Господство тьмы. Искупление. Книга третья

– Получается, нам не дадут ничего, чем мы можем защищаться? – спросил Коул.

– Возможно, и дадут. Правда, вы видели, сколько народу там? Не думаю, что нам что-то достанется.

– И вы все живёте так, как я понял, много лет? И никто из вас не попытался прибить этого вашего лидера? – подключился уже новенький, который поднялся с пола и рассматривал перепуганные лица рабов.

– Раз такой умный, ты-то чего сюда попал? И как понимаю, не раз пытался сбежать, а побег так и не получился? – со скепсисом спросил Ливий.

– Был бы ещё шанс сбежать, то не упустил бы его! А вы как зашли только и ноете о том, что мы все умрём! – бросил новенький и с презрением посмотрел на Коула, который бесил его до усрачки.

– Ну давай, поделись планом, раз такой умный, – Коул сделал шаг в его сторону, но Ливий и Лиам не дали к нему подойти.

– С тобой? Да ни за что! Ты слишком мутный, не доверяю тебе!

Лиам и Ливий не сговариваясь расхохотались так, что звон их смеха ударился об каменные стены и эхом понёсся по коридорам, пока Коул с удивлением на лице смотрел на пацана и впервые в жизни не смог ничего ответить. Он мутный? Да из всех взятых рабов в этом городе именно Лиама считали пришибленным на всю голову придурком, но не Коула.

– Давно я так не смеялся! – сквозь смех сказал Ливий. – Пацан, ты, конечно, крутой и всё такое, но ты не знаешь нашего Коула. Он борец за справедливость, а вот он, – Ливий указал на Лиама, – Легенда! Рабы так и боятся смотреть ему в глаза.

– И чего смешного? – нахмурился новенький.

– Как звать тебя? – спросил Лиам, перестав смеяться.

– Джексон.

– Слушай, Джексон, если бы мы встретились при других обстоятельствах, не в этой камере, то я бы лично познакомился бы с тобой на правах главного раба. Неправильно расставляешь свои доводы. Тебе бы сначала научиться сдерживать свой гнев, а то так и помереть от наказаний можно…

– Сюда идут… – сказал Коул, и все, кто сидел, повскакивали, а те, кто стояли, перестали дышать.

***

Арена, построенная внутри скалы, казалась тёмной, сырой пастью, готовой поглотить любого, кто осмелится ступить на песок. Оттуда поднимался тяжёлый, маслянистый запах крови, пота и сырости. Каменные стены, пропитанные этой смесью за долгие годы, будто дышали ею, выпуская наружу тухлое дыхание прошлых боёв.

Наверху, на возвышениях, уже собрались люди. Они не говорили громко, но гул голосов, сотканный из напряжённых шёпотов, редких усмешек и нетерпеливых обсуждений, разносился по арене, смешиваясь с эхом, и поднимался вверх, к куполу. Здесь всегда было прохладно, но воздух оставался тяжёлым и вязким, словно насквозь пропитанным ожиданием. Люди, сидящие на скамьях, время от времени ёрзали, устраиваясь удобнее, и наклонялись вперёд. Они ждали зрелища. Ждали крови.

Отдельный вход для лидера города, на фоне остальных мест, выделялся удобствами, но сейчас казался почти неестественно тихим. Взгляды людей, желавших увидеть его, то и дело обращались в ту сторону: кто-то надеялся разглядеть тень в массивном кресле, предназначенном ему, а кто-то, напротив, не хотел отвлекаться. Жители пришли сюда не для того, чтобы просто сидеть – их привело сюда желание увидеть новое шоу. Интерес, азарт, жестокость, страх – всё это смешалось в воздухе, делая его тяжёлым и гнетущим.

Когда массивные створки входа для лидера города с глухим скрежетом распахнулись, гул голосов мгновенно стих. Толпа, только что напряжённо перешёптывавшаяся, застыла, впитывая каждую деталь происходящего. В тёмном проёме показался высокий силуэт, и спустя мгновение, в свете факелов, стал различим Кристофер Рэй. Он не спешил. Его шаги были медленными, выверенными, а взгляд – пустым, словно он смотрел сквозь людей, не замечая их.

За ним следовали гости из Эмбервуда – их фигуры казались чужеродными среди суровых каменных стен арены. Одежда, осанка – всё в них выдавало людей, привыкших к власти и силе.

Толпа ожила. Кто-то наклонился вперёд, кто-то поднялся на ноги, чтобы разглядеть его получше. Среди собравшихся не было единого настроения: одни встречали лидера с почтением, другие – с подавленным страхом, а кто-то не скрывал презрения, но не осмеливался выразить его вслух.

Когда Кристофер приблизился к краю арены, из толпы выкрикнули его имя. Голос эхом отразился от стен, но Рэй даже не дрогнул. Он не ответил, не поднял головы в поисках крикуна. Его лицо оставалось бесстрастным, холодным, словно камень, по которому он ступал.

Несколько человек из толпы начали аплодировать – сдержанно, неуверенно, будто проверяя, поддержат ли их остальные.

Глашатай появился почти одновременно с Кристофером, но если лидер города двигался неспешно, с невозмутимой уверенностью хозяина этого места, то фигура в плаще с капюшоном возникла резко, словно выросла из самой тени. Лицо, как всегда, оставалось скрытым, что только усиливало напряжение среди зрителей.

Толпа замерла в ожидании. Кто-то задержал дыхание, кто-то уже заранее сжал кулаки, предчувствуя, что сегодня будет нечто иное.

Глашатай поднял руки, требуя тишины, хотя она и так почти воцарилась – воздух застыл от напряжения. Его голос прозвучал глухо, но отчётливо:

– Сегодня правила игры поменялись! – голос отдавался в камне, эхом перекатываясь по кругу. – Сегодня не будет привычного боя. Мы меняем правила! С этого дня заключённые и нарушившие закон Бездны будут сражаться. Сражаться до последнего вздоха! Вы готовы?

На короткий миг наступила тишина, а затем, словно прорвав дамбу, арена взорвалась – то ли восторженным рёвом, то ли тревожным гулом. Кто-то выкрикивал что-то одобрительное, кто-то оборачивался к соседу, недоумевая, но всем было ясно одно: отныне битвы станут ещё кровавее. Люди могли только ждать – кто выйдет первым, кого бросят в эту бездну, кто не покинет её живым.

Когда железные решётки распахнулись, на арену вывели группу заключённых. Их шаги звучали тяжело, а лица были пустыми, с тем застывшим выражением, которое бывает у людей, уже увидевших свою смерть. Они не боролись, не сопротивлялись, не пытались что-то доказать – просто выходили, принимая неизбежное.

Толпа наблюдала за ними с предвкушением.

Но когда следом вывели детей, воздух на арене будто сгустился. Те, кто ещё не слышал новости о новых бойцах, подскакивали с мест, яростно выкрикивая ругательства, но другая часть толпы, ревущая от одобрения, заглушала их возмущение. Всем было наплевать, кто умрёт на этом песке.

Даже то, как шли дети, говорило об ужасе. Их шаги были нерешительными, дыхание – сбивчивым. Взгляды метались, цепляясь за стены, за трибуны, за лица тех, кто стоял наверху. Где-то в толпе послышался смех, но он быстро затих, уступая настороженному молчанию.

Стражники толкали их вперёд, загоняя, как скот, и дети не могли скрыть своего страха. Их руки дрожали, плечи подрагивали, а в глазах застыл ужас – настоящий, пронзительный, тот, который не спрячешь никакими масками. Кто-то из толпы едва держался на ногах, кто-то сдавленно мычал, сдерживая рвущийся наружу крик.

Один мальчишка попытался отступить назад, но грубый толчок беззаконника вернул его в строй.

Заключённые смотрели на них с разными выражениями лиц: кто-то – с удивлением, кто-то – с презрением, кто-то – со скукой. Они видели смерть сотни раз, но впервые им предстояло убивать тех, кто ещё не успел стать настоящими бойцами.

Это было неправильно.

Это было мерзко.

Но никто не пытался остановить это.

Они были обречены. Все, кто вышел на этот песок.

– Нам ни за что не перебить тех, кто там стоит, – прошептал Ливий, осматривая бойцов напротив.

– Вижу. Нам всем крышка, – ответил Коул, чувствуя, как бешено колотится сердце, и перевёл взгляд на Лиама.

– Если сегодня выживем, то предлагаю поработать над планом побега, – прошептал Ливий. – Я жить, мать вашу, хочу!

– Ещё один умник, – буркнул Лиам. – Ты не видишь, что отсюда нас вынесут только вперёд ногами?

– Если договоримся прямо сейчас драться сообща, то, возможно, и выживем, – Коул оценивающе оглядел заключённых. Они все были здоровыми, как горы, а значит, неповоротливыми. Дети были меньше и шустрее.

– Неужто хочешь быть моим союзником? – усмехнулся Лиам.

– Ну, если ты хочешь жить, то да. Представь себе, я хотел бы на время перестать враждовать! Хотя это именно ты вечно нарываешься.

– И каков план? – сбоку к ним незаметно подошёл Джексон, чем вызвал у троицы недоумение. Совсем недавно этот пацан кидался на всех и хотел убивать, а теперь напряжённо ждал ответа.

Коул не стал комментировать его присутствие, наоборот, сосредоточенно рассматривал бойцов, пока мужик в капюшоне продолжал говорить о правилах. Они были до банального просты: выжить.

Справа от них стояло оружие, которое мог взять каждый. Но не каждый смог бы его поднять.

– Как умно, – хмыкнул Ливий, и все проследили за его взглядом.

– Поэтому берите только то, что унесёте, – вставил Лиам.

– Думаю, надо сделать так, чтобы они сначала перебили друг друга, а потом действовать по ситуации, – заключил Коул.

– Разделимся на пары. Коул прав: они неповоротливы из-за своих габаритов. Один отвлекает, другой бьёт. Поняли? – Лиам обвёл их взглядом, и все как один кивнули.

Глашатай закончил речь, и арена погрузилась в зловещее молчание. Только тяжёлое дыхание бойцов и приглушённый гул толпы напоминали о сотнях глаз, наблюдающих за ними.

Первыми среагировали заключённые. Им не нужно было обдумывать происходящее – они уже знали, что делать. Дети бросились к оружию. Не все. Кто-то замешкался, пара мальчишек даже не двинулись с места, будто надеясь, что смерть пройдёт мимо. Но те, кто понял правила игры, действовали быстро.

Коул первым схватил нож – лёгкий, с чуть загнутым лезвием. Сейчас ему было всё равно. Лиам выдернул короткий топорик, проверил вес и кивнул, оценивая орудие. Ливий взял кинжал. Джексон подобрал что-то похожее на заточенный обломок трубы.

Заключённые пошли в наступление.

Первые звуки удара стали эхом разлетелись по арене – сталь о сталь, плоть о плоть. Громоздкие бойцы двигались быстро для своих размеров, но дети были проворнее.

Коул отпрыгнул в сторону, когда один из громил попытался зацепить его мечом. Он врезался плечом в Ливия, тот едва не рухнул, но удержался. Они разошлись в стороны, не мешая друг другу. Один удар мог стоить жизни.

Лиам с Джексоном уже были в бою. Заключённый с топором попытался разрубить их обоих, но промахнулся. Лиам ударил первым. Лезвие топорика вошло в предплечье противника. Тот взревел, замахнулся кулаком, но Джексон ударил его в бок. Заключённый покачнулся, но устоял.

– Держись! – крикнул Лиам, отскакивая назад. – Бей по ногам!

Коул отбивался как мог. Он рванул вперёд, целясь ножом в бок ближайшего противника, но тот оказался быстрее – схватил его за запястье. В глазах мальчика мелькнул ужас. На мгновение всё замерло.

И тут кто-то сбоку ударил заключённого по ногам – Ливий!

Громила осел, хватка ослабла. Коул не дал ему опомниться – вонзил нож в шею. Горячая кровь хлынула на руки. Мужчина захрипел, попытался что-то сказать… и рухнул.

Толпа взревела.

Они убили первого.

Джексон и Лиам добили своего противника. Ливий оттолкнул тело, которое едва не упало на него. Но это было только начало.

Заключённые всё ещё оставались в большинстве. Они были опытнее. Но теперь они поняли – дети не просто жертвы. Они могли убивать.

И это делало их опасными.

Началась настоящая бойня.

Крики разрывали воздух.

Мальчишка лет двенадцати шатаясь сделал несколько шагов назад, сжимая дрожащими пальцами слишком большой для него меч. Его взгляд метался. Дыхание сбивалось.

Он не знал, что делать.

Он не знал, куда бежать.

В следующий миг что-то тяжёлое врезалось в него – массивный кулак заключённого.

Удар снёс его с ног. Он рухнул на песок, вскрикнул… но никто не пришёл на помощь.

– Вставай! – кто-то из детей отчаянно закричал. – Вставай!

Но тот не встал.

Огромный сапог опустился ему на грудь.

Раздался хруст.

Мир захлебнулся в крике.

Чуть дальше стоял ещё один мальчишка – белобрысый, с торчащими во все стороны волосами, размахивающий кинжалом и пытающийся удержать приближающегося к нему громилу. Но его движения были хаотичными, неуверенными.

– Отойди! – сипло выкрикнул он, но заключённый только рассмеялся.

– Жалкий, – процедил тот, прежде чем метким движением вонзить нож прямо в живот ребёнка. Тот захрипел, сжался, покачнулся и упал на колени, сжимая рану, из которой уже хлестала кровь. Он не мог кричать – только смотреть в глаза убийце, не веря, что всё заканчивается именно так.

Толпа ликовала. Кто-то выкрикивал имена, кто-то делал ставки, кто-то просто наслаждался происходящим. Это было зрелище. Это было развлечение.

Кристофер Рэй тем временем не выказывал никаких эмоций. Он просто смотрел. Его глаза оставались пустыми, равнодушными. Как и лица тех, кто сопровождал его. Гости из Эмбервуда тоже не реагировали – ни с удовольствием, ни с отвращением. Для них это была лишь игра, не более. Игра, в которой гибнут дети. Как в этот момент на арене мальчишку, едва успевшего взять в руки кинжал, схватили сзади. Заключённый рывком поднял его в воздух, словно куклу, и со смехом произнёс:

– Бегать надо было быстрее, пташка!

Он закричал, дёрнулся, пытаясь вырваться, но не успел. Рывок – и хруст сломанных костей пронёсся по арене. Он упал без единого звука.

Кровь мешалась с песком, впитывалась в одежду, стекала по лезвиям оружия. Запах страха был почти осязаем. Четверо мальчишек двигались быстро, но страх не отпускал их. Они видели, как падают другие, как тонкие детские крики растворяются в реве толпы, как заключённые, измазанные чужой кровью, убивают всех, кто попадается им на пути. Без разбора. Без слов.

– Нас четверо, их шестеро, – прокричал Ливий, прижимая руку к порезу на боку. Он не был смертельным, но жёг огнём.

Коул стиснул зубы, чувствуя, как липкая влага стекает с плеча – один из противников успел задеть его ножом, когда тот уворачивался.

– Надо заставить их убивать друг друга, – сказал Лиам, сжимая пальцы на рукояти топорика. Он прихрамывал на левую ногу, но держался.

– Они не идиоты, – Джексон облизнул пересохшие губы. Его взгляд метался между оставшимися бойцами, высчитывая шансы. Заключённые окружали их, не спеша, наслаждаясь моментом.

– Что, малышня? Думаете, выживете? – один из них ухмыльнулся, лениво прокручивая кинжал в руке. Его лицо было покрыто шрамами, а взгляд говорил о том, что он уже не раз убивал ради развлечения.

– Может, дадим им фору? – засмеялся другой, высокий, с лысой головой и руками, покрытыми татуировками.

Толпа загудела в предвкушении. Коул сжал нож. Его сердце колотилось где-то в горле. Он не хотел умирать. Он не мог умереть.

– Лиам, ты прав, – прошептал он. – Но если мы просто будем ждать, нас убьют.

Лиам перевёл взгляд на самого массивного из заключённых. Тот держал в руках короткое копьё, явно не спеша использовать его.

– Если ударим их первыми, мы сможем их разозлить, – сказал он.

– Или умрём сразу, – усмехнулся Джексон.

Коул сглотнул. Руки дрожали. Картинки падения детей не покидали его разума. Повсюду была кровь. Искалеченные, безжизненные тела. Голова кружилась от запаха, страха, ужаса и паники. Но выбора не было. Не было чёртового выбора – выжить!

– Разделяемся. Бьём быстро. Они не ждут, что мы атакуем первыми.

Кто-то из заключённых сделал шаг вперёд, и четверо мальчишек бросились в рассыпную. Коул не видел, как Джексон вонзил кинжал в шею одного из заключённых. Не видел, как Ливий пронзил живот другому, а Лиам вспорол бедро третьему, заставляя его рухнуть на колени. Всё это осталось на периферии сознания – он только слышал хлопок тела о песок, всплеск крови, гортанный хрип.

Ему не хватило мгновения, чтобы увернуться. Чьи-то руки вцепились в его плечо. Сила рывка была такой, что его ноги взлетели над землёй. В следующий миг он рухнул спиной на твёрдый, пропитанный кровью песок. Воздух выбило из легких. Боль взорвалась в теле, заполняя всё. Звук толпы на мгновение исчез, сменившись белым шумом. Коул не дышал – не мог. Мир рассыпался на вспышки света. Но он был жив. Где-то рядом слышались крики. Кто-то рычал, кто-то хохотал. Коул застонал, попытавшись приподняться, но чья-то нога врезалась в его бок, заставляя его захрипеть.

– Вот и всё, – голос был грубым, наполненным презрением. Он заставил себя открыть глаза. Над ним нависал один из оставшихся в живых – высокий, жилистый, с насмешкой во взгляде. – Как же это жалко, – протянул он, наклоняясь ближе.

Коул видел отражение себя в его глазах – заплаканного, испачканного кровью. Когда он заплакал? Откуда кровь? Его вырвало на песок.

– Да уж, малыш, ты точно не жилец, – ухмыльнулся громила, поднимая топор.

Коул понял, что сейчас умрёт.

Но удара не последовало. Что-то мелькнуло рядом. Чей-то вопль. Громила отшатнулся, хватаясь за лицо, из которого торчал нож.

– Коул, вставай! – крикнул Ливий. Он потянул друга на себя, заставляя подняться на ноги.

Коул с хрипом выдохнул и встал, смотря на оставшихся громил. Он был жив. Они были живы. Но это ненадолго. Двое заключённых медленно сжимали их в круг. И теперь у них не было пути к бегству.

– Достаточно! – прогремел голос Кристофера, как гром среди ясного неба. – Бой окончен!

17 лет назад

Коул

«Коул бежит. Песок хрустит под босыми ногами, вязнет, мешает двигаться. Сердце колотится, в горле саднит от жажды. Вокруг – тьма: вязкая, душная, наполненная запахом крови. Она кажется живой. Он слышит дыхание за спиной. Чьи-то тяжёлые шаги раздаются всё ближе, ближе… и БЛИЖЕ. Он не может остановиться. Если остановится – умрёт.

Слева вспыхивает свет – арена. Толпа ревёт, искажённые лица смеются, кричат, требуют крови. Они хотят его смерти. Кто-то бросает камень, и тот с глухим стуком попадает ему в плечо. Коул вскрикивает, но продолжает бежать.

Его глаза МЕЧУТСЯ. Где Лиам? Где Джексон? Где Ливий?

Их нет. Он один. ОН СОВСЕМ ОДИН…

Перед ним – тела. Искалеченные, растерзанные. Он узнаёт их. Те самые мальчишки, с которыми он стоял на песке. Их мёртвые глаза сверлят его, будто обвиняют. Песок впитал кровь, стал липким, вязким, и его ноги тонут в этом месиве. Он не может двигаться.

– Коул…

Он вздрагивает. Голос… знакомый. Медленно поднимает голову и видит Лиама. Тот стоит перед ним, но кожа у него бледная, почти синюшная, а грудь разорвана – огромная рваная рана, сквозь которую видны потемневшие от крови кости.

– Ты бросил нас…

Бросил… БРОСИЛ!

Коул делает шаг назад, мотает головой. Это неправда. Он не мог! Но за Лиамом поднимаются другие. Их глаза полны пустоты. Ливий с перерезанным горлом, Джексон с пробитым животом. Рядом – белобрысый мальчишка, которого убили в последнем бою. Улыбается. Улыбка неестественная, жуткая.

– Ты жив, а мы нет, Коул. Почему?

Он хочет закричать, но не может. Горло словно сковано железом. Крик и смех разрывают пространство. Коул хватается за голову и начинает кричать вместе с ними, но крика не слышно. Всё вокруг становится красным, его руки покрываются чем-то вязким, и это нельзя стереть. Коул оборачивается. Заключённые идут к нему. Лица размазаны, неестественные, изломанные в чудовищных ухмылках. Их руки тянутся к нему.

– Сражайся, малыш! – орёт кто-то из толпы. – Сражайся!

Топор. Ему нужен топор. Он поворачивается, но оружия нет. Только его руки. Снова руки. Они повсюду!

– Сражайся!

К нему бросается фигура. Он зажмуривается, вскидывает руки. Чувствует, как пальцы впиваются в плоть, как что-то хрустит под его хваткой. В нос ударяет запах крови – горячей, вязкой, удушающей.

Крики. Хрип. Толпа. Свет…

Коул закрывает глаза, и из горла вырывается крик. Но в следующую секунду – тишина.

Он медленно отрывает от глаз руки. На земле перед ним – тело. Маленькое. Худое. Детское.

Коул делает шаг назад, задыхаясь. Он видит его лицо. Заплаканное. Изуродованное страхом.

Это он.

Он убил… себя?

Тело вздрагивает, рот раскрывается, и мёртвый Коул шепчет:

– Ты всё ещё жив…

Он захлёбывается тьмой.

И просыпается…»

Темнота камеры давит, грудь поднимается в рваных вдохах. Сон. Это был всего лишь сон. Но внутри всё ещё липкий ужас, а запах крови не исчезает, даже если начать смывать её до боли горячей водой. Коул садится на постели и, пока никто не видит, стирает слёзы с мокрых щёк, жмётся в самый дальний угол кровати и обнимает колени.

На протяжении чёртовых трёх лет он не спит. Днями, неделями, месяцами. Кажется, этот замкнутый круг никогда… вообще никогда не закончится. Закрывает глаза – и снова там. Там, куда бы с большим удовольствием никогда не возвращался. Тело дрожит от усталости, но он не может позволить себе отключиться. Сон – это слабость. А слабость убивает. И от этого внутри растёт гнев. Он мучительно медленно разрывает изнутри. Коул раздражён, резок, вспыхивает с полуслова. Каждый резкий звук заставляет его сжимать кулаки. Если кто-то смотрит слишком долго – он готов ударить. Если кто-то подходит слишком близко – отталкивает.

Он больше не боится. Он зол. Ведь страх – это слабость. И если он не избавится от неё…, то она сожрёт его изнутри. Он стискивает зубы до хруста, тело напряжено, пальцы сжаты в кулаки, а внутри пульсирует неутихающая ярость. Глубоко внутри всё ещё звучат крики, шёпотом тянутся предсмертные хрипы, и даже затхлый запах камеры не может смыть этот липкий, приторный запах крови. Он не чувствует холода, не ощущает усталости – только пустоту, которая разрастается с каждым днём. С каждым мгновением, когда он закрывает глаза и снова оказывается там. Там, где детские тела падают в песок, где их глаза застывают в немом ужасе, а дыхание обрывается. Там, где страх делает тебя жертвой, а слабость – мёртвым.

Он больше не боится. Он не имеет права бояться.

Злость душит, не давая ни кричать, ни рвать, ни бить. Внутренний зверь, которого он сам вырастил, требует выхода, но выхода нет. Все вокруг продолжают жить. Людям нет до него дела, они не смотрят в его сторону, не замечают их затравленные взгляды. Им не понять. Они не были там. Они не сражались, не видели, как рушатся последние остатки человечности. Коул сжимает руки так, что ногти врезаются в ладони. Боль помогает. Боль напоминает, что он ещё здесь. Пока что.

Сбоку скрипит кровать, но он не поворачивает голову. Он знает, кто это. Знает, что сейчас услышит.

– Опять не спал?

Голос звучит ровно, без осуждения, но внутри него скрыто понимание. Коул молчит.

– Так ты себя угробишь.

Он усмехается – коротко, зло. Как будто это кого-то волнует. Как будто это что-то меняет.

– Да пошло оно всё, – бросает он сквозь зубы, резко встает. Адреналин ударяет в голову. Он чувствует, как дрожит от напряжения, как мышцы ноют от бессонницы. Ему нужен выход. Ему нужен бой.

Он разворачивается, но его хватают за плечо.

– Коул…

Он резко сбрасывает чужую руку и, прежде чем успевает остановить себя, врезает кулаком в стену камеры. Костяшки вспыхивают болью, но внутри всё так же пусто. Ему нужно больше. Ему нужно что-то, что заставит заткнуться этот проклятый голос в голове. Иначе он просто сойдёт с ума.

– Твою мать! Угомонись! – Ливий перехватывает друга за руки, рывком тянет его к бочке с водой и окунает.

– Отпусти! – успевает крикнуть Коул перед тем, как погружается в ледяную воду.

– Ага, чтобы ты сейчас с кем-то сцепился? Ни за что! – Несколько недолгих секунд он держит Коула под водой, а потом, чтобы не получить пиздюлей, вытаскивает его и отпихивает от себя.