Тропа Истины

Он не видел стрелков. Не видел лиц. Только смерть, свистящую в неподвижном, молчаливом лесу.

***

Время расслоилось, стало тонким и хрупким. Ойхо, вдавив Аглаю в гнилую колоду валежника, уже не думал. Сухие ветки впились в кожу, но это была ничтожная плата за укрытие.

Его сознание отключилось, уступив место телу, натренированному годами. Мир сузился до тактильных ощущений: шершавая кора под ладонью, липкая влага мха, и всепоглощающая, раскаленная пульсация в культе. Боль была якорем.

Он выглянул из-за укрытия на долю секунды – ровно настолько, чтобы засечь мелькнувшее движение между стволами сосен в тридцати шагах. Там. Двое. Его мозг, заточенный годами охоты, работал на износ, вычислял углы, траектории, возможные укрытия. Трое. Слева, с возвышения. Ещё двое – прямо, в кустах у ручья.

– Сиди тут. Не высовывайся, – его голос прозвучал хрипло. Он не ждал ответа от Аглаи.

Ойхо рванулся вперёд не по прямой, а зигзагом, пригнувшись, используя каждую кочку, каждый пень, каждый ствол как временное укрытие. Стрела вонзилась в землю точно в то место, где его пятка оторвалась от грунта. Другая просвистела у самого уха, оставив после себя горячий след на щеке.

Он не видел Рамиса. Он слышал его. Вернее, слышал тишину, которая возникала на пути отшельника. Свист стрелы – и резкий, сухой звук, словно ломали сухую палку. Чей-то короткий, захлёбывающийся выдох. Приглушённый стук тела о мягкую хвойную подстилку. Рамис не сражался. Он растворялся в лесу, как туман, и возникал внезапно.

Нападающий, прятавшийся за сосной слева, внезапно ахнул и рухнул лицом в мох. Ни раны, ни крови. Просто упал, как подкошенный. Второй, на дереве, издал странный, булькающий звук и свалился с ветки, с глухим стуком ударившись о землю. Его шея была вывернута под невозможным углом, но как – Ойхо не видел. Рамис даже не подошёл к нему близко.

Ярость, знакомая и горячая, поднялась в Ойхо. Он не был марионеткой, танцующей под дудку этого гриссового колдуна. Он был воином Ардари. Он должен был действовать. Выбрав момент между залпами, Ойхо рванул спиннер и метнул его в кусты у ручья. Раздался короткий, обрывающийся вопль. Один стрелок умолк.

Ойхо перекатился. Боль в культе взвыла пронзительным звоном, но он загнал её глубоко внутрь, превратив в топливо для ярости. Он видел движение – фигура в плаще мелькнула между деревьями. Ойхо рванулся вперёд. Его протез рассек воздух, найдя мягкое сопротивление. Костный хруст, тёплые брызги на лицо. Ещё один.

Он тяжело дышал, прислонившись к дереву, пытаясь сориентироваться. Свист стрел почти прекратился. Лес снова замирал, прислушиваясь к результатам бойни.

И в этот момент он его увидел. Из-за широкого ствола в пятидесяти шагах, почти невидимый в пятнистой тени, стоял лучник. Тетива его длинного лука была натянута до уха. Но он целился не в Ойхо и не в Рамиса.

Острый наконечник был неподвижно направлен туда, где за буреломом, прижавшись к дереву, сидела Аглая. Её глаза были закрыты, она что-то шептала, обхватив руками собственные колени.

Мысли не было. Был только инстинкт, древний и неумолимый. Ойхо оттолкнулся от дерева с такой силой, что куски коры полетели в стороны.

– Аглая! – его крик сорвался с губ хриплым, чужим звуком.

Он увидел, как пальцы лучника разжимаются. Увидел, как тетива, блеснув, устремляется вперёд.

И тогда он прыгнул. Вложив себя всего в последнее, отчаянное усилие заслонить её собой. Это был не акт героизма. Это было отрицание. Отрицание самой возможности ещё одной смерти на его глазах. Ещё одного ребёнка.

Глухой, влажный удар в бок был похож на удар кувалдой. Воздух вырвался из лёгких со свистом. Мир на мгновение погас, заполнившись белой, обжигающей болью. Что-то хрустнуло, сквозь кожу и мышцы прошла тупая, разрывающая волна. Его отбросило назад, он грузно шлёпнулся в грязь.

Звон в ушах. Вкус металла на языке. Он лежал на спине, и из него торчала стрела. Деревянное древко, украшенное грубой резьбой, уходило в его тело чуть ниже рёбер. Где-то далеко, словно из-под толщи воды, донёсся испуганный вскрик Аглаи.

«Встать, – приказал себе Ойхо. – Встать, или она умрёт».

В нем включилось что-то другое. Дремучее, звериное. Внутренняя тьма снова смеялась, но его больше не трогал ее смех. С хриплым рыком, больше похожим на звук из горла раненого тьерна, чем на человеческий голос, Ойхо вскочил на ноги. Рука сама потянулась к торчащему из его бока древку. Он не выдернул его. Он с силой, с мокрым, отвратительным хрустом, продавил стрелу насквозь, ломая наконечник и выпихивая его наружу с другой стороны. Обоюдоострая боевая головка, вся в зазубринах, вышла под лопаткой, обливаясь кровью.

Боль была запредельной. Ослепляющей. Он чувствовал ее где-то на периферии сознания, как далёкий гром. Всё его существо было заполнено одной мыслью – уничтожить.

Его взгляд нашел лучника. Тот стоял в ступоре, не веря своим глазам, судорожно пытаясь наложить новую стрелу. Ойхо был быстрее. Он уже мчался на него, не чуя под собой ног, с торчащим из тела обломком стрелы. Молодой лучник закричал, высоко и по-женски тонко, пытаясь отползти. Он не помнил, как занес протез для удара. Помнил только короткий взмах и тупой удар по черепу. Ещё один. И ещё. Пока то, что было лицом, не превратилось в кровавое месиво.

Он обернулся, готовый к следующей атаке. Но бойня закончилась. На земле лежало шестеро нападавших. Пятеро – мёртвые. Все в похожей, потрёпанной одежде, с самодельным оружием. Вольные охотники. Шестой – живой. Рамис стоял над ним на коленях. Руки и ноги нападавшего были вывернуты под неестественными, отвратительными углами. Он не кричал. Он тихо стонал, и в его глазах, полных животного ужаса, не было ни капли понимания.

Ойхо, всё ещё тяжело дыша, подошёл ближе. Он смотрел на Рамиса, на его спокойное, невозмутимое лицо, на чистые руки. Ни крови, ни грязи.

Он машинально положил ладонь на то место, где в него вошла стрела. Его пальцы нащупали разорванную ткань, липкую от крови. Но под тканью… не было раны. Не было воронки, куда уходил бы палец. Было лишь странное, онемевшее уплотнение, и лёгкое, почти щекотливое покалывание, будто под кожей копошился рой муравьёв. Он медленно поднял руку, оторвал окровавленную ткань рубахи. Там, где должен был зиять рваный, кровавый кратер, кожа уже затягивалась. Тонкими, чёрными, шелковистыми нитями, которые двигались, словно живые, стягивая края плоти. Они пульсировали слабым, зловещим блеском.

Он почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. Он был ранен. Он должен был быть ранен. Он чувствовал удар, боль, хруст… но плоть была цела. Только протез, сместившийся от резких движений, жалобно скрипел, напоминая, что хоть какая-то боль в этом мире ещё была реальной.

Ойхо поднял глаза на Рамиса. В глазах отшельника он не увидел ни удивления, ни отвращения. Лишь ту самую, бездонную, древнюю тоску.

***

Тишина, наступившая после бойни, была гуще и тяжелее прежней. Её нарушали лишь три звука: тяжёлое, хриплое дыхание Ойхо, тихий, прерывистый стон пленного и навязчивый, едва слышный шелест – будто кто-то перебирал шёлк. Этот звук исходил от раны Ойхо. От тех самых чёрных нитей, что продолжали свою неспешную, жуткую работу.

Ойхо не сводил глаз с Рамиса. Он ждал объяснений, оправданий, хоть чего-то. Но отшельник лишь смотрел на искалеченного охотника с тем же ледяным, отстранённым любопытством, с каким шаман смотрит на редкий экземпляр насекомого.

– Кто ты? – наконец выдохнул Ойхо. Его голос звучал чужим, сорванным.

Рамис медленно перевёл на него взгляд. В его глазах не было ни капли понимания. Будто вопрос был не на его языке.

– Спроси его, – сухо указал он подбородком на пленного. – У нас мало времени. Они редко задерживаются в этом состоянии надолго.

Ойхо сгрёб в пригоршне мокрый мох и с силой протёр лицо, сдирая запекшуюся кровь. Боль в культе, острая и ясная, была единственным, что напоминало ему, что он ещё жив. Что всё это – не сон. Он пнул ногой труп одного из нападавших, переворачивая его на спину. Обычное лицо. Обветренное, жёсткое. Одежда – потрёпанная, самодельная. Вольный охотник. Наёмный убийца с большой дороги.

Он подошёл к живому. Молод. Двадцати зим. Лицо, бледное от боли и шока, испачкано землёй и слезами. Глаза, дикие, выпученные, бегали от Ойхо к Рамису и обратно, не в силах остановиться.

Ойхо присел на корточки перед ним. Запах страха, пота и развороченного тела ударил в нос.

– Кто вас нанял? – его голос прозвучал низко, без эмоций, как удар тупым ножом.

Парень затряс головой, сжав зубы, чтобы не закричать.

– Говори, щенок, – Ойхо придвинулся ближе. – Или я начну ломать то, что ещё цело.

– Никто… – выдохнул нападавший, и из его рта брызнула слюна с розоватой пеной. – Никто не нанимал…

– Врать плохо, – Ойхо положил свою единственную ладонь на сломанную голень парня и слегка надавил.

Тот взвыл. Звук, высокий и разбитый, ненадолго разорвал тишину леса.

– Заказ! – закричал он, захлёбываясь. – Был заказ! На троих! Мужчину, девочку и… и его! – он кивнул в сторону Рамиса, и в его глазах вспыхнул первобытный ужас. – Троих заражённых! Уничтожить! Очистить землю!

– Кто дал заказ? – не ослабляя хватки, спросил Ойхо.

– Не знаю! Клянусь! Клянусь болотами предков, не знаю! Заказ пришёл через старого Гарта… Он дал задание, половину платы сразу… Остальное – за головами…

– Сколько таких отрядов? Кто ещё идёт по нашему следу?

– Не знаю! – парень замотал головой, и слёзы брызнули из его глаз. – Много… Говорили, много охотников взяли заказ… Говорили, по пятам за вами идёт сама Смерть, и нужно только указать ей дорогу! На вас объявлена охота! По всем землям!

Ойхо почувствовал, как по спине ползет холод. Они были не просто мишенью. Они были дичью, на которую объявили всеобщую облаву.

– Почему? – просипел он. – За что? Что мы вам сделали?

Молодой охотник перестал вырываться. Он уставился на Ойхо, и в его взгляде вдруг появилось нечто большее, чем боль и страх. Брезгливость. Ненависть.

– Вы… вы же мёртвые, – прошептал он, и его голос внезапно стал твёрдым, почти уверенным. – Вы все трое… вы давно мертвы. Я видел… Видел, как он… – он кивнул на Рамиса, – …двигается. Как тень его… живая. А ты… – его глаза упёрлись в бок Ойхо, в то место, где под тканью пульсировали чёрные нити. – Тебя стрела насквозь прошла… а ты встал. Мёртвые ходят среди нас. И их нужно остановить. Мы… мы делаем богоугодное дело… Боги укажут путь… – парень закашлялся, из его горла вырвался клок чёрной, вязкой слизи. Он с ужасом посмотрел на неё.

– Какие боги? – в голосе Рамиса впервые появилась едва уловимая нотка напряжения.

Пленный охотник затряс головой, его глаза полезли на лоб. Он начал задыхаться.

– Не знаю… Они… они не смотрят на нас… они смотрят… – его слова оборвались. Тело пленного выгнулось в немой судороге. Изо рта хлынула чёрная пена, густая, как смола. Она пузырилась, заполняя собой рот, нос, глаза. Он бился в конвульсиях, издавая булькающие, хрипящие звуки. Пена темнела на глазах, становясь абсолютно чёрной, и от неё исходил уже знакомый запах горького миндаля и гниющего мяса.

Ойхо отшатнулся, глядя на агонию. Рамис не двинулся с места. Он наблюдал с холодным интересом.

Судороги стихли так же внезапно, как и начались. Тело обмякло. На полулежащем трупе, в луже чёрной слизи, не было ни намёка на лицо – только маска из застывшей, пузырящейся смолы. Молчание вернулось, теперь отягощённое новым, свежим ужасом.

– Надо сравнить… – чуть слышно пробормотал Рамис, доставая из сумки очередную прозрачную емкость, на которую сгреб небольшое количество черной пены с лица покойного.

– Что… что это было? – Ойхо с трудом выдавил из себя.

– Гарантия молчания, – равнодушно ответил Рамис. – Теперь ты видишь? Это не простые наёмники. Нам нельзя останавливаться. И надо чаще смотреть по сторонам. Там, – он мотнул головой в сторону тел, – ответов нет. Только смерть.

Ойхо ничего не ответил. Он смотрел на чёрную пену, медленно впитывающуюся в землю, на свой почти заживший бок. Похожая субстанция. Он поднял голову и встретился взглядом с Рамисом. В глазах отшельника по-прежнему была лишь та же бесконечная тоска.

И тогда Ойхо подумал, что, возможно, пленный охотник был прав. Возможно, они и правда уже были мертвы. И просто ещё не легли в землю.

***

Они шли молча. Каждый хруст ветки под ногой, каждый прерывистый вздох Аглаи отдавался в ушах оглушительным грохотом. Ойхо шёл, уставившись в спину Рамиса, и чувствовал, как чёрные нити под его рубахой продолжают свою неторопливую, мерзкую работу. Зуд сменился лёгким, постоянным жжением, будто под кожей тлели угольки. Он заражён. И самое ужасное, что он почти смирился с этим.

Лес постепенно менялся, становился светлее, но это не приносило облегчения.

Первым заметил Рамис. Он остановился, чуть склонив голову. Впереди, на небольшой поляне, лежал огромный убитый орон. Брюхо аккуратно вспорото, внутренности извлечены и разложены по кругу в сложном, геометрическом узоре, напоминающем спираль с ответвлениями. Кишки намотаны на ветки ближайших кустов, словно праздничные ленты. Тушу обескровили настолько тщательно, что шерсть казалась неестественно чистой.

– Не для еды, – безразлично констатировал Рамис.

Дневное светило еще не сместилось к закату, как они наткнулись на ещё одно такое же послание. На этот раз разобранная туша кабана. Рёбра аккуратно отделены и сложены в подобие пирамиды. Череп отсутствовал.

А после ещё один орон. И ещё. Мелкие зверьки, лиса, и, наконец, тьерн.

Взрослая самка, могучий хищник, которая ещё недавно была грозой этих лесов, лежала на спине. Её лапы раскинуты в стороны и прибиты к земли острыми кольями, будто её распяли. Жёлтые, остекленевшие глаза смотрели в небо. Пасть была распорота в безмолвном рыке. Внутренности также извлечены и разложены – на этот раз в виде сложной, геометрической фигуры. От тьерна исходил сладковатый, знакомый запах разложения.

Они шли дальше. Пока Рамис не поднял руку, указывая на небольшой ручей.

– Привал. Нужно воду набрать.

Аглая стояла неподалёку, глядя на воду, но не видя её. Перед глазами у неё стояли распятый тьерн, чёрная пена, вытекающая изо рта охотника, и стрела, пробившая грудь Ойхо.

– Рамис, – её голос прозвучал тихо, сорвано. – Я… я могу это контролировать? Эти видения? Или они всегда будут приходить так?

Рамис, наполнявший бурдюк, не сразу ответил. Его взгляд скользнул по деревьям, по небу, будто ища ответа в самом воздухе.

– Река не подчиняется воде, дитя, – сказал он, переводя взгляд на девочку. – Она просто течёт. Иногда разливается, сметая всё на своём пути. Иногда пересыхает. Но можно научиться строить плотины. Можно попытаться направить поток. Сила в тебе. Вопрос лишь в том, кто кем в итоге управляет.

– Научи меня, – попросила Аглая. В её глазах горела отчаянная надежда.

– Сейчас. Попробуй. Сядь. Закрой глаза. Дыши. Не пытайся увидеть что-то конкретное. Просто… открой дверь. Но будь готовой тут же захлопнуть её.

Аглая послушно села на землю, скрестив ноги. Она закрыла глаза, стараясь дышать глубоко и ровно. Она пыталась представить эту дверь. Тяжёлую, тёмную, из потрескавшегося дерева. Она пыталась толкнуть её…

Но за дверью была лишь пустота. Тёмная, густая, безмолвная. Ни образов, ни голосов. Только нарастающее давление в висках, тупая, сверлящая боль, подступающая к переносице. Она стиснула зубы, пытаясь прорваться сквозь эту пустоту, заставить что-то произойти.

Боль ударила с новой силой, белым горячим гвоздём вбиваясь в лоб. Она ахнула и открыла глаза. Мир поплыл перед ней, залитый слезами боли и разочарования.

– Ничего… – выдохнула она, чувствуя, как по щекам катятся предательские слёзы. – У меня не получается. Я не могу.

– Значит, не время, – Рамис пожал плечами, как если бы речь шла о неудачной попытке разжечь костёр.

Ойхо лишь хмыкнул. Это прозвучало грубо и бесчувственно. Аглая фыркнула, смахивая слёзы, и резко встала.

– Я… я сейчас, – бросила она и быстрыми шагами направилась вглубь леса, подальше от этих двоих – от одного, с его каменным безразличием, и от другого, с его чёрными, шевелящимися шрамами.

Ей нужно побыть одной.

Она шла, не разбирая дороги, пиная ногой опавшие шишки. Ей хотелось кричать, рвать на себе волосы, сделать что-то, что вырвало бы изнутри эту черноту, это чувство абсолютного, всепоглощающего одиночества.

Звуки ручья давно остались позади. И тут её нос уловил знакомый, тошнотворно-сладкий запах. Запах смерти и ритуала. Сердце её упало. Ещё одна зверски убитая тварь.

Взгляд Аглаи упал на кусты у подножия старой ели. Там лежала огромная, величественная даже в смерти самка тьерна. Её густой, дымчато-черный мех был забрызган кровью, горло перерезано. Внутренности тоже были извлечены и разложены в тот же жуткий, спиралевидный узор.

Она уже хотела повернуть назад, но услышала тихий, жалобный писк. Такой слабый, что его можно было принять за скрип ветки. Аглая замерла. Писк повторился. Она осторожно подошла ближе.

Рядом с огромным телом, в гнезде из папоротника, копошился слепой комочек меха. Крошечный, размером с ладонь, покрытый редким, слипшимся мехом, через который проступала розовая кожа. Он тыкался слепой мордочкой в холодный бок матери, пытаясь найти сосок, и тихо, жалобно попискивал. Его крошечное тельце вздрагивало от холода и голода.

Аглая замерла, глядя на него. В её груди что-то сжалось – острое, щемящее. Это пищащее, слепое существо было так же одиноко и беззащитно, как она. Его тоже оставили посреди этого огромного, жестокого мира, бросили умирать в грязи и крови. Оно никому не было нужно.

Она медленно, чтобы не спугнуть, опустилась на корточки и протянула руку.

– Тш-ш-ш, малыш… – прошептала она. – Всё хорошо…

Котёнок тьерна отпрянул, шипя, выгнув спину. Его крошечные когти выпустились, глаза-бусинки полыхали диким, незнакомым страхом.

– Я не причиню тебе зла, – голос её дрожал. – Я тоже одна. Понимаешь?

Она не знала, что делала. Рука сама потянулась вперёд. Она не думала о том, что это детёныш смертельно опасного хищника. Она видела лишь родственную душу в море тьмы.

Котёнок перестал шипеть. Он настороженно потянулся носом к её дрожащим пальцам, обнюхал их. И тихо, жалобно пискнул.

В этот момент позади неё раздался тяжёлый шаг. Аглая резко обернулась.

Ойхо стоял в двух шагах, его лицо было искажено гримасой, которую она никогда раньше не видела. Это была смесь ярости, боли и… животного, первобытного страха. Его взгляд был прикован к котёнку.

– Прочь, – его голос прозвучал низко, хрипло, почти как рык. – Прочь от него.

Его рука потянулась к скиннеру за поясом. Движение было отработанным, автоматическим. В памяти всплыл нечёткий, залитый кровью и болью образ. Его сестра, Лиана. Её разорванное тело. И над ним – огромная, чёрная тень с желтыми глазами. Тьерн. Всегда тьерн.

Аглая, не раздумывая, бросилась вперёд и накрыла котёнка собой. Она прижалась к нему спиной, готовая принять удар.

– Нет! – вскрикнула Аглая, закрывая котёнка собой. Её глаза, полные слёз, были широко раскрыты от ужаса. – Нет, Ойхо, пожалуйста! Не надо! Он же один… он маленький… он никому не сделает зла! Он как я…

Ойхо замер. Его пальцы сжали рукоять так, что кости побелели. Он смотрел на неё – на эту девочку с большими, полными слёз глазами, защищающую детёныша чудовища. В его душе боролись ненависть, боль и что-то похожее на понимание.

Он ненавидел тьернов. Он ненавидел этот мир, порождающий таких тварей. Но он видел в её глазах то же самое одиночество, что съедало его самого изнутри.

Его собственная боль в культе, тупая и неумолимая, вдруг отозвалась эхом в его душе. Он с силой выдохнул, и его рука медленно опустилась.

– Гриссова дрянь, – прошипел он сквозь зубы, с ненавистью глядя на котёнка. – Тащи свою зверюшку. Но если он оскалится хоть раз… если я услышу хоть намёк на рык… – он не договорил, лишь показал ей лезвие скиннера. – Я ему голову откручу и засуну в твой ужин. Понятно?

Аглая кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она прижала котёнка к себе ещё крепче. Тот жалобно запищал, но не пытался вырваться. Он просто дрожал, чувствуя биение её сердца.

Она понимала, что Ойхо просто отступил. Но для неё это была целая победа. Маленькая, хрупкая, но победа. И впервые за последние месяцы в её душе, рядом с леденящим страхом, затеплился крошечный, слабый огонёк. Огонёк странной, необъяснимой надежды.