ЭХО 13. Род, которого нет. Том 1
Теперь перейдём к главному – заводам.
Тут всё оказалось не так просто. Изучив контракт, я понял, что вернуть их без уплаты неустойки невозможно ни при каких обстоятельствах. Единственное исключение – полное разрушение заводов в течение срока действия договора. Но и тут есть абсурд: даже если все заводы будут уничтожены, мне причитается всего десять тысяч рублей компенсации. Чтобы условие «разрушения» считалось выполненным, должно пострадать не менее сорока пяти процентов зданий и быть уничтожено не меньше восьмидесяти процентов моего оборудования.
В этот момент моё внимание привлекла конкретная оговорка договора: оборудование признаётся принадлежащим мне только в том случае, если оно идентично первоначально установленному. Возникла мысль о необходимости в ближайшее время провести осмотр производственных площадок с целью установления факта возможной замены оборудования. В случае, если будет зафиксировано отсутствие не менее восьмидесяти процентов исходных единиц, в силу положений контракта такое состояние квалифицируется как «разрушение завода».
Замена техники сама по себе не является юридическим понятием «разрушение», однако его отсутствие в объёме не менее восьмидесяти процентов активирует соответствующий пункт договора, при котором остаётся выполнить лишь условие о сорока пяти процентах повреждённых зданий.
На момент подписания договора все производственные корпуса находились в исправном состоянии, что подтверждается актами приёмки-передачи, аналогично и с оборудованием. Следовательно, необходимо выехать на объекты и зафиксировать фактическое состояние как зданий, так и оборудования. Предполагаю, что существенных ремонтов там не проводилось, ведь даже в случае полного обрушения им придётся выплатить лишь десять тысяч рублей, при том что текущая прибыль с этих активов многократно превышает указанную сумму.
Теоретически, если «случайно» вывести из строя три-четыре здания, можно приблизить нужный процент повреждений. Законы прямо не запрещают разрушать собственность, но если докажут, что это сделал я, обвинят в разрыве контракта, и я буду обязан выплатить неустойку. Нужно будет придумать, как сделать так, чтобы разрушение выглядело как несчастный случай или результат внешних факторов.
А теперь самая забавная и, в то же время, абсурдная часть контракта – выплаты моему Роду за аренду заводов.
Они были построены по схеме фиксированных процентов от прибыли, а не фиксированной суммой. Формально, ежемесячно мне полагалось 5 рублей базовой выплаты, а остальное – по плавающему проценту, который снижался по мере роста суммы сделки. В результате, даже если завод получал заказ на несколько миллионов рублей, процентная ставка так падала, что общая сумма моих выплат не превышала 1500–2000 рублей. При любых раскладах максимальная выплата по договору не могла превышать 3000 рублей, а чаще она составляла 500–1000 рублей.
Если представить это в цифрах: при заказе в 100 000 рублей процент составлял бы, например, 2% – это 2000 рублей. При заказе в 1 000 000 рублей процент снижался до 0,15%, что давало те же 1500 рублей. Таким образом, процентная шкала выстраивалась так, чтобы независимо от размера сделки мои доходы оставались в пределах 500–3000 рублей.
И вот тут возникал логичный вопрос: как на эти крохи содержать весь род и тех, кто ему служит? Я лично видел не менее сорока дружинников, и это только те, кто был в поместье, когда мы выходили на спарринг. Плюс слуг – пять-шесть человек, которых я видел лично, и слышал, но я уверен, что их численность минимум вдвое больше. То есть, как минимум, сейчас в роде работает 50–60 человек. При средней зарплате в 60 рублей в месяц только на их содержание уходило бы около 3600 рублей, не считая расходов на еду и прочие нужды. А ведь мне готовили вкусную и явно недешёвую еду.
Эту странность стоило обсудить с Яковом. Финансовых отчётов или бухгалтерии Рода я в кабинете не нашёл – вероятно, они хранятся в другом месте или Яков их специально скрывает. Не от меня, а от посторонних.
После этих всех размышлений и анализа контракта мне стало душно – не только в голове, но и в самом кабинете.
Хотелось свежего воздуха.
Комната была звукоизолирована, и в ней царила особая, плотная тишина, в которой было удобно сосредоточиться, но сейчас она только давила.
С утра я приоткрыл окно, это помогало ощущать себя лучше и не потерять счет времени. Воздух менялся каждые несколько часов, сменяя утреннюю прохладу на обеденное тепло, а после на легкий вечерний ветер, пропитанный звуком листвы.
Я подошёл к окну и распахнул его. В этот же момент, именно в эту секунду снаружи раздался пронзительный женский визг – крик ужаса, боли и страха.
Всё внутри сжалось.
Оставаться в кабинете я не мог – как глава Рода, обязан был реагировать.
Я сорвался с места и побежал в сторону выхода. Коридоры мелькали перед глазами. Моя память уже давно выстроила карту поместья, ещё в тот момент, когда я впервые шёл в кабинет, поэтому я точно знал, на каком повороте куда сворачивать и где находятся лестницы, ведущие во двор.
Я пересёк великий зал с колоннами, подбежал к высокой резной двери, распахнул её и увидел… это…
На дороге, закреплённый между двумя столбами, висел человек, подвязанный за руки и ноги в разные стороны, словно распятый в воздухе.
Сначала я не узнал его – лицо было всё в крови и не читалось. Но стоило мне взглянуть в Эхо, как сомнений не осталось – это был Сергей.
Для меня это было особенно странно.
Сергей показался мне тихим и доброжелательным. И тем более жутким было зрелище: он висел между столбами, подвязанный за руки и ноги, с распоротым животом, из которого свисали петли внутренностей.
Запах крови, рвоты и испражнений густо висел в воздухе, но никто из стоящих вокруг даже не морщился. На его теле не осталось живого места – руки были исполосованы ножами, ноги разбиты до синюшных кровоподтёков, лицо распухло и стало бесформенным месивом, зубов почти не осталось.
Девушка, издавшая тот крик, стояла на коленях, закрыв лицо руками, всхлипывая и трясясь, – та самая служанка, которой он недавно помогал с тазом белья.
Я перевёл взгляд на двор. Дорога к Сергею была свободна, но весь периметр окружали дружинники. Их было не сорок, а больше сотни. В их глазах не было жалости – только презрение, злость и хищное желание продолжить начатое. Я был уверен: дай им сейчас команду, и они бы разнесли каждую кость предателя в пыль. А то, что он был предателем, я уже не сомневался. За что еще могут так наказать?
Быстрый взгляд через Эхо показал, что никого ниже пятого ранга здесь нет. Шестые, седьмые, попадались восьмые и даже девятые. Ближе всех стоял человек с одиннадцатым рангом Пути Силы. Резкая боль пронзила голову, но я её проигнорировал – слишком многое происходило.
– Яков, – я шагнул вперёд, не сводя взгляда с искалеченного, – что всё это значит? Почему Сергей в таком виде? Кто и за что сделал это с ним?
Дворецкий ответил спокойно, словно не стоял по локоть в чужой крови и не вдыхал смрад, которым пропитался весь двор:
– Потому что это и есть та крыса, которую мы искали.
– Как ты это узнал? – спросил я, чувствуя, как злость вперемешку с отвращением поднимается внутри.
– Я проверил всех, – спокойно ответил Яков. – Пообщался с каждым, сложил все ситуации, которые происходили на протяжении долгих лет, и заметил один факт: только Сергей мог быть этой крысой. И да, когда я начал его пытать, он во всём признался. Он работал на них. Оказалось, он был сиротой, которого в детстве подобрали церковники. Когда мы нашли его шесть лет назад, он уже был на четвёртом ранге Пути Силы, а для его семнадцати лет это был очень высокий показатель. Такой уровень как раз позволял взять его в Род. Сейчас, оборачиваясь назад, ваша встреча с ним кажется слишком странной.
– Как… он может быть до сих пор жив после такого?… – слова будто встали в горле. – Почему я не слышал его криков?
Я не сводил взгляд с прикованного. Он всё ещё цеплялся за жизнь.
В распоротом животе шевелились кишки, продолжая работать, будто не осознавая, что их хозяин наполовину мёртв. Кровь стекала на землю тёмными ручьями. Он бормотал что-то едва слышно, но кричать не мог. Тогда я заметил: языка у него не было – его вырезали или вырвали.
– Он не может кричать, даже если очень этого хочет. Я повредил ему гортань, перерезав ключевые мышцы и ткани, отвечающие за звук, чтобы он физически не смог произнести ни слова. Так ни у кого в нашем Роду не возникнет ни тени сожаления к этой мрази… Предатели Рода должны страдать.
– И зачем держать его живым? – уточнил я.
В душе я бы хотел, чтобы всё это быстрее закончилось. Хоть он и оказался крысой.
– Потому что именно вы должны нанести последний удар, – спокойно пояснил Яков. – По правилам аристократических родов, слуга не имеет права убить слугу, даже при предательстве. Последний удар обязан нанести глава Рода или его член. Это называется Право Крови.
Он сделал паузу и добавил:
– Есть ещё старый обычай: предатель отдаёт всё, что имеет. У этого… человека, кроме сестры, ничего нет. Он сам о ней не знал, но я всё успел выяснить. Теперь она переходит в ваше услужение. И хотя в Империи нет формального рабства, в этом случае она будет обязана служить вам верой и правдой. На неё наложат особую клятву.
Слова Якова эхом ударили по моим мыслям.
– Я выпытал у него, – продолжил Яков, – что у него есть счёт в банке, но оформлен он на церковников. Снять деньги может только он.
– А нельзя было, чтобы он работал на нас? – спросил я.
– Я тоже об этом думал. Но понял: церковники слишком глубоко залезли к нему в голову. Он был предан только им и мог в любой момент нас предать. Других вариантов не было.
Вдруг в памяти всплыл день, когда Сергей провожал моего предшественника на ритуал. Тогда барон принял его взгляд за сожаление о расставании, но сейчас я видел, что ошибался. В микромимике Сергея читалась эмоция потери дохода и лёгкое отвращение к барону. Он жалел лишь о том, что ритуал лишит его выплат от церкви. Церковники платили ему за предательство, и если бы всё сорвалось, поток денег прекратился бы.
Яков протёр свои часы от крови, и я заметил на стекле прилипший кусок плоти. Он действительно торопился, чтобы попасть в нужный момент – так, чтобы всё произошло именно тогда, когда я должен был устать и подойти к окну.
– Сейчас вы должны его добить. – Он протянул мне кинжал. – Можете ударить куда угодно. Можете даже поиздеваться, если хотите. Дело ваше. Никто вас не осудит ни за одно ваше решение.
Когда я взял кинжал в руки, вокруг раздалось глухое «уханье», как у сов, – это дружинники отдавали дань моменту.
Вероятно, моё нынешнее спокойствие объяснялось сочетанием двух начал, живущих во мне.
От барона мне досталось умение держать лицо и хладнокровие, а от самого себя – опыт работы с медициной, когда я видел человеческие внутренности, разрезанные тела и проводил операции. Меня не тошнило от вида потрохов и крови. Но при этом я отдавал себе отчёт, что подобное равновесие удивительно – ведь сейчас я разговаривал с Яковом спокойно, уже зная, что передо мной предатель, который мог испортить мой второй шанс. Барон, должно быть, видел, как умирают люди, но я понимал одно: убивать я не умею и никогда не убивал.
Я сделал шаг вперёд, прикидывая, как закончить всё быстро. Голова была слишком высоко – он висел над землёй, я не дотянулся бы. Значит, удар в печень и рез, чтобы кровь вышла быстрее. Он и так был на последнем издыхании, держась только за счёт того, что шёл по Пути Силы.
В этот момент по двору прокатилось низкое, глухое совиное «ух».
Оно родилось в сотне глоток дружинников и слилось в единый, тягучий звук, в котором не было ни капли сожаления. Они одобряли мой шаг, поддерживали, признавали право завершить начатое Яковом. Каждый мой шаг вперёд отзывался новым ухом – ровным, мощным, будто удар боевого барабана.
Первый шаг – УХ.Моя голова становится чище, лишние мысли исчезают.
Второй шаг – УХ.Тело словно легче, наполняется силой.
Третий шаг – УХ.Уверенность прочно встаёт на место страха.
Четвёртый шаг – УХ.Кровь в жилах начинает остывать, уступая место ледяному спокойствию.
Пятый шаг – УХ.Адреналин наполняет каждую клетку.
Шестой шаг – УХ.Зрение обостряется, и мир вокруг словно замедляется.
Седьмой шаг – УХ.Я ощущаю каждый вдох и выдох.
Восьмой шаг – УХ.Ноги двигаются сами, как в боевом трансе.
Девятый шаг – УХ.Кинжал в моей руке становится продолжением руки.
Десятый шаг – УХ.Цель уже совсем близко.
Я нанёс удар, чувствуя, как лезвие входит в плоть, и сделал рез, чтобы всё закончилось быстро.
Кровь хлынула, а его тело дёрнулось и обмякло.
Я смотрел, как из него уходит жизнь, и понимал – это моё первое убийство. В том мире я никогда не лишал жизни человека. В этом – только что убил. И осознание этого ложилось на меня тяжёлым грузом, перемешанным с холодной необходимостью.
Интерлюдия 3 – Сергей
Он всегда умел прятать свои мысли за тихой улыбкой и опущенным взглядом.
Для всех он был просто молчаливым дружинником, который выполняет приказы и не задаёт вопросов. Его прошлое никого не интересовало – да и он сам никогда о нём не говорил.
Сиротой он остался рано.
Деревню, где он родился, сожгли за одну ночь. Это было нападение монстров – быстрое, беспощадное, с криками и пламенем.
Во время хаоса он получил сильный удар по голове и частично потерял память. Когда он пришёл в себя, то уже лежал среди дымящихся руин. Его тело прикрывала женщина, раскинувшая руки, словно заслоняя от удара. Позже он понял, что это была его мать. Лица отца он не помнил, а о сестре был уверен, что она погибла в ту же ночь. Её образ растворился в обрывках детских воспоминаний.
После разорения деревни он сначала пытался выжить среди обугленных руин. Ел всё, что находил: сухари, забытые в подвалах, гнилые овощи, даже мясо, давно испорченное. Месяцы тянулись в бесконечном голоде, пока однажды к развалинам не подъехали грузовики. Это была банда мародёров, приехавшая забрать остатки. Ему тогда было всего шесть. Они забрали его с собой, заставляя попрошайничать, выставляя на показ худое тело и грязное лицо.
Жизнь в банде была пыткой.
Его били, унижали, держали впроголодь. Но среди них был один человек – старший боевик, который говорил, что только сила даёт шанс выжить. С этих слов Сергей начал тренировать своё тело, даже в детском возрасте, понимая, что однажды его могут продать. В банде он видел, как красивых мальчиков продавали богатым людям – графам, баронам, тем, кого он ещё тогда не понимал.
Андрей, единственный, кто иногда делился с ним едой, однажды исчез. Сергей узнал, что его продали, и в тот момент понял: аристократы – такие же хищники, только в дорогой одежде. И всё же ему повезло родиться мальчиком: их обычно продавали ближе к девяти–десяти годам, тогда как девочек могли увезти уже в шесть–семь лет.
Когда Сергею исполнилось девять, его жизнь снова перевернулась.
Банда, в которой он был, наполовину состояла из мутантов. Церковники, по закону имевшие право уничтожать такие группы, устроили резню. Но в Сергее они увидели потенциал – он был чист от мутаций, крепкий для своего возраста и уже закалённый уличной жизнью.
Его забрали.
Обучение в церкви оказалось не спасением, а новой формой рабства.
Их кормили скудно, били, унижали, заставляли часами учить молитвы и тексты, вбивая в головы, что только служение церкви искупит их «грехи» прошлой жизни. Ему внушали, что он обязан верой и правдой служить только храму, и что Эхо – единственная сила, способная спасти его душу. Но это были далеко не все издевательства.
Да, он знал, что его не продадут в рабство или клетку, но уже к десяти годам он понимал, как болит каждая часть тела, потому что каждая из них побывала под ударом. Церковники били за всё: за то, что встал не вовремя, за слишком ранний или слишком поздний отход ко сну, за то, что не помолился или не выучил молитву, за то, что не доел положенную порцию или, наоборот, попытался взять больше еды.
Воспитание напоминало муштру, при которой любое отклонение каралось немедленно. Ограничения были во всём – в словах, жестах, даже во взгляде. Из них делали зомби, способных жить только по установленному приказу, подавляя собственную волю.
Церковники постоянно привозили новых детей из разных мест.
Многие не выдерживали испытаний, болезней, голода и постоянных наказаний. Тех, кто показывал крепкое тело и выносливость, как Сергей, оставляли для дальнейшего воспитания по пути силы. Позже он узнал, что это так называется – путь силы, развитие физических возможностей до предела. Если же у ребёнка обнаруживались магические способности, его жизнь менялась кардинально: таких детей окружали заботой, учили мягко и внимательно, растили как ценнейший ресурс. Для остальных же, как Сергей, жизнь превращалась в непрерывный круг издевательств, боли и изнурительных тренировок, призванных вытянуть из них всё, что можно, и поднять ранг как можно быстрее.
Иногда, приезжая в особенно убогие сиротские дома, церковники вырезали всех, кто там был, оправдывая это тем, что «такая гниль не должна жить в мире, где есть Эхо». Они сжигали целые приюты только потому, что у них не хватало финансирования. Сергей видел, как дети горели заживо, слышал их крики и понимал, что в глазах церкви эти жизни ничего не значат.
Он помнил девочку лет семи, у которой отсутствовала рука, и на месте плеча медленно гнила рана. Не было медикаментов, некому было лечить, и она умирала сидя, потому что даже лечь не могла от боли.
Церковники отбирали в таких местах самых живых и крепких, покупая их за копейки, тех, кто смог бы порадовать дальнейших покупателей. В глазах этих владельцев Сергей видел тех же самых пьянчуг и наркоманов, которых встречал в банде, просто богатых.
Он уже научился различать людей – кто живёт честно, а кто гниёт изнутри.
Торговля детьми в таких приютах была нормой.
Церковники также заезжали и в приличные детские дома, содержавшиеся аристократами. Там жили внебрачные дети, рождённые от измен. Матери почти всегда погибали после родов – слишком опасно было допустить, чтобы кто-то узнал о «ублюдке» в роду. В таких приютах дети были сыты и одеты, но Сергей понимал: причина – в финансировании, а не в чьей-то доброте.
Его, как и других «путей силы», часто отправляли вместе с низшими чинами церкви в такие сиротские дома для поиска и отбора детей. Это было частью его обучения – понимать, как устроена система, кто в ней выживает, а кто обречён. Он видел слишком многое.
Однажды он стал свидетелем, как в одном из домов мальчик лет десяти замерз насмерть прямо на пороге. Он был наказан за то, что сбежал в город без разрешения – вернулся с пустыми руками и был выгнан в метель. Никто даже не попытался его впустить обратно.
В другом месте он видел, как в темноте маленький ребенок, укрывшись куском мешковины, пытался греть новорождённую сестру своим телом. Утром девочка уже не дышала, и мальчик сидел, не отпуская её, пока не пришли церковники и не вырвали её из его рук. А его забрали, он был сильным.
К десяти годам он уже знал: миром правят две вещи – сила и деньги.
И он решил, что будет зарабатывать и отдавать всё в сиротские дома, чтобы таких, как он, стало меньше. Но вместе с этим в нём росла ненависть к аристократии, которую он считал не лучше церковников – теми же монстрами, только в золоте и бархате.
В одиннадцать лет он прорвался на Путь Силы и буквально за полгода достиг второго ранга.
Его тело было готово к таким нагрузкам, и переход на новые уровни давался легко. Ещё через несколько месяцев он достиг третьего ранга – невероятный результат для церковного воспитанника. Это сразу привлекло к нему внимание, и его перевели на другой уровень содержания. Над ним начали проводить опыты, пытаясь понять, что делает его таким уникальным.
Выяснилось, что причина уходила в детство.
Когда в его деревне произошли те события, которые изменили его жизнь, рядом оказался монстр, которого придавило и убило. Сергей тогда был всего лишь ребёнком, но, как и любой, кто убивает или оказывается причиной гибели монстра, идущий по одному из путей, он получил часть его силы. Этот след зафиксировался в его Эхо, и именно благодаря ему он смог так быстро расти в рангах, когда пришло время.
Церковники использовали этот дар, проведя редкий обряд, связавший его с магом-менталистом.
Теперь он мог общаться с церковью без писем и устройств – только мысленно, с ментальным блоком, не позволяющим раскрыть её тайны.
Его начали готовить как идеального шпиона, который должен был внедриться в один из аристократических родов.
Ему не говорили, в какой именно, но учили всем правилам поведения дружинников, чтобы никто не заподозрил его в двойной игре. Для него это было несложно – за годы он привык жить по уставу церкви. К пятнадцати годам он был полностью готов, оставалось лишь достичь четвёртого ранга Пути Силы. Это далось не так быстро, но даже к семнадцати годам он имел уровень, о котором многие уличные мальчишки и даже часть аристократов могли только мечтать.
И тогда произошло то, что должно было случиться.
Ему исполнилось семнадцать, и ему сказали, что пора попасть в род. Он был готов полностью. Попасть в род оказалось несложно: род был маленьким, слабым, бедным, и всё, что требовалось – оказаться в нужном месте в нужное время и устроить драку.
Место и драку обеспечили церковники.
Они следили за Красноярскими, знали, где обитают мелкие шайки. Сергею нужно было лишь напасть на одну из них и устроить разборку. Он отбивался от них, не прилагая больших усилий, но делал вид, что это давалось ему с трудом. Именно тогда один молодой барон решил заступиться за него. Как раз тот самый барон, ради которого было разыграно это представление.
Хотя, справляться там было не с кем: ни одного человека по Пути Силы, лишь парочка уличных бандитов – таких же, какими были его «товарищи» в детстве. Но барон всё-таки помог.
Трогательная история о том, что он сирота, что ему негде жить и что ему приходится отбиваться от банд, потому что он попрошайничает, растопила сердце молодого господина. Он взял Сергея в дружину, ведь четвёртый ранг в семнадцать лет – это отличные показатели.
На тот момент барону было всего тринадцать лет, и он уже выглядел как аристократ, который управляет родом. Но Сергею это казалось забавным: он не видел в нём всей этой «взрослости» и воспринимал его как мальчишку – не из-за разницы в возрасте, а потому что в свои тринадцать Сергей думал и хотел от жизни совершенно другого. При этом он признавал, что барон тренировался и был сильным бойцом. Да, тогда он ещё не мог догнать Сергея, но, будучи учеником Якова – очень страшного человека, силу и опасность которого Сергей чувствовал кожей, – тот быстро прогрессировал.
Сергей умело втерся в доверие, и к моменту, когда барон должен был пройти ритуал пробуждения в шестнадцать лет, его уже считали своим. Он знал всё, что происходило в роде, и никто не смог его раскрыть, ведь он вёл себя так, чтобы ни у кого не возникло подозрений.
За это время они с бароном даже в каком-то смысле подружились, проводили совместные спарринги, и Сергей мог признать: к шестнадцати годам барон достиг седьмого ранга Пути Силы – очень высокого показателя для такого возраста. Это не удивляло, ведь за его спиной стоял Яков с его беспощадными тренировками и постоянными походами к разломам для охоты на монстров, что и обеспечивало такой стремительный рост.
За эти три года Сергей, возможно, впервые в жизни познал, что такое семья.
Род был маленький: дружинников и слуг немного, но главное – все работали не за деньги. Яков пытался давать им плату, но её не брали. Люди трудились просто за еду, зная, в каком тяжёлом положении находится род. Сергей понимал, что у рода серьёзные финансовые проблемы, что их обманули с заводом, и ему даже хотелось вмешаться, хотя в нём церковники, казалось бы, выбили само понятие любви.
Но всё изменилось, когда в его жизни появилась она – Света.
Простая служанка, которая по-настоящему запала ему в душу. Она работала в доме уже много лет, и именно с ней он впервые испытал чувство любви. Постепенно в его голове начали появляться опасные для него мысли – бросить всё и уйти от церковников. Но он знал: то, что они вбили в него, глубоко зашито в сознание, и единственный способ избавиться от их власти – смерть.
Света была обычной девушкой, тоже сиротой.
Когда-то, много лет назад, она оказалась в похожей передряге, что и Сергей: её деревня пострадала от нападения, и она осталась без родителей. В тот момент мимо проезжали родители нынешнего барона. Они сумели защитить остатки деревни, но не успели спасти всех. Девочку они забрали с собой.