительства с государственной поддержкой, непросто. Грех не совместить выгоду и совесть — всё же дочь брата покойного, крестница.

Нэнэй, конечно досталось… Говорят, что горбатого могила исправит, а-не, ничего подобного. Из дня в день вокруг приплясывала, чтобы не дай бог непоседливая пташка не свалилась.

— Людушка, голубушка, слезай… — чуть со змеиной лаской наговаривает нэнэй.

Высунутый язык порой вынуждал нэнэй не сдерживать коренных ругательств в перепалке с бараньим характером.

— Тьфу! Слезай, окаянная! — Плюёться со специфисткой злобой, и костлявыми ручищами взмыливает небеси.

За подобные выходки, драки с дворовыми мальчишками, неуловимость и хитрость, бытовые проказы так и прозвали на деревне старички — Алый королёк. До чего же крохотной, да не спокойной была пташка, требовавшая воли…

И только девятнадцатой зимой Алый королёк вернулся, и не одна. Тётенька и нэнэй, переглянулись. Разрумянились, а дядюшка раскашлялся, поперхнулся. Тётенька, женщина строгая, но отходчивая, дяденьке, мужу её, стервозным тоном на ушко вправила мозги на место:

—А ты чё ожилал?! Выросла-то девка!

— Бедолага…

Ах, дяденька! Так про свою племяшку, да на глазах у жениха! Ни стыда, ни совести!

Тётенька и дяденька развернули на скорую руку скатерть-самобранку. Это хорошо что без предупреждения, а то вишь, и Эдвард как колобок из-за стола выкатился. Старшие братки-близнецы Андрей и Васька, после института удумали покинуть родительский дом. Тётенька всё причитала. Да, что причитать — профессия у них не для здешний краев, диких и глухих. Но, как ведь бывает, тётенька ругалась, что покоя в избе нет, а детей нарожала. Всех любила. Нэней ей напомнила, что нечего мужикам рослым околачиваться. Средние, тринадцатилетние агрономы Пётр и Ярослав сидят подозрительно помалкивают, а ведь болтливые как старушки-веселушки — тож поперёк воли матери и отца. Кто ж с таким хозяйством управиться? Не уж что Олька и Дарька — стрекозки попрыгуньи?! Ни в коем случае! У них в голове другое: им ещё до девок годков четыре, а с мальчишек глаз не сводят, ссорятся из-за делёжки. Умора. Не семейка, а проходной двор. «Корюшка» за стол не пошёл, поздоровался, поклонился и с разрешения убежал в конюшни. Вроде не как все дети, всё тихушничает, одиночество любит. Ах, вся надежда на него…

Ой, дяденька, дяденька! Что ж он творит?! Стоит мыслице отвлечься, как опаивает жениха! И трёх же рюмок не выдержит, точно чебурахнется! Ой-ой, тётенька, нэнэюшка, а вы куда две курицы смотрите! Ах, точно… о чём речь… дяденька за посиделкой развяжет язык кому хошь, хоть неговорящему попугаю. Да, ну их всех! Славе Божию, что соседи нос свой длинный не суют. Агриппина Никитишна, наверное уже пошла всем сказывать. Ну, и пусть. Эдвард, жених хоть куда. Не рукастый, зато шибко умный.

— Крепкий, оказывается! — Дяденька едва качается, по-гордецки ладонью бьёт праву грудь, и как-то держится за перила лестницы. Вот бы головой чем огрела его тётенька… — Не свалился! Людка, бери мужика в узды!

— Пошли спать! — смеётся тётя, и глазком намекает. Ох, как ж времицо выпорхнуло!

От они, кумирши — Дарька и Олька признание чистосердечное дают, до жути завидуют:

— Ой Люда! — лебезят обе, как надоедливые частушки. — Жаль, что батюшка его опоил, хоть усе знали чем закончиться!

Семилетний «Корюшка», непривередливый наш, обещал устроить лучшую на свете конную прогулку. Ой, как того молодка не поцеловать в щёку по-сестрински. Пусть смущается отправившись спать.

Эдварду нэнэй постелила в прохладной комнатке, на печи по утру калган бы загудел. Наконец-то кто надо остались. Ушли, значит, в закуточек горницы, где заготавливались ворожённые букеты трав.

— Нэнэюшка, погадай… Ну, пожалуйста.

— Ты ж не верхуешь? — заострила тяжёлый подбородок нэнэй.

Ой да ночь тёмна, ай, душой чёрна… В печь забросили деревяшки, затрещали-запищали. Нэнэюшка всё разглядывала-разглядывала трещинки на угольках. Страшно, может чего не путного скажет:

— Любов, от которой сын у тебя будет! Да, вот тень чья-то кружит у те, неясно…

— Тень? Нэнэюшка, может чё напутала.

— Вишь, как поверх большой трещинки, больно глубока налажилась. Вот, щас треснет! — показывает пальцем на деревяшку, и спрашивает: — Ты от меня ничего не скрываешь, заклинательница моя!

— Нет, ты же знаешь.

— Странно… Знак, просто, что к людям тебе надо сглаз до глаз. А с твоим вроде всё хорошо. Любит по зелёные сопля! ... Эх, давай-ка спать! Завтра колядки-то настоятся.

— Ну, нэнэй!

—А, ну хвать! Жить, а не гадать надо. Ничё не попишешь…

Ой, да ночь тёмна, ай душой чёрна,

Ой не сыщещ свет в паутинке сна,

Девка молода, да ещё глупа,

Всё гадает сон, да не слушет он,

Как страшны леса, за мостом тропа,

Холодна река, лихо-глубока,

Кличет песнею, колдовской своей.

Приходи заря, коль душа томна

Ой, чёрна коса, да душа свётла

Ой, да ночи тёмные, тёмны до утра.

Девка нынче ждёт, покой не найдёт

Жани поскорей ласковый рассвет

А то ночь тёмна, да душой чёрна…

Ночи то бессонные тёмны до утра.

Что такое колядки? Колядки, это когда соседи частушками-на-спех выманивают на общий двор, приумножив клич «райских птиц»; это когда накручивают-заверчивают песенные игрища, дяденька устраивает конные скачки; это когда молодые любовно паясничают, падая в снежные сугробы вдоль широкой улицы, это когда низкоголосые гамонухи запевают старостишья; это когда в перетопленных жарких избах пляшут под рожочки, а накатившие «басовые соловьи» сотрясают оконные стёкла, расписанные морозным духом. В полунощницу топятся бани, все намываются, ныряют в прорубь, очищаясь от собственной нечистой силы, а стайки незамужних суеверных девок гадают на шелухе от сосновых шишек, а их ритуальщину нарушают распаренные женихи, плюющие трижды на ересь — зазывают подружек на свиданьице при свете невинной луны.

В краях здешних только одно на роду прописано: землю, хозяйство возделывать, песни напевать ежечасно, молитвами покой лесов и духов охранять, да любови сполна отдаваться — другой жизни впрок не надо, хоть травой всё сорняшной прорасти. Люби, молись Господу Богу, да живи и возрадуйся рами земными….

Привольно, сурово, а душеньке теплым-теплом — нипочём морозы. Ой, вы морозы, морозы! Горячите хлеще солнца! До бесконечности готов ты кружиться вблизи таёжной опушки. Магия платка расправляется на хилом ветру. Коса трепанётся, на мягких мочках ушей звенят самодельные серёжки, монеточки обережные, подвесные на плетенном обруче. А снежное платье с крестной вышивкой из тонкого алого бисера оборачивает в горькую красную рябину, что страстно околдовывает, словно гроздья ягодок растапливают на ветвях ледяные шапочки.

Эдвард, ох…Смотрит, ай, как смотрит! Любо дорого глядеть. Глазоньки-то пылают! Околдован, ей богу! Одурманили его запах сена, лошадиной гривы, рябины в ледяной корочке, эфирное маслице из еловых шишек, и трескучий апрельский морозушка запоздалой весны…

Дверь чуть не сошла с петель. Главное чтобы Эдвард не приближался к Учителю. И нечего сказать в оправдание.

Эдвард собрал букет. Какой запах мая стоит, аж слёзы катятся кипятком…Так хочется прижаться к нему, как тогда, в преддверии дождливого июня. То соитие под тенистыми ясенями и влажными по утру папоротниками, оно незабываемо, казалось что мы превратились в нечто единое, неразлучное. Горло держит зной на душе. Что это — душный воздух или солнечный удар? Почему сейчас это перед глазами вертится?! Прочь! Боже, боже…! Всё, нет больше сил! Устала врать!

Эдвард и не знает как подступиться, чем утешить. Подойти? Ой, не знаю…

Ой ты тёмная ночь…

Его настольная лампа… Сколько ей? Лет сорок наверное, он вроде говорил. Ох, как длинные пальцы скользят по волосам, словно гребневые руки матушки их расчесывают, как раньше — приобнимет, напивает, думает что её непоседливая донюшка спит… Грудь у него гладкая, нежная… Прижмёшься ушком крепче и тревога уходит. Сердце так медленно бьётся. Ах, о чём ещё молодая женщина может мечтать, когда рядом любимый смотрит таким ласково-задумчивым взглядом? Спеть колыбельную хочется…

— Что поёшь? — спрашивает Эдвард.

— Матушка и нэнэй мне пели эту колыбельную.

— Кстати, давно хотел спросить про твой платок.

Только сейчас решил спросить? И вправду, он должен знать.

— Он служит оберегом и передается по наследству. Если у нас будет когда-нибудь сын, то он должен будет отдать его своей возлюбленной.

— А почему оберег?

— Семейное поверье такое…Узы предков оберегают. Ты же знаешь, мы сильно суеверны. Иногда я путаюсь во всех этих правилах.

Шея — она такая привлекательная. Введёшься как сорока на сияющие камешки! Хочется её целовать хоть губами, хоть руками.

— А ты хочешь детей?

Неожиданный вопрос. Да, год как женаты… Может быть не узнает?

— Ну, конечно! Нэнэй сказала, что я подарю тебе сына.

— Неужели!? А как же ты? Олфрай…?

— Ты же знаешь: я ничего не потеряю! С тобой я свободна!

— Ты великолепна!

Эдвард приподнялся и вновь укрыл пеленой безмятежности. Как только его верхняя шёлковая губа лосниться к лицу, невольно плавишься как свеча от жара. Рядом с ним не думаешь о том: лишь бы закрыть на чуток глаза и не видеть ужасные сны — смелее становишься, ярче пламени надежды… Да, он тот самый… Таких мало, а может быть таких и нет…Он всегда готов уступить, почти во всём. В нём нет жажды борьбы, греховной тяги…Вот его сила, вот то что безумно влечёт.

Это последний раз. Истину чувствуешь в его взгляде. Спит… Пускай спит — боль от клинка страха не должна пронзить его покой. Прости, прости, если сможешь, любимый.

Тьма. Пламя догорающей свечи защищает иконостас от тотального поглощения. Молодая дева держит на руках младенца с надеждой выйти по пути небесного призыва.

— Прости, меня, Пресвятая Мати, Богородица заступница… Тяжкий грех совершаю…

Аурейлиа перекрестилась. Её пробирала дрожь. Она тряслась, пальцы в замке не размыкались — слились душевным опустошением.

— Нет мне оправдания. Я сотворяю немыслимое, Мать наше покровительнице.

Слёзы катятся градом, не унять их горечь, не унять эту прочную готовность преподнестись жертвой у против воли Небес, Господа Нашего, Матери-заступницы нашей…

— Бесстыжая….

Боюсь, каюсь, что боюсь прогневить умиротворение даже самой Богородицы.

— От души отрекаюсь. Мать-покровительница, сохрани их, обереги. Ибо страшный грех на мне. Отрекаюсь…Прошу направь меня… Ради всех…

Пальцы едва удерживают отцовские чётки с поцелованным крестом. Взор утраты направлен на символ распятия души, ожидающая часа воскрешения.

— …И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…

Молитвы закончились. Нет сил выносить истязаний. Сотни свечей вновь загорелись в захудалой часовенке — память усопших услышала вечный зов грешных молебен.

— Ничего не уходит бесследно, ничего. Я верю, упокой его невинную душу…—

Сидя на крыльце, голова обреченно поникает на гранитную руку.

— Ты не передумала? — вышел из тени Льёван. — Обратного пути не будет.

— А разве мне что-то оставили?

Льёван вздыхает.

— Льёван, обещай! Обещай! — Пусть поклянётся, перед мной, перед Богом… Пусть. — Обещай, что будешь оберегать их. Проследи, чтобы ни один из них не попал в его капкан.

— Я обещаю… — Он решил утешить. Напрасно: ничего не помогает. Господи… Прости эти проклятые стенания… — Мы найдём способ его остановить.

— Будь он проклят! Господи, прости! Не могу, не могу…. Льёван!

— К сожалению, он и так проклят…

—Он должен заплатить за всё! За всё, что творит....

— Заплатит. Но ты должна…

—Льёван, я хочу их увидеть… В последний раз.

— Тогда, у нас мало времени.

Эдвард рвано спит. Горячий поцелуй.

— Я никого так не любила как тебя, Эдвард. Будь счастлив…

— Люда?! — ручей пота пробуждает Эдварда. — Люда это ты?!

Снова…Он выбегает во двор. Никого. Целых семь лет…

Прошло десять лет. Лиззи, милая Лиззи…

Тоска выжила жизненные соки. Перед глазами одна и таже картина: поле с прогнившим урожаем. Если бы не мать, нэнэй, Фёдор Ивановича давно и его семья — свёл счеты с жизнью. И понапрасну….

— Дитя… Дитя… — задыхалась нэнэй перед смертью.

Лучи в светлице не внушали душе облегчения — лоб Фёдора Ивановича гвоздём выбился о пороговую стенку горницы. Пять лет как исчезла племянница, и вот теперь нэнэй — совсем обезумела, свихнулась. Жалко её… Лихо докучала, да не попрекнёшь за непосильную любовь и горе.

На постели подле нэнэй лежала деревянная шкатулка. Она из последних сил пододвинула её, вручая на хранение.

— Твоё…

Зачем?! Это вечное напоминание о Люде. Отказаться нельзя. Замкнутый круг.

— Демоны кругом сотканы прегрешениями нашими… Слепцы мы… — прохрипела она, и скончалась.

Нэнэй похоронили согласно обычаю — земная часть её души возродилась в ели, а через год ту убила молния — в день, когда отца за горло схватил сердечный приступ. Каждый день мать ходила общаться с зелёным болезненным абрикосом, жаловалось ему. Все беды из-за Людмилы: она с первых дней её недолюбливала, мирилась и ведьмой считала за глаза.

Поиски Людмилы не привнесли никакой ясности. Исчезла…Жить почти не на что, долги копятся… Для неё обо всем на свете позабыл. Она же оставила. Может быть начать всё с начала? Может быть Льёван прав? Олдридж-ай обещала оказать поддержку. Надо вернуться…Преподавание — последняя надежда….

На церемонии непривычно сидеть за профессорским столом. Ещё эта девушка — она так смотрит непривычно. Вроде её зовут Элизабет Коллинз, она будет преподавать Метаморфозы. Улыбается застенчиво, боиться заговорить. Да кому интересен старый, безнадежно разваленный и травмированный «валенок»?! Как-то невежливо смотреть в глаза и не говорить. Что подумает?

— Знаешь, что помогло мне вернуться к прежней жизни и посмотреть тебе в глаза?

Прошло два года. Элизабет и Льёван. Ревность берёт, а признаться боязно! Неужели вновь любовь?!

— На что ты намекаешь?

— Любовь… — Льёван словно умел читать чужие мысли.

— Как ты можешь быть уверен, что она что-то испы