Осколки историй. Акт первый: Городок под куполом

Решающий голос

По крышам Крыгорода Аш мог пройти почти с закрытыми глазами. Сегодня это не помогало: он всё равно опаздывал.

Он перелетел через щель между двумя домами, приземлился на лист ржавого железа и едва не уехал вместе с ним вниз. Под ногой скрежетнул металл. Аш взмахнул руками, поймал равновесие и побежал дальше.

Крыши здесь лепились одна к другой: доски, фанера, старые двери, пластины жести – всё, что когда-то затащили под Купол и что ещё не успело сгнить. Для тех, кто знал маршрут, они складывались в дорогу. Аш знал.

Он помнил, какая доска прогибалась, но держала, какой дымоход обжигал ладони даже ранним утром и где между домами натянута верёвка с бельём. Знал, кто только ругался вслед, а кто мог запустить сапогом. Обычно Аш успевал пригнуться, помахать хозяйке белья и проверить, не появилась ли за ночь новая дорожка. Сегодня Крыгород просыпался под ним слишком медленно. Внизу стучали ставни, звякали вёдра, перекликались первые торговцы, а над городом едва заметно голубел Купол. Всё было на месте – и всё мешало ему успеть.

Сегодня эта дорога вела к Шахте.

Первый спуск. Его первый настоящий рабочий день.

— Аш! — рявкнули снизу. — Опять по моей крыше скачешь, мелкий пакостник?

Черноус выскочил из дверей, придерживая одной рукой штаны, а другой грозя кулаком. Его усы торчали в стороны, как две щётки для сапог.

— Доброе утро! — крикнул Аш, не сбавляя шага.

— Я тебе сейчас устрою доброе! Слезай!

— Не могу! Я в Шахту!

Черноус запнулся о собственный порог.

— Куда?!

Но Аш уже перескочил на соседний дом. Если остановиться и объяснять каждому, до лифта он доберётся к вечеру. Аш давно не считал себя маленьким. Взрослые, разумеется, придерживались другого мнения.

Впереди открылась Крысиная площадь. По краям поднимались ставни ларьков, загорались жаровни, торговцы раскладывали перчатки, масло и еду, а рядом мелом выводили цены в магкамнях.

Дальше по улице тянулась утренняя смена – каски, кирки, согнутые спины. Все двигались к спуску на южной стороне площади.

Аш соскочил с последней крыши, проскользнул между двумя тележками и едва не врезался в Гуню. Торговка уже разложила на решётке крысиные шашлычки. Запах ударил в нос, и Аш невольно сбавил шаг.

— Куда летишь? — Гуня упёрла руки в бока.

— На смену. Вормот берёт меня вниз.

— Этот здоровый оболдуй всё-таки согласился? Рановато тебе в забой.

— Не рановато. Я уже не маленький.

Гуня фыркнула, завернула два шашлычка в чистый лоскут и сунула свёрток ему в руки.

— На первый спуск. С днём рождения.

— Я заплачу после смены.

— После смены зайдёшь и расскажешь, как всё прошло. Этого хватит.

Аш спрятал свёрток за пазуху.

Гуня уже отвернулась к жаровне, словно два шашлычка ничего не значили. Аш знал лучше. В Крыгороде еду не отдавали просто так, особенно перед рабочей сменой. Значит, она не только позволяла ему заплатить рассказом – она рассчитывала, что вечером он вернётся и сможет его рассказать.

— Тогда готовься слушать долго.

К Шахте он побежал уже по земле. Красный щебень скользил под ногами. Шахтёры бранились, когда Аш протискивался между ними, но били мимо и не слишком старались попасть. Он успевал отвечать каждому по имени. Незнакомые каторжники оборачивались ему вслед. Новички всегда так смотрели: сначала на ребёнка, потом на Купол, потом снова на ребёнка, словно пытались понять, какое из двух чудес неправильнее.

У входа в Шахту толпа распадалась на бригады. Люди делили каски, лопаты и тележки; вербовщики с повязками банд ходили между новичками, выискивая рекрутов среди тех, у кого руки были покрепче и поцелее. Аш пригнулся за гружёной тележкой, чтобы никто не задержал его вопросами, и высмотрел нужный лифт.

Подъёмник возвышался над причалом грудой тёмного камня и металла. Шестерни ростом с дом медленно проворачивались за решётками, а по створкам дверей тянулись светящиеся линии и знаки, которых никто в Крыгороде не умел читать. Машина была старше Крыгорода и нынешней Империи; дальше объяснения Умника каждый раз начинали расходиться. Он называл подъёмник артефактом Элу, рассказывал, как энергия магкамней бежит по линиям к механизму, а потом произносил столько незнакомых слов, что Аш терял нить. Главное он запомнил: никто толком не понимал, почему лифт до сих пор работает.

Вблизи машина казалась ещё больше. Один зуб медленно ползущей шестерни был шире Аша в плечах, цепи уходили в камень и возвращались оттуда натянутыми, а при каждом повороте механизма причал вздрагивал под ногами. Рабочие смазывали доступные детали, меняли тросы и забивали новые скобы, но никто не решался разбирать ту часть подъёмника, которая скрывалась за древними решётками. Умник хотел. Вормот запретил. После этого Умник несколько дней ходил вокруг машины с верёвкой, мелом и крайне оскорблённым видом.

Рядом с древней машиной стоял Вормот.

Рядом с такой громадиной любой человек должен был казаться маленьким. Вормот не казался. Он возвышался над шахтёрами, широкий в плечах, лысый, с густой рыжей бородой. Аш не сомневался: вздумай створки закрыться не вовремя, Вормот раздвинул бы их руками и ещё обругал лифт за задержку. Сейчас великан проверял крепления на тележке, но через каждые два узла поглядывал в сторону входа.

Аш подбежал ближе.

— Я здесь! Я успел!

Вормот медленно повернул голову. Сначала посмотрел на Аша. Потом – на створки лифта. Потом опять на Аша.

— Пепельная ты пустая башка. Ещё немного – и поехали бы без тебя.

— Но не поехали же.

— Потому что я ждал.

Аш уставился в пол, пряча улыбку. Вормот ждал его. Именно его.

Вормот ткнул толстым пальцем в стену, где висели каски и вёдра.

— Слушай один раз. Внизу делаешь только то, что скажу. Вперёд не лезешь. От бригады не отходишь. Толкаешь пустые телеги, носишь воду, подаёшь инструмент. Видишь что-то странное – сначала зовёшь меня, потом суёшь туда нос. Перепутаешь порядок – останешься наверху до следующего десятилетия.

— Понял.

— Повтори.

Аш повторил. Даже про нос.

— Теперь бери каску.

Пеструшка – рыжий, веснушчатый и всегда будто готовый рассмеяться – бросил ему самую маленькую каску. Она всё равно съехала на глаза. Ряба был невысоким и рябым – кличка тут не врала. Он подтянулремешок так деловито, словно от этого зависела вся смена.

Гниляка Аш почуял раньше, чем увидел. Тощий старик с морщинистым лицом и остатками тёмных зубов пересчитывал вёдра. Пахло от него так, будто его смена уже длилась неделю.

— Мелкий, от тебя жратвой несёт.

— Это потому, что я моюсь.

Гниляк ощерил остатки зубов.

— Вернёмся назад – поговорим.

С другого конца платформы хохотнул Баламут. По размерам он уступал только Вормоту: широкоплечий, темнокожий, с сединой и старыми шрамами на лице и руках. Доходяга – жёлтый, тощий и вечно ожидающий очередной болезни – уже второй раз проверял, плотно ли закрыта его фляга. Смирный без единого слова подвинул тележку, освобождая Ашу место. Он был настолько неприметным, что Аш порой замечал его только после того, как тот уже что-нибудь сделал.

На поверхности Аш знал каждого из них по-своему. Пеструшка первым пододвигал ему тарелку. Ряба мог пересчитать припасы одним взглядом и всегда замечал пропажу, даже если пропадала всего одна лепёшка. Гниляк ворчал, что ребёнку не место среди взрослых, а потом громче всех требовал оставить Ашу лучший кусок. Баламут обещал научить его всему на свете, но пока научил только не верить Баламуту. Доходяга находил у Аша новую смертельную болезнь после каждого чиха. Смирный просто оказывался рядом, когда требовалась помощь.

Но раньше Аш встречал их после смены. Чумазых, голодных, уже вернувшихся. Сейчас он впервые стоял с ними до спуска и хотел, чтобы они видели в нём не того, кому нужно подвинуть тарелку, а того, кто поможет её наполнить.

Вормот обвёл всех взглядом.

— Сегодня восемнадцатый уровень, третий сектор, участок тридцать семь. Работаем быстро, в чужие штреки не лезем, добычу не бросаем. Все вместе заходим, все вместе выходим.

Он задержал взгляд на Аше.

— Теперь нас восемь. Пусть новый член бригады отработает свой хлеб.

Гниляк предложил привязать нового члена к тележке, чтобы не потерялся. Пеструшка – положить в ведро. Баламут пообещал научить его отличать крысюка от Рябы, чем, конечно же, оскорбил обоих.

Аш смеялся вместе со всеми. Вчера он сидел наверху и ждал их возвращения. Сегодня стоял в одном ряду с ними – в слишком большой каске, с пустым ведром и двумя шашлычками за пазухой.

Створки лифта начали сходиться.

За сужающейся щелью остались площадь, утренний свет и голубой блеск Купола над крышами. Аш ухватился за край тележки.

Лифт дёрнулся и пошёл вниз.

Лифт дёрнулся ещё раз. Аш знал, что вниз ехали они, но живот был уверен: это Шахта рванулась вверх.

За закрытыми створками остался Крыгород. Впереди была Шахта.

Аш протиснулся между тележками к краю платформы. Вормот тут же поймал его за ворот и переставил на два шага назад.

— Я только посмотрю.

— Отсюда и смотри.

Аш обхватил перила обеими руками и высунул голову ровно настолько, чтобы Вормот не потянул его обратно.

Центральный колодец был таким широким, что противоположная стена терялась в сером полумраке. Камень там выглядел ровным, почти гладким, словно кто-то вынул из горы башню, а пустое место оставил. Через равные промежутки колодец пересекали толстые пласты породы. В каждом темнели проёмы штреков, а от них к лифту тянулись деревянные причалы – кривые, подпёртые балками и привязанные канатами к древнему камню.

Сами уровни казались одинаковыми, но верхние причалы выглядели самыми старыми. Доски там рассохлись и посерели, перила обвалились, а кое-где от настила остались одни торчащие балки. Ни тележек, ни рабочих там не было. Уровень открывали только после того, как предыдущий вырабатывали до конца. Шахтёры спускались всё глубже, а над ними оставались пустые тоннели, в которых больше нечего было добывать.

Если на старом уровне кто-нибудь и появлялся, то не ради добычи. Какая-нибудь банда могла приспособить пустой штрек под склад, тайник или дело, о котором не следовало спрашивать. Но обычному человеку наверху делать было нечего. Даже крысы, по словам Гниляка, уходили оттуда вслед за едой. Что оставалось вместо них, он никогда не уточнял.

Аш всматривался в тёмные проёмы, пока они проплывали мимо. Отсюда нельзя было понять, какой тоннель заканчивался через десяток шагов, а какой уходил под Крыгород и дальше, в Чёрные горы. Умник говорил, что шахтёры не строили Шахту – только понемногу вгрызались в уже существовавшее сооружение. Иногда кирки открывали гладкую стену с неизвестными письменами. Иногда за породой находили запечатанное помещение. Внутри мог лежать хлам, непонятный артефакт или вообще ничего. Последнее почему-то беспокоило Умника сильнее всего.

Никто не знал, кто вырезал колодец, зачем разделил его на уровни и где всё это кончается. Умник называл Шахту Великой Аномалией, а потом начинал спорить сам с собой: древнее ли она Элу, существовала ли до известных Историй и можно ли считать постройкой место, у которого никто не видел ни начала, ни конца.

Ашу больше нравилось короткое объяснение Баламута: Шахта была здесь всегда и очень не любила, когда люди совали нос слишком глубоко.

Сам лифт плыл в мягком бледном свете, источник которого Аш так и не сумел найти. Свет не шёл ни от фонарей, ни от сияющих линий на створках. Он просто держался вокруг платформы и спускался вместе с ней, хотя Крыгород давно исчез наверху.

— А если встать на самом краю, дно увидишь? — спросил Аш.

— Увидишь, — сказал Доходяга. — Очень близко и очень недолго.

— Дна никто не видел, — поправил Пеструшка. — Туда и фонарь не долетает.

— Врёт, — сообщил Гниляк. — Долетает. Просто обратно не возвращается доложить.

Аш покосился на Вормота. Тот стоял, широко расставив ноги, и придерживал ладонью ближайшую тележку. Если его и тревожила глубина, догадаться было невозможно. Аш тут же встал так же. Платформа качнулась, и он всё-таки ухватился за перила обеими руками.

Баламут заглянул за борт и важно почесал седой подбородок.

— А я однажды слышал, как камень до дна долетел.

— Долго слушал? — спросил Ряба.

— Три дня и три ночи. На четвёртое утро – стук.

— А ел ты когда?

— Не ел.

— Спал?

— Не смыкал глаз.

— И не пил? — уточнил Гниляк.

Баламут на мгновение задумался.

— Ради науки пришлось потерпеть.

В то, что у Шахты есть дно, Аш ещё мог поверить. В Баламута, который добровольно три дня не пил, – уже нет.

Первый уровень прошёл медленно. Аш успел рассмотреть старые зарубки на балках, оборванные тросы и ржавые крепления, к которым когда-то швартовали лифт. В одном месте причал был разломан посередине и две его половины торчали над бездной, будто кто-то огромный перекусил настил. В другом темноту загораживала каменная осыпь. На досках белели выцветшие предупреждения, но прочесть их с движущейся платформы Аш не успевал.

В пустых уровнях было что-то неправильное. Наверху Крыгород никогда не молчал: кто-нибудь ругался, торговался, стучал молотком или гнал крысу от порога. Здесь за краем бледного света не происходило ничего. Лифт скрипел, шестерни тяжело проворачивались где-то в стенах, а темнота принимала один заброшенный причал за другим.

Аш представил, как остаётся на таком причале один. Лифт уходит вниз, свет уменьшается, и из тоннеля доносится шорох.

Представление получилось слишком хорошим. Он отошёл от края и сел на перевёрнутое ведро между тележками.

Ко второму уровню он успел проверить, крепко ли сидит каска, и съесть оба шашлычка. Гниляк наблюдал за последним особенно мрачно.

— Мог бы со старшими поделиться.

— Я бы поделился, если бы старшие хорошо себя вели.

Баламут хлопнул Гниляка по костлявому плечу.

— Слышал, Гниляк? Веди себя хорошо, а то останешься без завтрака.

— Ишь ты, воспитатель нашёлся! — Гниляк отмахнулся от его руки и ткнул пальцем в Аша. — А этого мелкого вообще крысюки принесли. Пожевали и выбросили: тощий, невкусный.

— Зато у меня зубы остались.

Смех прокатился по платформе. Гниляк вскочил так резво, что сам, кажется, удивился, но Аш уже спрятался за Вормота.

— Вот ведь мелкая зараза!

— Сегодня он тебя уел, — негромко заметил Смирный.

Гниляк обернулся к нему, однако Смирный уже смотрел в Шахту с таким видом, будто разговаривал кто-то другой.

Вормот спрятал улыбку в бороде.

— Закончили. На обратном пути продолжите, если вернётесь вы, ваши зубы и остальные части тела.

Шахтёры притихли. Такая перемена удивила Аша сильнее самого предупреждения. На поверхности они могли сколько угодно смеяться над крысюками, слизнями и теми глупцами, которые совались не в свой штрек. Под землёй никто не спрашивал Вормота, зачем он портит веселье.

Обвал был понятнее всего. Сначала камень начинал потрескивать, потом потолок будто вздыхал, а после на человека обрушивалась целая гора. Газ был хуже: его нельзя было ни увидеть, ни учуять. О нём сообщал погасший фонарь, но иногда фонарь гас слишком поздно. В старых выработках могла прорваться вода. В темноте могли ждать крысюки – не те облезлые воришки с улиц, а огромные голодные твари, способные утащить шахтёра из круга света. Слизни были медленнее, зато подбирались почти бесшумно и обжигали всё своим кислотным телом.

И это были опасности, которым люди успели дать имена.

У каждой бригады имелась история о звуке из запечатанного тоннеля, следах, которых утром не было, или человеке, шагнувшем за поворот и не вернувшемся. Большинство таких рассказов заканчивалось спором и выпивкой. Некоторые – поминками. Аш раньше думал, что взрослые нарочно добавляют зубов и крови, чтобы он держался подальше от лифта. Теперь пустые причалы один за другим уходили вверх. Взрослые молчали, и от этого старые рассказы звучали правдивее.