Милаха, крысы и Тихий Пожиратель

– Тихо, – прошипел он, и команда замерла.

Воздух в скафандрах уже пах палёной органикой – сладковато, с металлическим привкусом. Датчики скакали, предупреждая о нестабильности атмосферы, но куда страшнее были показания тепловых сенсоров. По всему корпусу корабля двигались… нет, не существа. Сгустки тепла, меняющие форму с невозможной скоростью. То расплываясь, то сжимаясь, что-то дышало внутри металла.

Тень за спиной Бийко шевельнулась.

– Виктор?

Голос звучал как эхо – глухое, далёкое.

– Так долго… Как мама?

Я видел, как пальцы Бийко судорожно,с хрустом сжали «Дракона». Но он не дрогнул.

Огонь.

«Дракон» завыл, выплёвывая струи пламени, раскалённые до белого каления. Тень закричала – нечеловеческим, скрипучим голосом. Её тело распалось на миллиарды капель, которые тут же начали сливаться обратно. Образуя новые формы: то детские руки, то знакомый профиль, то просто абстрактные фигуры, бросающие вызов законам физики. Некоторые из капель падали на пол. Шипя, как вода на раскалённой плите. И тут же сливались в новые щупальца, тянущиеся к нему. Одно коснулось голени – и он, не глядя, развернул ствол вниз. Огонь ударил в пол, выжигая в металле дыру. Из которой хлынул дым, густой и чёрный, как смола.

– Я тебя не знаю, – сквозь зубы процедил Бийко, продолжая жечь.

Воздух раскалился до предела. Датчики в наших скафандрах замигали алым, предупреждая о перегреве. Металл под ногами начал плавиться, образуя странные узоры – словно кровеносная система живого существа. Из этих прожилок выползали новые отростки, тянущиеся к Бийко. Стоял непоколебимо, как скала. И жег всё, что двигалось.

Кроме нас.

Пока. Слава Богу.

Крот в это время отпрыгнул к стене, пальцы нервно перебирали детонатор. Взрывчатка, которую он припас для этого выхода, вела себя странно. Тёмные волокна в её составе пульсировали в такт его дыханию, как живое существо.

Из расплавленной массы вырвалась человеческая рука – точная копия руки его племянницы Люси. И колечко с синим камешком, на тонких пальчиках. Той самой, что погибла в колонии, когда бунтовщики подожгли их барак.

– Люська?! – вырвалось у него против воли.

Голос был таким настоящим, что даже я на секунду поверил.

Пальцы на детонаторе дрогнули. Всего на секунду.

Но в этой секунде он успел увидеть, как из тьмы проявляется её лицо – всё те же веснушки. Неуклюжая стрижка, которую она сделала себе сама перед тем роковым днём.

– На хрен! – взревел Крот, с силой нажимая кнопку.

– Нет! – рявкнул Бийко, но было поздно

Взрыв разорвал тьму на клочья. Ослепив нас на секунду. Оставив после себя лишь рисунок на стене – девочку с распахнутыми глазами, тянущую руки. Крот орал и матерился. Его «Молот» рявкал, выплевывая очередь за очередью. Пули проходили сквозь фигуру, не оставляя следов.

– Тепловые не работают! Это не материя, это…

– Пси-волны, – перебил Бийко. Слова звучали глухо, как из подвала. – Они берут образы из памяти. Не смотрите.

Но было поздно.

Бийко резко развернулся к нам.

– Двигаемся. Сейчас.

Его голос не допускал возражений. И мы почти пошли. Но «Гелиос» не захотел отпустить своих гостей.

Я стоял, прижавшись спиной к шлюзу. Глаза, затянуло пленкой, почти ослеп. Странные дребезжащие сигналы заняли полголовы. Вибрировали, сжимали виски. Накрепко.

– Марик…Домой. – голос звучал чужим эхом.

В ушах звенело: «Дверь. Сделай, сейчас. Дверь. Ты же видишь…Просто дверь.»

Перед взором мелькали образы. Невозможные, нелепые: лаборатория «Гелиос-Био» во всей её стерильной чистоте. Отец в парадном мундире, с медалями на груди. Улыбается, целует маму. Она в венке, как невеста. Потом начинает падать. Белое платье в крови. Отец смеется. Поднимает ее. Но она меняется, превращается во множество тонких нитей. Букет падает на пол. Боже. Он весь в крови.

Мажор, задувающий свечи на торте. Вот он кричит, толкает ногой торт. В моих пальцах появляется маркер.

А Мажор в это время хохотал. Глядя, как к нему из тьмы выходит женщина в разорванном платье. Точь-в-точь как та, что он зарезал в шестнадцать.

– О, мамочка! – ржал он, доставая свою любимую бритву. – «С днём рождения». Ты прямо вовремя.

Женщина улыбалась той самой улыбкой, что он ненавидел больше всего на свете.

– Ты вернулся.

– Ага… Чтобы з