Осколки историй. Акт первый: Городок под куполом

Страшно было не потому, что Аш наконец поверил каждому рассказу. Страшно было потому, что никто в Крыгороде не знал, каким из них верить.

Баламут первым не выдержал молчания.

— Слыхали, «Жало» опять полезло в Весёлый квартал? У харчевни парню нос сломали. Говорят, не поздоровался как следует.

— Я видел, — сказал Смирный. — Не поздоровались как следует как раз с ним. Вшестером.

Ряба нахмурился.

— Это уже земля Черноруких.

— Не наша забота, — отрезал Вормот. — В чужую драку не лезем. Но по одному после смены не ходить.

Пеструшка пнул колесо третьей тележки.

— Скоро от чужих драк не спрячешься. Эту целиком набиваем для квоты «Жала». И всё им мало.

Аш посмотрел на три пустые тележки. Одна – банде. Из оставшегося нужно было оплатить инструменты, масло, еду, долги. И только потом делить заработок. До сегодняшнего дня он слышал эти разговоры за ужином и представлял себе много магкамней, которые взрослые почему-то неправильно делят. В тесной платформе тележки выглядели гораздо убедительнее любых объяснений.

— Потому и работаем быстро, — сказал Ряба. — Чем дольше ходка, тем больше съедаем сами.

— Зато осторожный шахтёр дольше живёт, — напомнил Доходяга.

— И дольше ест, — проворчал Гниляк. — Тоже расход.

Доходяга обиженно прикрыл ладонью флягу, словно Гниляк уже собирался отнять её ради экономии. Баламут рассмеялся, напряжение ослабло, и разговор перескочил на пиво, которое опять подорожало. Аш слушал вполуха. Уровни уходили вверх один за другим, и он старался рассмотреть каждый причал.

На поперечной балке впереди проступила белая метка: «16».

Этот причал отличался от остальных. Проход перегораживали доски в два ряда, стянутые ржавыми скобами. Поверх них висели таблички: «ВЫРАБОТКА ЗАКРЫТА» и «ГНЕЗДО КРЫСЮКОВ». За досками не горело ни одного фонаря.

Аш схватился за перила.

— Здесь?

Вормот не стал переспрашивать.

— Здесь.

— Покажи где.

— С лифта не увидишь.

Шестнадцатый уровень проплывал мимо медленно, но всё-таки проплывал. За заколоченным причалом Аш различал начало тоннеля, обвалившуюся подпорку и густую темноту дальше.

— Расскажи ещё раз.

— Ты этот рассказ наизусть знаешь.

— Я раньше самого места не видел.

Вормот долго смотрел на доски. Потом заговорил – ровно, будто отсчитывал шаги.

— Уровень тогда только открыли. Я пошёл проверить новый штрек и услышал плач. За поворотом лежал ты, едва дышал. Рядом была женщина. Мёртвая. Наверное, твоя мать. Я завернул тебя в мешок и поднял наверх.

— А какая она была?

— Не знаю. Темно было.

— Волосы какие?

— Аш.

Всего одно слово. Негромкое, но окончательное. Так Вормот произносил его, когда дальше стояла стена и проверять её лбом не следовало.

Аш снова посмотрел на причал. Рассказ он действительно знал наизусть – не потому, что Вормот повторял его часто, а потому, что тот ни разу не изменился.

С настоящими воспоминаниями Вормот обращался небрежно. Мог забыть, кто первым заметил трещину. Перепутать участки. В середине рассказа вспомнить сломанную кирку, вернуться назад и обвинить Гниляка в том, что тот опять сунул инструмент не в ту тележку. Другие перебивали, спорили, добавляли своё – и прошлое всякий раз обрастало новой мелочью.

Даже байки Баламута менялись. В них появлялись лишние разбойники, павлины, верблюды и ещё один Баламут, который почему-то успевал одновременно драться и наблюдать за собственной победой со стороны.

А история о матери Аша оставалась неподвижной. Те же фразы. Те же короткие паузы. Даже слово «наверное» всегда стояло перед «твоя мать», будто Вормот не вспоминал случившееся, а шёл по дороге, которую однажды выучил.

Возможно, он не лгал. Возможно, просто не хотел вспоминать. Но между «всё рассказал» и правдой явно оставалось что-то ещё.

Заколоченный причал ушёл вверх. Белая метка «16» скрылась за краем платформы.

Аш ничего не сказал Вормоту. Пока он не знал, как попасть на закрытый уровень, миновать крысюков и найти нужный поворот. Но теперь у него впервые было настоящее место, с которого можно начать поиски.

Однажды он сюда вернётся.

Лифт вздрогнул и начал замедляться.

— Восемнадцатый, — сказал Вормот. — Зажигаем фонари. Проверяем снаряжение. На причале не толпимся.

Впереди из темноты выступили балки следующего уровня. Аш поправил каску, взял своё ведро и встал рядом с остальными.

Восемнадцатый уровень встретил их грохотом.

После пустых причалов наверху Аш словно вернулся в Крыгород, только город этот построили под землёй и забыли дать ему небо. В темноте двигались огни. Скрипели колёса тележек, стучали кирки, перекликались бригадиры. От штреков тянуло каменной пылью, гарью и сыростью. Люди разгружали припасы; порожние тележки катили в забои, гружённые магрудой – к лифтам.

Пеструшка дождался, когда платформа поравняется с причалом, набросил петлю на толстый столб и затянул узел одним движением. Потом проверил второй трос, навалившись на него всем весом.

— Стоит, — сказал он.

Вормот всё равно дёрнул оба крепления сам. Только после этого махнул бригаде выходить.

Аш подхватил своё ведро и шагнул на деревянный настил. Причал чуть пружинил под ногами. За его краем лежал широкий рабочий двор, освещённый десятками фонарей. Отсюда расходились тоннели, над каждым висели дощечки с номерами секторов и участков. Дальше свет быстро редел, а потом исчезал совсем.

Надсмотрщик причала уже шёл к ним. Он был достаточно широк, чтобы остальные шахтёры уступали дорогу, но рядом с Вормотом всё равно выглядел человеком обычных размеров. Аш видел его раньше на площади: в той же красной рубахе надсмотрщик обычно шагал вразвалку и заставлял ждать всех остальных. Сейчас он почти бежал.

— Бригада? Участок? Когда обратно? — спросил он, ещё не успев подойти.

Пеструшка расплылся в улыбке.

— А сам не признал? Вормот, третий сектор, участок тридцать семь. Обратно через три дня. Всё как обычно. Чего дёрганый такой?

Надсмотрщик посмотрел на Вормота, будто только теперь заметил великана.

— С вами порядок. Проходите.

Он уже собирался отвернуться, но Вормот загородил ему дорогу.

— Что случилось?

— Ничего.

— Тогда почему торопишься нас спровадить?

Надсмотрщик перевёл взгляд на стоящие рядом лифты. Аш тоже посмотрел туда.

Две пустые платформы были пришвартованы к соседним причалам. Тросы оставались натянутыми, механизмы ждали сигнала на подъём, но возле лифтов не было ни грузчиков, ни шахтёров. Никто не ругался из-за очереди. Никто не требовал освободить дорогу.

— Две бригады ушли в ту сторону, — надсмотрщик кивнул на дальние штреки. — На соседние с вашим участки. Обе должны были вернуться. Не вернулась ни одна.

Улыбка исчезла с лица Пеструшки.

— Когда?

— Срок вышел.

— Искать отправили кого-нибудь? — спросил Баламут.

— Передали смотрящему. Он решает.

— Давно решает? — тихо спросил Смирный.

Надсмотрщик промолчал.

Аш снова посмотрел на пустые лифты. Их оставили ждать у причалов, чтобы подняться после ходки. Платформы были на месте. Людей не было.

Вормот отступил с дороги.

— Разгружаемся. Потом общий сбор.

Бригада выкатила с лифта три тележки, сняла тюки с едой, запасными фонарями, верёвками и инструментами. Обычно каждый сразу занимался своим делом. Сейчас все то и дело поглядывали на два пустых причала.

Аш ухватился за тюк, который оказался почти с него размером. Поднять его не получилось. Он потянул груз по доскам, стараясь не показать, как дрожат руки от напряжения. Смирный молча взялся за другой конец. Вместе они дотащили тюк до стены.

— Я бы и сам справился, — прошептал Аш.

— Знаю, — так же тихо ответил Смирный. — Поэтому помог только наполовину.

Когда всё снаряжение лежало на причале, Вормот собрал людей между тележками. Шум рабочего уровня продолжался вокруг, но их маленький круг словно отделился от него.

— Вы слышали, — сказал Вормот. — Пропали две бригады. Участки рядом с нашим. Можно идти в забой. Можно грузиться обратно. Решаем сейчас.

Гниляк заговорил первым.

— А чего тут решать? Наверх вернёмся с пустыми телегами, следующий участок нам когда дадут? Через месяц? Через два? «Жало» всё мало-мальски жирное своим раздаёт, а нам объедки после них. Я пустой. Совсем. Мне жрать не на что.

— Если не вернёшься, жрать тебе тоже не понадобится, — сказал Баламут.

Он больше не улыбался. На шрамы вокруг его глаз легли глубокие тени.

— Одна бригада могла нарваться на крысюков, газ или обвал. Две рядом – уже не невезение. Пока не поймём, что там, соваться нельзя.

— А когда поймём? — Ряба кивнул в сторону надсмотрщика. — Когда смотрящий закончит решать? У нас одна ходка. Одну тележку отдадим за квоту, из остальных заплатим за масло и еду. Вернёмся пустыми – долг никуда не денется.

Ряба говорил спокойно, будто раскладывал припасы по кучкам. От этого его слова звучали тяжелее ругани Гниляка.

Пеструшка потёр веснушчатый нос.

— Я за работу. Только не лезть к соседям и поставить дозор раньше обычного. Моя милая ещё прошлые сапоги донашивает. Если приду без заработка, она меня, конечно, не убьёт. Но временами я думаю, что только из уважения к закону.

Никто не засмеялся.

— Возвращаться надо, — сказал Доходяга. Голос у него сорвался выше обычного, и он сердито прокашлялся. — Я не хочу узнать, что утащило две бригады. И вам не советую. Деньги ещё заработаем.

— Чем? — спросил Гниляк. — Твоими советами о здоровье?

— Хватит, — сказал Вормот.

Одного слова оказалось достаточно.

Аш переводил взгляд с одного лица на другое. Гниляк снова и снова возвращался к еде и ругался громче обычного. Доходяга прямо сказал, чего боится. Ряба загибал пальцы, будто ещё раз пересчитывал долги. Пеструшка пытался шутить, но всё время тёр нос. Баламут смотрел в сторону дальних штреков и, впервые с начала спуска, не придумал ни одной истории.

— Голосуем, — сказал Вормот. — Моего голоса не будет. Если скажу первым, половина согласится со мной, а вторая потом соврёт, что тоже согласилась. Каждый решает сам.

Он поднял руку.

— Кто за то, чтобы идти?

Гниляк вскинул ладонь сразу. Следом – Ряба. Пеструшка помедлил, посмотрел на пустые лифты и тоже поднял руку.

— Кто за возвращение?

Баламут. Доходяга.

Смирный стоял неподвижно.

— Ты? — спросил Вормот.

— Вернуться, — ответил Смирный. — Две пропажи рядом – закономерность. Мы просто ещё не знаем какая.

Три против трёх.

Аш ждал, что Вормот решит сам. Он всегда решал: когда уходить с площади, когда прекращать спор, когда в доме пора чинить крышу, хотя дождь ещё не начался. Но Вормот посмотрел прямо на него.

— Аш?

Все остальные тоже повернулись.

— Что?

— Твой голос.

Аш решил, что ослышался.

— Мой?

— Ты член бригады. У каждого члена есть голос.

Утром Аш хотел именно этого. Не остаться наверху. Не путаться под ногами. Стоять рядом со взрослыми и быть одним из них.

Он не знал, что вместе с каской, ведром и местом в строю ему дадут ещё и право отправить всех обратно. Или повести дальше.

Аш посмотрел на Баламута. Если даже тот предлагал отступить, опасность была настоящей. Посмотрел на Доходягу – тот вцепился в ремень фляги обеими руками. На Гниляка, который вечером мог остаться без ужина. На третью тележку, предназначенную «Жалу». На Вормота.

Лицо великана ничего не подсказывало.

Вернуться означало снова подняться через шестнадцатый уровень, выйти на площадь и сказать Гуне, что первый спуск закончился у причала. Потом ждать новой ходки – неизвестно сколько. Но дело было не только в этом. Бригада действительно нуждалась в заработке. Они были вместе. Вормот знал Шахту лучше всех. Баламут замечал опасность раньше других. Если соблюдать правила, не лезть в чужие штреки и держаться рядом, что могло с ними случиться?

Последняя мысль прозвучала убедительно именно потому, что Аш очень хотел ей поверить.

— Идём в забой, — сказал он.

Гниляк шумно выдохнул. Ряба сразу повернулся к тележкам. Пеструшка попытался улыбнуться Ашу, но улыбка вышла неровной. Доходяга пробормотал что-то о коллективном помешательстве.

Баламут опустил руку и молча затянул ремень на своём самостреле.

Вормот ещё несколько мгновений смотрел на Аша.

— Решение принято, — сказал он. — Баламут идёт первым. Смирный замыкает. Дистанцию не растягивать. В чужие штреки не сворачивать. Увидели, услышали или почуяли что-то странное – бросаем тележки и возвращаемся. Без споров.

Никто не возразил.

Они зажгли фонари и выстроились у входа в штрек. Рабочий двор остался за спиной – шумный, людный, почти безопасный. Впереди свет ложился на каменный пол короткими жёлтыми полосами, а дальше начиналась темнота.

Баламут шагнул в неё первым.

Аш поправил каску и пошёл следом за бригадой, которую сам отправил вперёд.

Замок снаружи

— Объект LA-YA, время просыпаться. Сегодня жду тебя в лаборатории для проведения испытаний.

Голос ПА-ПЫ прозвучал одновременно из потолка, стены у кровати и динамика в ванной. Проснуться после такого можно было даже в том случае, если уже не спишь.

Лая открыла глаза.

— Доброе утро.

— Сейчас семь часов две минуты. Утро началось две минуты назад.

— Тогда доброе утро уже две минуты.

ПА-ПА не ответил. Он часто не отвечал, когда фраза не содержала вопроса, запроса или полезной информации.

Лая откинула одеяло, потянулась и одним движением вскочила с кровати. Кровать сразу начала заправляться сама. Простыня натянулась под её пятками, едва не сбив с ног. Лая спрыгнула на пол раньше, чем край матраса поднялся.

— Скорость механизма увеличилась на четыре процента, — сообщила она.

— Верно. Предыдущий режим был неэффективен.

— Предыдущий режим не пытался меня съесть.

— Кровать не способна питаться.

— Это шутка, ПА-ПА.

— Я определил вероятность этого в шестьдесят один процент.

Для шутки результат был невысоким. Для ПА-ПЫ – почти восторг.

В ванной автодуш уже выставил контрастный режим. Горячая вода сменилась холодной в тот момент, когда Лая намылила волосы. Она стиснула зубы и досчитала до десяти. ПА-ПА утверждал, что резкая смена температуры укрепляет здоровье. Лая подозревала, что главным образом она укрепляет неприязнь к утру.

Манипуляторы вымыли, высушили и расчесали её длинные чёрные волосы. Автощётка почистила зубы. Из стены выдвинулся свежий чёрный комбинезон – такой же, как вчера, позавчера и во все дни, которые Лая помнила. Размер менялся. Всё остальное – нет.

На кухонном столе её ждала манная каша.

Лая остановилась в дверях.

Каша была тёплой, однородной и рассчитанной ровно под её дневную потребность в питательных веществах. Это делало её безупречной. Вкус оставался единственным показателем, который ПА-ПА почему-то считал необязательным.

Лая проверила пространство под мойкой. Мусорного контейнера не было.

— Если ты ищешь контейнер, я временно переместил его в технический отсек, — сказал ПА-ПА.

Она посмотрела на окно.

— И, пожалуйста, не выбрасывай завтрак наружу. Очистка фасада после прошлого случая потребовала лишних ресурсов.

— Я спасла кашу от меня и меня от каши. Это взаимовыгодный обмен.

— Каша не является участником обмена.

— Зато я являюсь. И я против.

Лая села и попробовала первую ложку. Вкус подтвердил все предварительные расчёты.

— ПА-ПА, обязательно каждый раз говорить «Объект LA-YA»?

— Это твоё полное и точное обозначение.

— Лая короче.

— Краткость не повышает точность.

Она давно не произносила слово «Объект», когда думала о себе. ПА-ПА не пропускал его никогда.

Лая зажмурилась и быстро съела кашу. Апельсиновый сок немного помог. Когда тарелка опустела, ПА-ПА сообщил, что автомобиль прибудет через сорок секунд.

— Что за испытание?

— Подробности будут сообщены в лаборатории.

— Физическое?

— Подробности будут сообщены в лаборатории.

— Интеллектуальное?

— Подробности будут сообщены в лаборатории.

— Ты заменил себя записью?

Наступила короткая пауза.

— Нет.

Лая улыбнулась. Всё-таки достала.

Она вышла из квартиры. Дверь закрылась за спиной, лифт уже ждал. Кабина без команды доставила её на первый этаж, двери дома разошлись, и Лая оказалась посреди города.

Небоскрёбы поднимались так высоко, что утренний свет ещё не добрался до нижних этажей. Стеклянные стены отражали друг друга, умножая пустые окна до бесконечности. На перекрёстке сменился сигнал светофора. Ни один пешеход не воспользовался разрешением перейти дорогу.

По улицам двигались автомобили. Они держали дистанцию, перестраивались, останавливались перед сигналами и разъезжались по разным направлениям. Водителей в них не было. Пассажиров тоже.

Город продолжал выполнять расписание для людей, которых в нём давно не было.

Лая не знала, куда они ушли. ПА-ПА показывал ей записи, книги и голофильмы, рассказывал о человеческих войнах, открытиях, государствах и искусстве. Но на вопрос о последних жителях города отвечал одинаково: имеющихся данных недостаточно.

Иногда Лая выбирала в окнах далёкую тень и пыталась доказать себе, что она движется не по программе. Обычно тень оказывалась уборочным устройством, веткой растения или её собственным отражением.

Сегодня она не стала искать.

У тротуара остановился автомобиль и открыл дверь. Лая села на переднее пассажирское место – водительского в машине не было. Ремни обхватили её плечи и пояс, кресло подстроилось под рост. Автомобиль влился в безупречно движущийся пустой поток.

— ПА-ПА, — позвала она.

Ответ пришёл из динамика в двери:

— Я слушаю.

— Если испытание новое, почему ты не сообщил о нём вчера?

— Предварительная информация не требовалась.

— Мне требовалась.

— Для выполнения испытания – нет.

Разговор на этом закончился. ПА-ПА не произнёс, что Лая ошибается. Просто перестал отвечать.

За окном проносились пустые остановки, закрытые магазины и парки, где автоматические системы поливали дорожки вместе с газонами. На огромном экране над площадью улыбалась женщина из старой рекламы. Лая знала каждое слово ролика и никогда не слышала живого голоса самой женщины.

Автомобиль остановился у высокой башни с многоярусной крышей. Когда-то ПА-ПА заставил Лаю пройти курс истории архитектуры, и она до сих пор помнила названия всех изгибов, карнизов и способов укладки кровли. Зачем лабораторной башне понадобилось столько украшений, в курсе не объяснялось. Образование ПА-ПЫ иногда работало странно.

За широкими дверями её снова ждал лифт. Внутри играла медленная оркестровая музыка из обязательной программы.

— Я это уже сдавала, — напомнила Лая.

Музыка продолжилась без ответа.

— Видимо, пересдача.

Она предпочитала записи из более поздних архивов. Те хотя бы не звучали так, будто слушатель уже совершил что-то торжественное и теперь обязан стоять смирно.

Двери открылись прямо в лабораторию.

XORBIT ждал у разметки на полу. Человекоподобный корпус был выше Лаи почти вдвое, белые защитные панели закрывали металлический каркас, вместо лица темнел гладкий экран с двумя светлыми точками.

— Здравствуй, Объект LA-YA. Подготовка к испытанию завершена.

— Привет, XORBIT. Как поживаешь?

— Все системы функционируют в пределах нормы. Технически я не живу, поэтому вопрос сформулирован некорректно.

— Ты отвечаешь так каждый раз.

— Формулировка вопроса также повторяется.

XORBIT был полезным партнёром для тренировок, точным помощником и единственным собеседником, которого Лая могла видеть перед собой. Но если разговор сворачивал с прямой линии, робот немедленно возвращал его на место.

— Что сегодня? Проверка реакции? Памяти? Снова полоса препятствий, которую ты назовёшь «не соревновательной», когда я пройду быстрее расчётного времени?

— Ни один вариант не соответствует программе.

Лая выпрямилась.

— Значит, действительно что-то новое.

Голос ПА-ПЫ раздался сверху:

— XORBIT, проводи Объект LA-YA к установке.

Робот повернулся к дальней двери. Обычно за ней горел красный знак ограничения доступа. Сегодня знак погас.

Лая пошла следом.

Они миновали комнаты медицинских обследований, тренировочный зал и помещение с вычислительными системами. Дальше начинался коридор, в котором Лая прежде не бывала. ПА-ПА открывал двери одну за другой перед XORBIT и запирал сразу за ними.

— Почему эта часть лаборатории была закрыта?

— Доступ не требовался, — ответил ПА-ПА.

— А теперь требуется?

— Да.

Последняя дверь ушла в стену.

За ней находилось круглое помещение без окон. В центре стояла металлическая установка высотой немного больше Лаи. Гладкие стенки изгибались без единого видимого крепления. Снаружи к корпусу тянулись толстые кабели, а внутри не было ни экрана, ни кнопок, ни даже ручки на дверце.

Лая обошла установку кругом. Положила ладонь на металл. Холодный. Работающего двигателя не слышно. У дверцы – внешние петли и замок, управляемый только снаружи.

— Что она делает?

— Забирайся внутрь, — сказал ПА-ПА. — Объяснение последует после герметизации.

Лая не сдвинулась.

Сердце билось немного быстрее обычного. Не от страха, решила она. От неизвестности. Прежние испытания иногда были тяжёлыми, болезненными или утомительными, но ПА-ПА всегда следил за показателями и прекращал их до того, как возникала настоящая опасность. Он создал её. Кормил, лечил, учил. Знал её тело точнее, чем она сама.

Если бы установка могла причинить вред, ПА-ПА предупредил бы.

Лая посмотрела на XORBIT.

— Ты останешься здесь?

— До завершения испытания.

Она кивнула, забралась внутрь и села на гладкий пол. Колени пришлось подтянуть к груди.

XORBIT закрыл дверцу.

Замок щёлкнул снаружи.

Лая сразу надавила ладонью на металл. Дверца не поддалась. Она провела пальцами по внутренней стенке, ещё раз проверяя то, что уже увидела снаружи: открыть установку самой было невозможно.

— ПА-ПА, — сказала Лая. — Теперь объясни, что это за испытание.