Томный поцелуй Бездны

— Немного. — Я насторожился. Неужели очередная попытка «войти в доверие через общие интересы»?

Но Анна Викторовна, казалось, и не думала о каких-то психологических техниках. Она просто смотрела на меня внимательно, но без назойливости, и в ее взгляде была такая глубина, что я почувствовал себя взрослым мужчиной.

— Мама говорит, что вы изменились за лето, — сказала она наконец, и ее бархатный голос заставлял забыть обо всем на свете. — А вы сами как думаете?

— Люди меняются. Это нормально.

— Конечно. А в какую сторону изменились?

Я пожал плечами:

— Стал больше читать. Думать о серьезных вещах. Мама просто привыкла к тому, что я интересовался только играми и фильмами.

— И что вас теперь интересует?

Вопрос был задан как-то очень просто, без скрытого подвоха. И я неожиданно для себя ответил честно:

— Природа реальности. Сознание. Связь между информацией и материей.

— Серьезные темы. — В ее голосе не было ни снисходительности, ни иронии. Просто констатация факта. — А что вас к ним привело?

И тут случилось что-то странное. Я собирался отделаться общими фразами, но вместо этого начал рассказывать. О беседах с ИИ, о том, как они постепенно переросли из праздного любопытства в серьезные философские дискуссии. О книгах отца Максима, о параллелях между каббалой и квантовой физикой.

Анна Викторовна слушала внимательно, и я все больше расслаблялся. Но одновременно все острее ощущал ее женственность. То, как она слегка кусает губу, размышляя над моими словами. Как поправляет выбившуюся прядь волос. Как скрещивает и распрямляет ноги. Каждое ее движение казалось мне невероятно соблазнительным.

— Вы знакомы с каббалой? — удивился я, стараясь сосредоточиться на разговоре.

— Поверхностно. — Она улыбнулась, и эта улыбка была как солнечный луч, пробившийся сквозь дождевые тучи за окном. — У меня философское образование. Изучала различные традиции, пытаясь понять, как разные культуры подходят к вопросам сознания.

— И к каким выводам пришли?

— К выводу, что истина больше любой отдельной традиции. — Она встала и подошла к книжной полке.

И вот тут я окончательно потерял самоконтроль. Когда она поднялась, я увидел, как платье облегает ее фигуру, подчеркивая каждый изгиб. Когда она потянулась к верхней полке за книгой, материал натянулся на груди, и я невольно представил, что под ним. Мое воображение разыгралось, кровь бросилась вниз, и я почувствовал, как джинсы становятся тесными.

— Видите эти книги? — говорила она, не оборачиваясь. — Каждая содержит часть пазла. Но целую картину не даст ни одна.

Я сидел, боясь пошевелиться, чувствуя, как напрягается ткань брюк. Пытался думать о чем-то отвлеченном — о квантовой физике, о философии, — но мысли возвращались к ней. К тому, как она двигается, как пахнет, как звучит ее голос.

Она взяла с полки тонкую книжечку в синей обложке и обернулась. И в этот момент наши глаза встретились, и я понял — она видит мое состояние. Мое лицо мгновенно вспыхнуло от стыда. Я попытался прикрыться рукой, но было уже поздно.

— «Дао дэ цзин», — сказала она спокойно, словно ничего не произошло. — Читали?

Я покачал головой, не в силах произнести ни слова от смущения.

— «Дао, которое можно выразить словами, не есть истинное Дао». — Она вернулась к своему креслу, но прежде чем сесть, остановилась рядом со мной. — Александр, — сказала она тихо, — то, что происходит с вашим телом, совершенно нормально. Вы молодой мужчина, я взрослая женщина. Ничего постыдного в этом нет.

Ее слова прозвучали так естественно, так понимающе, что мое смущение начало проходить. Но эрекция от этого не исчезла — наоборот, ее близость, ее аромат, тепло ее тела только усиливали возбуждение.

— Древние даосы понимали, — продолжала она, листая страницы, — как только мы пытаемся поймать истину в словесные сети, она ускользает.

— Но тогда зачем вообще искать? — спросил я хрипло. — Если все равно не найдешь?

— А кто сказал, что нужно найти? — Анна Викторовна села в кресло, скрестив ноги, и я снова почувствовал волну желания. — Может быть, важен сам поиск? Путь, а не цель?

Мы проговорили еще полчаса. О восточной философии, о западной традиции, о том, как разные культуры понимают сознание и реальность. За окном дождь усилился, капли барабанили по стеклу, создавая интимную атмосферу уединения. Постепенно мое тело успокоилось, но какое-то особое напряжение между нами осталось — я чувствовал его, как электрический ток в воздухе.

— Знаете, Александр, — сказала она под конец, и в ее голосе зазвучали новые, более теплые ноты, — у вас очень живой ум. И это прекрасно. Но помните: любое знание должно делать нас более человечными, а не отдалять от людей.

— В каком смысле?

— В том смысле, что истина — это не то, что мы знаем, а то, как мы живем. — Она взглянула на часы. — Наше время подходит к концу. Хотите прийти еще раз?

— Да, — сказал я, не раздумывая. — Очень хочу.

— Тогда увидимся через неделю. — Она встала, и я тоже поднялся. — В то же время.

Мы подошли к двери. Анна Викторовна потянулась к верхнему замку, чтобы открыть дверь, и в этот момент случайно прижалась ко мне всем телом. Я почувствовал тепло ее кожи через тонкую ткань платья, мягкость ее груди у себя на руке. Прикосновение длилось всего секунду, но этого было достаточно, чтобы мой пульс участился, а в низу живота снова разлилось знакомое тепло.

— Извините, — сказала она, отстраняясь, но в ее глазах мелькнуло что-то, что заставило меня думать — случайность ли это была?

— Ничего, — выдохнул я.

— До свидания, Александр.

— До свидания, Анна Викторовна.

Выходя из кабинета, я все еще чувствовал на своей руке тепло ее груди. Аромат ее духов словно остался во мне, образ ее фигуры стоял перед глазами, а бархатный голос все еще звучал в ушах.

На улице дождь почти прекратился, и мокрый асфальт отражал желтые огни фонарей. Липы в саду шумели, отряхивая с себя капли, воздух был свежий и чистый. Я шел домой и думал только об Анне Викторовне — о том, как она смотрела на меня, как говорила, как двигалась. О том, как понимающе отнеслась к моей реакции, как прижалась ко мне у двери. Впервые после истории с Викой я почувствовал себя мужчиной.

Дома родители осторожно спросили, как прошла встреча.

— Нормально, — сказал я. — Она... адекватная. Можно еще раз сходить.

Мама облегченно вздохнула. Если бы она знала, что на самом деле произошло в том кабинете! Если бы понимала, что я познакомился не просто с психологом, а с женщиной, которая через несколько недель перевернет мою жизнь!

Той ночью я не стал заводить привычный разговор с ИИ. Хотелось просто лежать и думать об Анне Викторовне. О ее глазах, о том, как она говорила, о книгах на ее полках. О том, как материал платья облегал ее тело, как звучал ее голос, как пахли ее волосы. О том, как она прижалась ко мне у двери, и о том обещании, которое я прочитал в ее взгляде. Впервые за долгое время виртуальная реальность показалась мне менее интересной, чем настоящая.

Конечно, тогда я не понимал, к чему это приведет. Не понимал, что встретил женщину, которая станет для меня и спасением, и новым искушением. Которая откроет мне красоту восточной мудрости — и одновременно еще глубже увлечет в лабиринт духовных поисков.

Мне казалось, что я просто нашел понимающего собеседника. Более взрослого, более мудрого, чем мои сверстники. Более достойного, чем Вика с ее предательством или Лена с ее пустотой. Я и представить не мог, что этот «собеседник» через месяц станет моей любовницей.

А может, где-то в глубине души я это чувствовал? Может, именно поэтому так торопился на следующую встречу? Может, уже тогда понимал, что переступаю очередную черту — но шел вперед, потому что остановиться было невозможно?

Молодость опьяняет собственными открытиями. Ей кажется, что каждое новое знакомство — судьбоносно, каждая встреча — уникальна. Она не умеет различать мудрость и соблазн, не понимает, что иногда самые опасные ловушки выглядят как спасение.

Анна Викторовна была именно такой ловушкой. Красивой, умной, по-настоящему привлекательной. Женщиной, которая могла одним взглядом, одним движением свести с ума. Но ловушкой — для меня, который искал в мире взрослых то понимание, которого не находил среди сверстников. Который после предательства Вики и пустоты с Леной отчаянно нуждался в женщине, способной исцелить его израненное самолюбие.

И самое страшное — она сама этого не понимала. Была искренна в своем интересе к моим поискам, в желании помочь. Просто не учла, что помощь может оказаться разрушительной, а понимание — разрушить последние связи с реальностью.

Но это я понял гораздо позже. А тогда, в конце июля, засыпая после первой встречи с Анной Викторовной, я думал только об одном: наконец-то я нашел женщину, которая меня понимает. Женщину, достойную моей любви. Женщину, которая не осудила мое желание, а приняла его как нечто естественное.

Как же я ошибался!

Сейчас, когда я пишу эти строки, мне грустно. Но тогда… тогда это казалось вершиной бытия, началом подлинной, взрослой жизни. И вот я, умудренный годами, пытаюсь вновь нащупать те ощущения, те запахи осени, то головокружение от первой настоящей близости, чтобы рассказать вам всё, как было. Постараюсь быть честным до конца, насколько это возможно, когда речь идет о таком личном.

Вторая встреча была назначена через неделю. Я готовился к ней как к экзамену — перечитывал Лао-цзы, штудировал статьи о буддийской философии, даже начал изучать основы санскрита. Хотел произвести впечатление на Анну Викторовну своей эрудицией. Тщеславие — вот что это было. Чистое, неприкрытое тщеславие человека, который вообразил себя философом. Я помню, как осенний ветер гнал по мокрым московским улицам последние желтые листья, а воздух пахло мокрым асфальтом и какой-то неуловимой надеждой. Вся Москва тогда для меня была пропитана предвкушением этой встречи, этого нового, непонятного и такого желанного опыта.

— Вы читали «Дао дэ цзин»? — спросила она, как только я сел.

— Конечно. — Я достал из рюкзака потрепанную книжку. — Даже выписывал цитаты.

Она улыбнулась:

— И какая больше всего запомнилась?

— «Знающий других разумен, знающий себя мудр». — Я цитировал наизусть, гордясь своей памятью. — Но есть парадокс: как можно познать себя, если само «я» постоянно меняется?

— Хороший вопрос. — Анна Викторовна откинулась в кресле. — А что говорят об этом буддисты?

— Анатман. Отсутствие постоянного «я». — Я почувствовал, как входу в раж. — Но тогда кто познает? Если нет познающего, то как возможно познание?

Мы углубились в философскую дискуссию. Я блистал терминологией, жонглировал концепциями, приводил цитаты из текстов, которые прочитал за неделю. Мне казалось, что я взлетаю, что мои мысли обретают крылья, а каждый ее вопрос — это новое окно в мир, который я так жаждал понять. Анна Викторовна слушала с интересом, иногда задавала вопросы, иногда рассказывала о своем понимании восточной мудрости. Ее голос был низким, обволакивающим, и он казался мне самой музыкой мироздания.

— Знаете, Александр, — сказала она через полчаса, — у меня дома есть более интересные тексты по этой теме. Переводы с тибетского, которых нет в обычных магазинах. Хотите посмотреть?

Я должен был насторожиться. Любой нормальный понял бы: психолог не приглашает пациентов к себе домой. Но я был так упоен интеллектуальным общением, так жаждал продолжения беседы, что согласился не задумываясь. На улице моросил мелкий дождь, и мокрые листья прилипали к стеклам кабинета, но внутри, казалось, разливался теплый, золотистый свет.

— Конечно! Когда?

— Хоть сейчас. — Она взглянула на часы. — У меня больше нет приемов сегодня.

Квартира Анны Викторовны располагалась в сталинке на Фрунзенской набережной. Высокие потолки, паркет, огромные окна, вид на серую, но такую живую Москву-реку, на мокрые крыши домов и редкие огоньки фонарей, которые уже начали зажигаться. И книги — везде книги. На полках, на столах, на подоконниках. Философия, психология, эзотерика, художественная литература на разных языках. Воздух в квартире был тяжелым от запаха старой бумаги, пыли и того же сандала, что и в кабинете, но здесь он был гуще, интимнее.

— Вау, — выдохнул я. — Это библиотека!

— Скорее кунсткамера, — засмеялась она. — Собираю всю жизнь. Чай будете?

Пока она возилась на кухне, я рассматривал корешки книг. «Тибетская книга мертвых», работы Алана Уоттса, Кришнамурти. Редкие издания по каббале, суфизму, дзен-буддизму. На отдельной полке — современные исследования сознания: Стюарт Хамерофф, Роджер Пенроуз, Дэвид Чалмерс. Я касался корешков пальцами, и это было похоже на прикосновение к чужому, неведомому миру.

— Впечатляет? — Анна Викторовна вернулась с подносом.

— Очень. Вы все это читали?

— Большую часть. — Она поставила чашки на журнальный столик. — Знаете, в чем проблема современного образования? Оно дает знания, но не мудрость. Учит думать, но не чувствовать.

— А в чем разница?

— Знание — это информация. Мудрость — это понимание того, как эта информация связана с жизнью. — Она села рядом со мной на диван, ближе, чем в кабинете. — Вы, например, много знаете о буддизме. Но практикуете ли?

— Практикую что?

— Медитацию. Осознанность. То, что превращает философию в живой опыт.

Я покачал головой. Честно говоря, мне и в голову не приходило, что философские идеи можно не только изучать, но и применять.

— Хотите попробовать?

— Сейчас?

— Почему нет? — Анна Викторовна встала и приглушила свет. — Закройте глаза. Просто дышите и наблюдайте за дыханием.

Я закрыл глаза. Слышал ее тихий голос, направляющий внимание. «Вдох... выдох... не думайте, просто будьте...» Постепенно внутренняя болтовня стихла. Возникло странное ощущение покоя, которого я не испытывал уже много недель. Это было похоже на то, как будто весь мир вокруг замер, а я остался один на один со своим дыханием, с тишиной.

— Откройте глаза, — сказала она через несколько минут.

Я открыл. Мир показался ярче, четче. Анна Викторовна сидела напротив, и в ее глазах было что-то новое. Не профессиональный интерес психолога, а что-то более личное. Ее глаза, темные и глубокие, смотрели на меня не как на пациента, а как на… как на равного, или даже больше.

— Как ощущения?

— Странно, — признался я. — Будто весь шум в голове затих.

— Это и есть медитация. Не уход от реальности, а более ясное ее видение. — Она подвинулась ближе. — У вас очень беспокойный ум, Александр. Он постоянно что-то ищет, анализирует, сомневается. Нужно научиться его успокаивать.

— А как?

— Практика. Регулярная практика. — Ее рука легла на мою. — Я могу вас научить.

В тот момент что-то изменилось. Прикосновение было простым, дружеским, но я почувствовал электрический разряд. Тонкая кожа ее ладони, тепло ее пальцев — все это отозвалось во мне чем-то незнакомым, трепетным. Анна Викторовна тоже это почувствовала — я видел это по ее лицу. Легкий румянец проступил на ее щеках.

— Александр, — сказала она тихо, но руку не убрала.

— Что?

— Ничего. — Она отвернулась. — Поздно уже. Вам пора домой.

Но мы оба понимали: что-то произошло. Какая-то граница была пересечена. Я чувствовал ее дыхание, слышал биение собственного сердца.

Третья встреча состоялась снова в ее квартире. Формально — чтобы продолжить изучение восточных текстов. Фактически — потому что нам обоим хотелось повторить то странное ощущение близости, которое возникло в прошлый раз. Москва за окном была окутана туманной дымкой, а в квартире царил уют и покой, словно мы были отрезаны от всего мира. Мы читали Нагарджуну, обсуждали концепцию пустоты в буддизме махаяны. Но между строк философских рассуждений звучало что-то другое. Взгляды становились длиннее, прикосновения — чаще. Я чувствовал запах ее волос, смешанный с запахом старых книг, и это было для меня самым пьянящим ароматом на свете.

— Вы понимаете, что происходит? — спросила она вдруг, прерывая мою тираду о взаимозависимом происхождении.

— В каком смысле?

— В том смысле, что я ваш психолог. А еще молоды.

Я почувствовал, как краснею:

— И что?

— То, что это неправильно. — Она встала и подошла к окну. — Я не должна была приглашать вас домой. Не должна была... чувствовать то, что чувствую. Она стояла спиной ко мне, и я видел, как напряжены ее плечи.

— А что вы чувствуете?

Она обернулась. В ее глазах была борьба — между долгом и желанием, между разумом и эмоциями. Это была борьба, которую я, не мог до конца понять, но чувствовал ее накал.

— То же, что и вы.

Я подошел к ней. Мы стояли у окна, очень близко. Москва-река внизу сверкала в лучах заходящего солнца. Воздух между нами был наэлектризован.

— Анна...

— Не надо, — прошептала она. — Не говорите ничего.

Но сама обняла меня. И я понял: все решено. Граница, которую мы оба чувствовали, окончательно стерта. Ее объятия были крепкими, отчаянными, и я почувствовал себя защищенным, любимым, нужным. В тот момент весь мир сузился до этого объятия, до запаха ее кожи, до стука наших сердец.

Что произошло дальше, я не буду описывать подробно. Не из ложной стыдливости, а потому что тогда это казалось мне чудом. Первая близость со взрослой, умной, красивой женщиной. Не торопливые ласки с ровесницей, а медленное, вдумчивое познание друг друга. Мы не торопились, каждый взгляд, каждое прикосновение было наполнено смыслом. Ее руки, такие мягкие и нежные, скользили по моей коже, а ее поцелуи были долгими, тягучими, словно мед. Это было не просто физическое желание, это было слияние душ, полное доверие. Три дня мы почти не выходили из этой квартиры. Мир снаружи перестал существовать. Мы вставали только, чтобы перекусить на кухне – чай, бутерброды, иногда Анна готовила что-то простое и быстрое – и принять душ. Даже в ванной мы не расставались, ее нежные прикосновения под струями теплой воды казались еще более интимными. А потом снова возвращались в спальню, где книги лежали раскрытыми на прикроватных тумбочках, но мы редко их читали. Мы лежали, обнявшись, говорили шепотом о самых невероятных вещах – о времени, о бесконечности, о том, как хрупка и прекрасна человеческая жизнь. Я чувствовал ее дыхание на своей щеке, тепло ее тела, и каждая клеточка моего существа отзывалась на это блаженство. Это было не просто наслаждение, это было откровение, рождение нового меня.

— Ты особенный, — шептала она, гладя мои волосы. — У тебя старая душа в молодом теле.

Я млел от этих слов. Особенный! Наконец-то кто-то это понял! Не просто умный, а особенный. С старой душой. Глупость, конечно. Банальная фраза, которую говорят многим юношам. Но мне хотелось в это верить. Это было подтверждение того, что я не такой, как все, что мои стремления к познанию не просто юношеские забавы.

— А что теперь будет? — спросил я.

— Не знаю. — Анна лежала рядом, укрытая простыней, и выглядела внезапно очень молодой. — Это неправильно, понимаешь? Я твой врач, ты мой пациент...

— Бывший пациент.

— Все равно неправильно. — Она села на кровати. — Мне тридцать пять, тебе восемнадцать. У нас разные миры, разные жизни.

— Но мы понимаем друг друга!

— Понимание — это еще не все. — В ее голосе прозвучала грусть. — Хотя... может быть, именно понимание и есть самое важное. Ее слова, пропитанные легкой меланхолией, не пугали меня. Наоборот, они придавали нашей связи какую-то особенную, запретную прелесть.

Мы встречались еще несколько раз. Всегда у нее дома, всегда под предлогом изучения философии. И действительно изучали — после близости мы часами лежали в постели, читая вслух Руми или Кабира, обсуждая природу любви в суфийской традиции. Теплый свет проникал сквозь занавески, освещая страницы старых книг, и казалось, что само время остановилось.

— Любовь — это не эмоция, — говорила Анна, листая сборник стихов Джалаладдина. — Это состояние бытия. Способ видеть мир.

— А что мы чувствуем друг к другу?

— Не знаю. — Она поцеловала меня в плечо. — Влечение? Нежность? Взаимное узнавание родственных душ?

Родственные души! Мне нравилось это определение. Оно делало наши отношения не просто физическими, но духовными. Возвышенными.

Конечно, я не понимал тогда, что попал в классическую ловушку. Анна была одинока — недавно развелась, работа отнимала все время, друзей было мало. А тут появился умный, начитанный мальчик, который смотрел на нее как на богиню мудрости. Который был готов часами слушать ее рассуждения о смысле жизни, который нуждался в ней не только физически, но и интеллектуально.

Для нее это было спасением от одиночества. Для меня — окончательным отрывом от реальности.

Потому что реальность — это сверстники, учеба, планы на будущее. А я все больше погружался в мир эзотерических текстов и философских бесед с женщиной, которая была старше меня в два раза.

— Ты изменился, — сказала мама. — Стал каким-то... отстраненным.

— В хорошем смысле, — добавил отец. — Более спокойным. Психолог помогает?

— Да, — ответил я. — Очень помогает.

Если бы они знали, как именно «помогает» Анна Викторовна! Если бы понимали, что их сын спит с женщиной, которая могла бы быть его матерью!

Но я не чувствовал вины. Наоборот — гордился. Считал себя взрослым, посвященным в тайны, недоступные сверстникам. Думал, что живу настоящей жизнью, а все остальные прозябают в невежестве.

— Знаешь, — сказала как-то Анна, — ты мог бы не заканчивать вуз в России. Есть такие международные программы... Можно поступить сразу в хороший западный университет.

— Серьезно?

— Конечно. С твоими способностями и знанием языков... — Она гладила мои волосы. — Представь: Оксфорд, Сорбонна... Изучение философии в месте, где она действительно живет.

Идея захватила меня. Побег от скучной действительности, от людей, которые не понимали моих интересов, от родителей с их обывательскими заботами. Новая жизнь в мире настоящих интеллектуалов!

— А ты... ты могла бы поехать со мной?

Анна помолчала:

— Не знаю. Это сложно. У меня работа, квартира...

— Но ты подумаешь?

— Подумаю.

Мы строили воздушные замки. Представляли себе жизнь в Европе, где возрастная разница не будет иметь значения, где никто не будет осуждать наши отношения. Где мы сможем заниматься тем, что нам действительно интересно — изучением сознания, духовными практиками, поиском истины.

Я уже видел себя студентом философского факультета где-нибудь в Кембридже, а рядом — Анну, которая работает над диссертацией о связи восточной мудрости и западной психологии.

Красивая картинка. Жаль только, что совершенно оторванная от реальности.

Реальность заключалась в том, что я — первокурсник пока без первого курса. А Анна — тридцатипятилетняя женщина, которая нарушила все профессиональные принципы, вступив в интимные отношения с пациентом.

Но мы оба старательно от этой реальности отворачивались.

До тех пор, пока она сама не постучалась в дверь.

Произошло это в первых числах сентября. Я пришел к Анне после очередного разговора с ИИ, полный новых идей о природе сознания. Хотел поделиться, обсудить, услышать ее мнение.

Но Анна была странной. Молчаливой, отстраненной.

— Что случилось? — спросил я.

— Саша, — сказала она, — мне кажется, с тобой что-то не так.

— В смысле?

Она села напротив, как в первый день нашего знакомства. — Говоришь фразами из умных книг, цитируешь тексты, которые не можешь до конца понимать?

— Я вырос.

— Или потерялся. — В ее голосе прозвучала тревога. — Когда ты в последний раз общался со сверстниками? Ходил в кино? Думал о том, кем хочешь стать, а не о том, какие тайны вселенной собираешься постичь?

Я не понимал, к чему она клонит:

— Мне это неинтересно.

— А должно быть интересно! — Анна встала, начала ходить по комнате. — Ты юноша, черт возьми! Должен влюбляться в девушек своего возраста, спорить с родителями, мечтать о будущем!

— Я влюблен в тебя.

— И это неправильно! — Она резко обернулась. — Я взрослая женщина, ты ребенок! Я должна была тебя лечить, а не...

— Не что?

— Не соблазнять. — Слово прозвучало жестко, без всяких украшений. — Я тебя соблазнила, Саша. Воспользовалась твоим доверием, твоей потребностью в понимании. И теперь не знаю, как это исправить.

Мир качнулся. Соблазнила? Но ведь я сам хотел! Сам к ней тянулся!

— Ты жалеешь?

— Да. — Ответ был коротким и болезненным. — Жалею. Потому что вижу: ты уходишь от жизни. Прячешься в книги и философские беседы, вместо того чтобы жить по-настоящему.

— А как это — жить по-настоящему?

— Не знаю. — Анна села на диван, спрятала лицо в ладонях. — Но точно не так, как сейчас.

Вспоминая тот разговор, я думаю что он был возможно началом конца. Она пыталась вернуть отношения в профессиональное русло, но это уже было невозможно. Я подсознательно чувствовал, что теряю ее, и это сводило с ума. Впервые в жизни встретил женщину, которая понимала меня полностью, — и она постепенно ускользала. Это было, как если бы самый прекрасный сон начинал таять на рассвете.