Тропа Истины

Ойхо тихо выдохнул сквозь сжатые зубы и повернул голову к другой руке. Его культя, чувствительный, изуродованный обрубок, всегда скрытый под кожей и ремнями протеза, тоже была пригвождена. Гвоздь вошёл не в ладонь, которой не было, а выше, в самое основание, в запястье, пройдя насквозь и глубоко вбившись в камень. Боль от культи была особенной, знакомой до тошноты, но теперь умноженная в тысячу раз, доведённая до абсолютного, невыносимого предела.

Он был распят. Обнажён по пояс, его тело напряжено и приковано к массивному каменному блоку в центре этого адского святилища. Его протез, уродливый рог, был снят и брошен где-то в темноте, на него падал отсвет факелов, и он лежал, как отрезанная, бесполезная конечность какого-то насекомого.

– Ойхо!

Крик был сорванным, исступлённым, полным такого ужаса, что боль на мгновение отступила перед ним. Он повернул голову, скрипя позвонками, обруч, приковывающий шею, поранил кожу.

Рядом, в нескольких шагах, стояла клетка. Металлическая, из толстых, грубых прутьев. В ней металась Аглая. Она билась о металл, её пальцы были в крови, лицо исцарапано, один глаз заплыл от синяка. Одежда была порвана, волосы растрёпаны.

– Ойхо! Ойхо, очнись! Пожалуйста! – она кричала, и её голос срывался на визг, отчаянный и безнадёжный.

Он хотел что-то крикнуть ей. Сказать, чтобы она замолчала, берегла силы. Но из его горла вырвался лишь хриплый, кровавый пузырь.

В этот момент тяжёлая дверь в конце зала со скрежетом отворилась. В проёме возникли две фигуры.

Староста. Его лицо больше не выражало гостеприимства. Оно было холодным и сосредоточенным. Его глаза бесстрастно скользнули по распятому телу Ойхо, как бы оценивая товар.

И второй. Высокий, тощий, с лицом, изъеденным оспинами и глубокими морщинами. Его длинные седые волосы были спутаны и украшены костяными оберегами, которые глухо позванивали при каждом движении. Глаза горели фанатичным безумием. В длинных, костлявых пальцах он держал нож.

Клинок длиной в предплечье, выточенный из цельного куска обсидиана. Идеально чёрный, матовый, поглощающий свет, и только острие его сейчас раскалилось докрасна, как будто его только что вынули из самого сердца вулкана. От него исходил волнами жар, искажая воздух вокруг.

Староста остановился у алтаря, его взгляд встретился с взглядом Ойхо. В нём не было ни ненависти, ни злобы. Лишь холодное любопытство.

– Почему? – сумел просипеть Ойхо, выплёвывая кровь.

Староста чуть склонил голову.

– Ничего личного, охотник, – его голос был спокоен. – Процесс требует определённых… компонентов. Ты должен подойти.

– Гарт, – обратился к нему шаман, и его голос прозвучал гулко. – Время пришло. Помоги мне начать.

Гарт. Так вот кто этот «старый Гарт», которого он так наивно искал. Не наёмный работодатель. А палач.

Шаман подошёл к небольшому каменному жертвеннику, стоявшему у изголовья алтаря. На нём лежал странный предмет – не то шлем, не то маска, выкованная из тёмного, почти чёрного металла, покрытая сложными, пульсирующими слабым светом рунами. Шаман воздел руки к потолку, его голос зазвучал нараспев, на непонятном, гортанном языке, полном шипящих и щёлкающих звуков.

Руны на маске вспыхнули ярче. Воздух в капище задрожал. Откуда-то из глубины камня послышался низкий, нарастающий гул, будто просыпалось нечто огромное и древнее.

– Великое очищение начинается! – прокричал шаман, и его голос заглушил гул, ударив в стены и вернувшись множеством эхо. – Твоя плоть откроет врата! Твоя кровь напоит землю для пришествия Нового Бога! Твоя смерть станет началом новой жизни! Жизни без скверны, без боли, без страха!

Он повернулся к алтарю. Его безумные глаза упёрлись в грудь Ойхо. Раскалённое докрасна обсидиановое лезвие замерло в воздухе.

– Начинаем с сердца, – прошептал он почти ласково. – Центра жизни. Источника силы.

Ойхо увидел, как клинок начинает опускаться. Медленным, неумолимым движением. Он видел каждый миллиметр его пути. Чувствовал испепеляющий жар, исходящий от раскалённого камня.

– Нет! – закричала Аглая, с новой силой вцепившись прутья клетки. – Нет! Перестаньте!

Крики девочки тонули в нарастающем гуле и безумном бормотании шамана. Острие коснулось кожи его груди.

Ойхо зажмурился, стиснул зубы, готовясь к удару. Его разум метнулся в поисках выхода, к чёрным нитям внутри него, к ярости, к чему угодно… Но ничего не произошло. Ничего, кроме боли.

Раздалось шипение. Как от прижатого к раскалённой посудине мяса. Запах палёной плоти ударил в ноздри, сладковатый и отвратительный. Боль была запредельной. Яркой, белой, абсолютной. Она сожгла все мысли, все чувства, всё его существо. Казалось, выжигают саму его душу.

Его тело, прикованное к камню, затряслось в судороге. Из горла вырвался хрип, в котором не было ничего человеческого. Сознание не выдержало. Оно, как перегруженный мост, рухнуло под этой невыносимой тяжестью.

Тьма. Безмолвная, беспросветная, полная.