ЭХО 13. Род, которого нет. Том 1
Этот случай стал для Сергея открытием – он понял, что не все аристократы гнилые. Бывают те, кто способен на честь и правильные поступки. Род, в котором он оказался, был другим: они не покупали детей для утех, не убивали матерей ради сокрытия внебрачных детей. Здесь не было той жестокости, которую он видел всю жизнь. Здесь всё было наоборот.
И вот наступил день ритуала.
Сергей его боялся, потому что, если ритуал сорвётся, и барон не пробудит в себе Эхо, то, вероятнее всего, церковники его отзовут. И тогда он потеряет не только деньги, которые отправлял в детские дома, но и Свету, которую полюбил. Она, казалось, отвечала ему взаимностью, хотя близости между ними так и не было. Любил он её по-настоящему – искренне и честно. Не из-за схожести их историй, а потому что его сердце растопил этот род. Но он понимал: если уйдёт от церкви, то не сможет больше помогать детям. А это для него было целью всей жизни.
Перед самым ритуалом он увидел барона. Очень надеялся, что всё пройдёт хорошо, и даже пожелал ему удачи – искренне. Хотя, казалось бы, все чувства в нём уже давно были вытравлены, именно здесь, в этом роде, они начали просыпаться вновь.
В тот момент он впервые в жизни искренне кого-то поблагодарил, сказав: «Вам спасибо, что приняли меня и помогли тогда». Барон решил, что он говорил о спасении от банды. Но на самом деле Сергей имел в виду совсем другое – он благодарил за то, что этот род изменил его, убрал в нём жестокость, сделал мягче и научил любить.
И да, ритуал прошёл успешно: барон не погиб и пробудил Эхо.
Это было понятно, как вокруг молодого господина суетился Яков, и по разговорам дружинников, он понимал – всё прошло как надо. Он даже подговорил молодого парня Саньку подразнить старика Макара, чтобы тот обмолвился чем-то личным.
Сергею важно было знать, что с бароном всё в порядке. И когда он узнал, что мальчишка не только выжил, но и пришёл в себя, он передал эту новость церковникам. Те, как положено, отправили письмо скорой почтой гонцом, и уже на следующий день прибыли с ответом.
Всё прошло буднично, но Сергея не отозвали – значит, у церкви ещё были дела к этому роду. Ему передали, что теперь он должен наблюдать за бароном и девушкой, которая раньше была Ванессой, а стала Миленой. Вероятно, он сможет продолжать оставаться рядом со своей любимой и зарабатывать деньги для домов с детьми, которые, как и он когда-то, страдали и продолжают страдать.
На следующий день после приезда в поместье церковников он встретился со Светой, и даже договорился о вечерней прогулке по саду через день – в её ночную смену в прачечной. Как ни странно, в поместье жил всего один барон, а грязного белья было много. Света объяснила: прислуга стирает не только вещи господ, но и одежду слуг и дружинников. Это воспринималось как должное – большая семья заботится друг о друге. Эти слова грели душу Сергею, он верил, что обрел семью в этом роде.
В ночь после этой встречи к нему в комнату пробрался Яков.
Сергей не мог пошевелиться или сказать слово – дворецкий применил что-то вроде магии или артефакта. Он вывел его в подвал и начал пытать, добиваясь правды. Ментальные блоки, поставленные церковниками, срабатывали, и даже через адскую боль и изнурительные пытки Сергей мог лишь намёками объяснять.
Яков понимал, что происходит, и знал, как задавать вопросы, чтобы получить ответы. Единственное, о чём Сергей солгал, – это деньги. Он сказал, что они хранятся на счету и принадлежат церкви. На самом деле даже в случае его гибели был уговор с церковниками: около сорока тысяч рублей должны были поступить в сиротские дома, которых он опекал. Этой суммы хватило бы на пару лет, ведь расходы одного дома составляли от двухсот до семисот рублей, а имперские средства почти полностью оседали в чьих-то карманах.
Яков посмотрел на часы и произнёс:
– У нас есть пару минут, чтобы поговорить.
Он наклонился ближе, и Сергей услышал:
– Я знаю, куда уходят твои деньги. Зря ты мне об этом солгал. Если будет возможность – мы будем помогать им.
Эти слова застряли в голове, но он всё же прохрипел, цепляясь за остатки сил:
– Если будет возможность… помогай им.
Яков чуть кивнул:
– Твоя сестра жива. И мы о ней тоже позаботимся. Это будет память о том, кем ты стал благодаря этому роду.
Затем он холодно добавил:
– А теперь я тебе вырву язык и гортань. Чтобы ты не мог просить о прощении или о пощаде. Потому что барон может и не убить, а мне нужно, чтобы он убил. Ты станешь уроком для всех остальных и для барона – для остальных, чтобы запомнили, что бывает с предателями, а для барона, чтобы он понял, в какой мир попал.
Он действовал быстро, что было непривычно для обычно размеренного Якова.
Что-то изменилось, и он явно спешил.
Выполнив обещанное, он вынес Сергея на двор, привязав к двум столбам за руки и ноги, подвесив над землёй.
Буквально через секунду вышла Света,она должна была развешивать бельё, и закричала. На её крик собралась дружина, и почти сразу появился барон.
Хоть глаза Сергея были избиты и заплыли, он видел барона. Их взгляды встретились, и в этот момент он хотел сказать ему «Спасибо» за то, что тот вернул ему чувства. Он попытался прохрипеть эти слова, но понимал, что это невозможно, и, вероятно, барон даже не услышал.
Вся дружина, стоявшая вокруг, начала глухо ухать, поддерживая барона. На миг Сергей закрыл глаза или потерял сознание – он сам не мог понять. А когда открыл их снова, то увидел барона, который смотрел на него без презрения и злости, а лишь с тихим пониманием, что так и должно быть.
Потом был укол клинка в район печени и последняя осознанная мысль:
«Я иду к тебе, мама».
Глава 12
Я убил его. Я. Его. Убил…
Эта мысль полоснула по сознанию сильнее, чем отдача клинка. Тело Сергея обмякло; я собирался отступить, но что‑то прорвалось.
Это было не зрение и не слух – Эхо. На миг стерлась граница между нами, и чужое хлынуло внутрь. Тёплое, тихое «спасибо», без капли злобы. За этим поднялась целая волна. Не было ненависти. Наоборот – спокойная, тихая благодарность, принятие своей участи без отчаянного сопротивления и без попыток оправдаться.
Он больше бы не предал – и не потому, что его сломали, а потому что сам так решил. В этом чувстве было мягкое тепло радости, что всё заканчивается, и одновременно – жгучая, острая потеря. Всё разом, всё сквозь меня.
Я сжал рукоять клинка, будто мог отрезать поток, но он схлынул сам – так же внезапно, как пришёл, оставив вязкую, тяжёлую пустоту внутри. Я знал, что не хотел этого брать. Но взял. И теперь это моё.
Я стоял, сжимая кинжал; ощущение чужой боли ещё не ушло.
Прямо над ухом раздался спокойный, ровный голос Якова:
– Господин, у вас два варианта. Первый – убить его, вытащив кинжал. Второй – оставить в живых. Сейчас нет времени на вопросы. Решайте быстро. Если хотите оставить его – просто отпустите кинжал, и я помогу вам его вернуть. Думаю, вы почувствовали то, что должны были.
И только сейчас я заметил: во дворе стояла гробовая тишина. Ни единого звука. Первое, что я услышал после собственного дыхания, – голос Якова у уха.
Я замер.
Мысль вытащить клинок и закончить всё – простая, логичная. И одновременно – мерзкая. Перед глазами стояли его глаза. Не просящие, не злящиеся – принявшие. Благодарные. И это не выглядело фальшью.
Внутри спорили две половины: одна знала цену предательству, другая – почему‑то верила, что он больше не предаст. Не из‑за страха, не из‑за боли, а потому что сам так решил. Я не понимал, откуда эта уверенность: возможно, из смеси чужих эмоций, что прокатились по мне, пока его Эхо уходило. Или из моей глупой веры в людей.
Даже как гений, я не смог вычислить, что перевесило. Пальцы сами разжались. Я отпустил кинжал.
– Максим, возьми двух людей и несите Сергея в комнату ритуала! – голос Якова стал командным, жёстким, без тени обычной сдержанности.
Таким я его ещё не слышал.
А потом он уже кричал всей дружине, его слова раскатились по двору:
– Господин помиловал этого предателя, потому что почувствовал: он больше никогда не предаст наш Род. Теперь он с нами до конца. В следующий раз он первым встанет перед Господином, если тому будет угрожать опасность! Вот такую преданность требует наш Род!
Толпа дружинников ухнула в ответ, признавая эти слова. Удар единого голоса будто вернул меня в реальность. Я ощутил: сила Рода – не только в мечах, но и в вере людей, готовых идти за ним до конца.
Максим оказался тем самым воином одиннадцатого ранга. Это он заходил на кухню, принося весть о прибытии церковников, и именно он стал первым воином, которого я увидел.
Уверен, он тут являлся главным.
Вместе с ним стояли двое – одного из них я узнал: Толик Кабан. Они быстро срезали верёвки; всё произошло так мгновенно, что я не успел понять. Я удивился, зачем нужны именно двое, когда Яков приказал…
– Толик, поднимай господина на руки и неси. Он сейчас в шоковом состоянии. Не задавай вопросов.
Кабан даже не думал задавать вопросы. Дворецкий не успел договорить, как тот уже подхватил меня, будто я весил не больше плаща, и рванул вперёд, обгоняя всех на пути к поместью. Его шаги гулко отдавались по каменной вымощенной дороге, но темп не падал. Массивное тело двигалось с неожиданной лёгкостью, уверенно лавируя между колоннами и редкими прохожими.
У самого входа он резко свернул к левому крылу, нырнув под широкую арку. Тяжёлая дверь в подвал поддалась под его плечом, и мы оказались внутри. Прохладный воздух встретил резким контрастом после уличного тепла.
Первая комната – входная группа подвала. Просторная, прохладная, с высоким потолком. Сюда вели две лестницы: одна – с улицы, по которой мы сейчас спустились, другая – из глубины поместья. Здесь Эхо ощущалось как лёгкий, но настойчивый фон: тихий гул в висках, лёгкое давление на плечи, словно вежливое предупреждение о том, что ждёт дальше.
Мы пересекли зал почти бегом.
За массивным проёмом открылся второй зал. Воздух здесь был густой и вязкий, словно наполненный невидимым туманом. Пульс Эхо пронизывал стены и пол, шаги звучали приглушённо, будто их глушила сама атмосфера. Пустое пространство без мебели, мягкий рассеянный свет – всё говорило, что это место ожидания и сосредоточенности. Мы прошли его, не сбавляя темпа.
Наконец, третий зал – сердце комплекса.
Каменные плиты пола прорезали тончайшие светящиеся линии, складывающиеся в замысловатые узоры. Давление Эхо здесь достигало пика: оно вдавливало в грудь, замедляло дыхание, просачивалось в кости. И только здесь, когда Кабан остановился и поставил меня на ноги, я ясно понял: эта энергия не стремится ни к атаке, ни к защите. Она просто есть. Чистая, не привязанная к цели или намерению, сила. Она словно заполняет собой каждый камень, каждый вдох, существуя сама по себе, без нужды что-то делать. Казалось, ещё один шаг – и эта энергия накроет с головой, растворив в своём древнем, бесконечном потоке.
Я понял: эта сила старше всего, что мне доводилось ощущать. Слои энергии, переплетённые в невообразимую систему – нити, струны, структуры, формы. Я даже не пытался рассмотреть её глубже, инстинкт подсказывал – голова разорвётся от такой концентрации. Это не то, что можно описать одним словом.
Я заставил себя отрешиться от видения струн. И на удивление, это начало получаться: раньше я либо видел их постоянно, либо не видел вовсе, а теперь мог хотя бы немного управлять этим.
Пока я рассуждал, Кабан неслышно вернулся во второй зал.
Через несколько мгновение в зале появились Максим и второй дружинник с Сергеем на руках. По их сбившемуся дыханию было понятно – они бежали также быстро, отставая всего на несколько метров от нас.
Сергей не подавал признаков жизни. Следом за ними вошёл Яков.
Все четверо остановились во втором зале.
Третье помещение было расположено так, что ничего не мешало обзору событий из второго зала, не пересекая границ.
В Якове было что‑то звериное, хищное. Ему явно не нравилось здесь, и это было видно по всему: резким, выверенным движениям, напряжённым плечам, прищуренным глазам. Словно дикобраз, поднявший колючки, или хищник, готовый к броску.
Он продолжил командовать:
– Заносите Сергея в третий зал, положите на камни по центру.
Его голос оставался твёрдым, но когда он обратился ко мне, в нём появилась мягкость:
– Господин, ваша задача – подойти и попытаться вернуть всё, что вы взяли. Но так, чтобы это осталось в вас и вернулось в Сергея. Если сможете это сделать – действительно спасёте его. Если нет – ничего страшного. Он всё‑таки предатель. Хоть и понимает, что наш Род стал ему семьёй, и больше не предаст.
Я понял, что Яков говорит так, будто специально хочет пробудить во мне желание выложиться на максимум и всё‑таки спасти дружинника.
– Меня это не убьёт? – спросил я. – Ты говорил, что мне нельзя лезть туда, где я ничего не понимаю, особенно если это сложно.
Яков усмехнулся:
– Господин, это несколько иное. Мы совершаем частичный ритуал – он свяжет Сергея с нашим Родом до самого конца, и, в первую очередь, с вами. При этом мы задействуем и вашу силу Эхо. То, что сейчас происходит, – один из древних секретов нашего Рода.
Я перевёл взгляд на Кабана, Максима и третьего парня.
Яков заметил и снова усмехнулся:
– Эти ребята точно не проговорятся. Нет, они не проходили такой же ритуал, но поверьте: им можно доверить всё, что угодно.
– Да если я что-то расскажу, я себе сам глотку перережу! – быстро проговорил Кабан.
Я почувствовал: эти слова сказаны не просто так. Здесь ими нельзя было разбрасываться. Эхо, заполнявшее комнату, содрогнулось, и слова Кабана будто обрели вес.
Дворецкий покачал головой, и Кабан быстро добавил:
– Ну, только если это навредит Роду.
Эхо снова колыхнулось, но иначе – как будто сама сила усмехнулась над этой глупостью. Наверное, он и правда вскроет себе горло, если навредит Роду, рассказав этот секрет. Даже дружинники почувствовали всплеск этой энергии.
Думаю, Кабан теперь не захочет лишний раз упоминать, что происходило здесь, чтобы сдержать своё слово. И я не сомневаюсь: если понадобится, они сами покончат с собой, лишь бы не предать Род. Их Эхо резонировало между собой, словно они были чем‑то похожи, хоть я и не понимал, чем.
Но сейчас это было не главное, потому что Яков прервал мои мысли:
– А теперь все вышли. Здесь должен остаться только Господин, и он должен сделать всё сам. Мы всё равно не сможем ему помочь.
Все развернулись на выход.
Я хотел спросить Якова, что именно делать и как проводить ритуал, но понял, что ответа не будет – он ушёл так, как уходят те, кто не будет отвечать на вопросы.
Я остался один на один с Сергеем.
Комната была небольшой, круглой. Плиты на полу пересекались светящимися нитями, образующими замкнутые узоры. Здесь было тихо и чисто. Обрядовый зал не использовался десятилетиями, но казался идеально подготовленным – словно ждал этого момента. Камни по кругу мягко поблёскивали, впитывая тусклый свет. Между ними тянулись тонкие линии, врезанные в пол; в полутьме они мерцали, едва различимо пульсируя. Я слышал, как в глубине этих линий струится Эхо – густое, тяжёлое, древнее.
Слова Якова всё ещё звучали в голове: «Господин, ваша задача – подойти и попытаться вернуть всё, что вы взяли. Но так, чтобы это осталось в вас и вернулось в Сергея. Если сможете – спасёте его… ».
Теперь смысл этих слов стал ясен. Я не должен просто вернуть ему его Эхо. Часть этой силы уже стала частью меня, изменила моё собственное Эхо. Теперь нужно внедрить её обратно, но не как чужое, а как своё – чтобы она срослась с его Эхо, будучи уже привязанной ко мне.
Я подошёл к кинжалу и обхватил рукоять. Первая мысль была – передать эмоции, последние воспоминания. Но я отбросил её. Не эмоции нужны, а сама ткань – плетение линий и узлов.
Я закрыл глаза. Перед внутренним взором проступили линии и узлы Эхо Сергея – искажённые, неполные. Я вспомнил, каким он был вчера в коридоре: над грудиной горела звезда из квадрата и треугольника с короткой засечкой слева. Сейчас символ был почти тем же, но без этой черты – и контур не замыкался. На втором кольце, ближе к левому плечу, раньше шли две тонкие параллельные линии, теперь осталась одна, размытая. Лигатура между узлом «я» и узлом «дом» была надломлена, как пережжённый мост.
Я начал воссоздавать эти элементы – но уже по‑своему, на своём Эхо. Левую засечку у звезды сделал чуть длиннее – мой штрих. Вторую линию орбиты усилил собственным ритмом. Лигатуру протянул мягче, чем у него было, стежок за стежком, вплетая свою подпись.
Когда я «дорисовывал» эти фрагменты в себе, камни по кругу начали мерцать ярче, линии в полу ожили, по ним побежали тонкие искры. В воздухе поднялся еле слышный звон, словно издалека звучали натянутые струны. Я осторожно направил собранные фрагменты к Сергею – не как возврат, а как наложение поверх его Эхо, чтобы мои штрихи стали частью его структуры.
Сначала – звезда. Замкнул контур, и символ вспыхнул на миг. Затем – вторая линия орбиты, и поток вокруг его плеча стал ровнее. Наконец – лигатура «я/дом», и я почувствовал, как внутри Сергея прошёл первый настоящий пульс. Эхо дрогнуло, принимая мой рисунок. Оно осталось во мне, но уже соединённое с ним.
Именно в этот момент я понял: если оставить Сергея дальше с кинжалом в теле – он уже не вернётся. Я знал, что придёт определённый миг, когда его нужно будет вынуть, – и сейчас он наступил. Странное чувство – вытащить из мёртвого клинок и ожидать, что тот, в ком он был, вернётся к жизни.
Я закрыл глаза и выдохнул. Мои руки сжались на рукоятке кинжала.
В моём мире смерть – окончательна. Здесь же законы иные: магия, Эхо, сила, способная перешагнуть через смерть. Остаётся только подстроиться.
Когда я закончил, пришло странное осознание.
Первое – ритуал завершён, и я сделал всё правильно. Я не мог объяснить, откуда это понимание: не было опыта, знаний или подсказок, но уверенность была абсолютной, будто кто‑то вложил её в меня.
Второе – всё это время я действовал на автомате. Переплетал линии, замыкал узлы, вплетал недостающее в чужую структуру так, словно делал это сотни раз. Я не мог объяснить логику этих движений, но в момент их совершения они казались естественными и неизбежными.
Третье – мной руководил я, но не я. Не барон, не случайное вдохновение, а само Эхо. Эта мысль не давала покоя. Оно будто направляло и вело, подсказывало, где провести черту, а где усилить узел. Всё это вновь наводило на мысль, что Эхо живое и обладает собственным разумом. Но утверждать этого я не мог: слишком многое в нём оставалось непонятным.
Я вытащил кинжал, точно зная, что это тот самый момент. И сразу заметил, как тело Сергея начинает восстанавливаться, хотя сил я потратил немного. Да, запас Эхо просел – как мана в играх из моего прошлого мира, – но не критично.
Я видел: ритуал сработал, и самое странное – я начал чувствовать Сергея внутри себя. Заглянув в своё Эхо, мог разглядеть, насколько изуродовано его тело – на восемьдесят два процента. Яков постарался. Но главное, что теперь его восстановление шло через Эхо самой комнаты.
И тут я осознал: кинжал, который дал Яков, непростой. Артефакт. Я начал всматриваться в его Эхо – и тут же почувствовал, как голову пронзила боль, словно кто‑то пытается разорвать её изнутри. Мир качнулся. Сознание стало ускользать. Последняя мысль, прежде чем темнота сомкнулась:
«Да ну, опять?..»
Глава 13
Я открыл глаза – и первым, что увидел, был тот самый светильник.
«Ну привет.»
Только здесь он и есть. Я уже выучил каждый изгиб его оправы, все трещинки на стекле и рисунок из переплетённых узоров. Значит, я в своей комнате.
Тело было тяжёлым, но не пустым. Где-то в глубине тянулся слабый, чужой пульс – ровный, но еле ощутимый.
Сергей жив.
– Очнулись, господин, – Яков стоял у окна, как будто всё это время просто ждал, когда я подам голос.
– Объясни, – я сел, опираясь на локти. Голова немного закружилась, и в глазах потемнело. Я остановился на мнгновение перевести дух, в ушах перестало звенеть и я продолжил, – зачем нужно было так над ним издеваться, а потом убить, чтобы воскресить?
– Это не цирк, если вы об этом подумали. Это не было сделано для красивого эффекта, – спокойно сказал Яков. – На нём была ментальная печать церкви. И, к сожалению, без клоунского костюма.
Я нахмурился. Ментальная печать… Значит, он был связан с кем-то напрямую.
– То есть он мог передавать информацию без каких‑либо привычных каналов связи? Ни слов, ни писем, ни магических посланий и даже голубей не отправлять – просто напрямую в другую голову? – уточнил я.
– Да. И если это менталист, то он мог не просто убить его, а превратить в овоща – перегрузить мозг, сжечь сознание. У Сергея нет защиты от ментального воздействия: путь силы бессилен против такого удара.
– Но они этого не сделали, – я прищурился.
– Потому что ментальный блок, что они поставили, и так не позволял ему рассказать о них ничего опасного. Но это же означало, что он не мог скрыть и свои эмоции. Каждое подозрение, каждый страх, каждая боль – всё шло туда. Когда я начал его пытать, я понял, что на нём этот блок. Но сначала нужно было перегрузить канал, а уже потом задавать правильные вопросы. Менталист в тот момент наверняка отключился, чтобы не чувствовать поток боли и пыток.
– И именно тогда ты смог разорвать связь, – продолжил я, уже складывая картину.
– Нет, господин, – поправил Яков. – Тогда я лишь оборвал канал передачи. Менталист перестал считывать, потому что ему самому было неприятно и больно. Не в той же степени, что Сергею, но он всё это тоже чувствовал. Пока он находился в этом состоянии, мне нужно было удерживать Сергея на грани, не давая каналу восстановиться, и довести дело до конца – до смерти.
– И смерть… отколола кусок его Эхо, – подхватил я. – Менталист понял, что его подчинённый умер, и уже сам оборвал связь.
– Именно так. А затем мы смогли перепривязать его Эхо на вас.
Я на миг замолчал, а потом усмехнулся.
– Вот теперь я понимаю, почему был использован именно этот кинжал… и почему меня от него вырубило. Он артефактный. Пока он находился в теле, он не давал Эхо полностью уйти в мир, рассеяться.
– Да, – кивнул Яков. – Клинок удерживал жизнь ровно настолько, чтобы можно было провести всё, что мы сделали. И без него это было бы невозможно.
Я откинулся на подушки. Слабое, чужое Эхо внутри отзывалось благодарностью, тихим облегчением.
– Это понятно, – сказал я. – Что с Сергеем делать, тоже ясно. Он теперь в дружине, и точно никогда не предаст. Род как род, но меня – наверняка. Умру я – умрёт и он, верно?
– Всё верно, господин, – подтвердил Яков.
– Понимаю, что моё состояние сейчас не лучшее, но у меня есть вопрос. Как нам вообще хватает денег? С завода мы получаем не больше двух-трёх тысяч рублей в месяц. У нас дружинников больше сотни, слуг – человек тридцать. Откуда средства на всё это?
– Все, кто остался в роду, – люди полностью преданные, они не просят сверх минимума, а находятся с нами из-за верности роду. Так и справляемся, – ответил Яков.
– А как же Сергей?
– Я догадывался, что он предатель, – спокойно сказал Яков. – Держал его специально, чтобы церковники не вмешивались и не мешали роду развиваться. Планировал вытащить его из-под их контроля, но не понимал, что именно с ним сделали и как он передавал информацию. Раньше канал был слаб, его нельзя было отследить. Но в те дни, когда вы очнулись и приехали церковники, я смог его разглядеть и понял, что нужно делать. Плюс вы дали прямой приказ найти крота. По законам рода, предателя убивают.
Я отвёл взгляд от Якова и заметил в окне, что небо уже краснеет – закат. Значит, я проспал ночь и весь день, очнувшись только к вечеру.
Яков на миг замолчал, затем продолжил:
– Теперь у нас две новые задачи. Первая – Сергей должен исчезнуть. Имя нужно сменить. Он содержал детские дома, и по условиям старого контракта церковники выплатят им компенсацию – хватит на три-четыре года. Потом их содержание ляжет на род.
– А вторая? – спросил я.
– Девушка-маг. Его сестра, ваша одногодка. Ей семнадцать, исполнилось в прошлом месяце. – Яков на мгновение замолчал, затем добавил: – И, к слову… сегодня и вам исполнилось семнадцать. Поздравляю с днём рождения, господин.
– Спасибо, – коротко ответил я.
Чужие поздравления всегда звучали для меня неловко. Особенно сейчас, когда вспоминаешь, что в прошлом мире умер в свой день рождения. Там – смерть, здесь – очнулся после отключки и проспал почти весь свой день. Хорошо, хоть что не стал убийцей.
– Разрешите, я продолжу, – дворецкий вернул разговор в деловое русло. – Я упоминал о ней во время казни, когда сказал, что у него ничего нет, кроме сестры. По закону, после казни предателя она переходит в распоряжение рода.