Крылья над Кальдорой

Крылья над Кальдорой

Пролог

Кальдора застыла под тяжелым, налитым свинцом небом. Мрачные здания из серого камня и пережженного кирпича выстраивались вдоль узких улиц строгими, безликими рядами, словно солдаты на плацу. Между ними петляли мостовые, покрытые радужной пленкой машинного масла. По брусчатке, надсадно сипя дизельными двигателями, медленно ползли угловатые металлические мобили, похожие на огромных жуков.

В вышине, над закопченными заводскими трубами, тяжело плыли исполинские военные дирижабли. Глухой, вибрирующий гул их пропеллеров разносился эхом между стенами домов, разгоняя сероватый смог, пропитанный гарью магического топлива.

Эпицентром городской жизни сегодня стала главная площадь. Над ровными рядами крыш доминировала монументальная статуя Покровительницы — символ несокрушимой мощи Империи Эра. Железная дева с холодным, высеченным из гранита лицом смотрела на подвластный город с непреклонной решимостью. В Кальдоре поговаривали, что этот монумент отлили из переплавленного оружия поверженных народов, посмевших бросить вызов железной воле Императора.

Сегодня площадь бурлила. Жители Верхнего города — чиновники в строгих двубортных пальто, рабочие государственных мануфактур и солдаты в серо-синих мундирах — выстроились безупречными, ровными каре. В этой живой шахматной доске не было места хаосу. Люди переговаривались сдержанно, короткими, сухими фразами, в которых сквозило привычное высокомерие.

В стороне, ближе к сырым теням кирпичных фасадов, сгрудились те, кого Империя считала чужаками. Дартлогийцы. Их можно было узнать мгновенно: смоляные волосы, глубоко запавшие глаза и потрепанная одежда из грубого полотна. Они стояли молча, тесно прижавшись друг к другу, словно пытаясь слиться с грязными стенами. Но в этом рафинированном индустриальном раю их присутствие резало глаза, выделяясь так же отчетливо, как кровь на свежем снегу.

В самом центре площади высился помост из темного, мореного дуба — сегодня здесь вершилось имперское правосудие.

Эра гордо именовала себя оплотом цивилизации и прогресса. Официальная пропаганда, гремевшая из каждого рупора, твердила твердо: только жесткая дисциплина и контролируемая магия способны уберечь человечество от упадка. Но за этой безупречной витриной скрывалась ненасытная машина войны. Дартлог стал ее первой крупной жертвой. Годами имперские газеты внушали гражданам, что соседи с нижних ярусов — дикари и опасные фанатики, чью «дикую магию» необходимо выжечь ради общего блага.

Дартлог сопротивлялся отчаянно. Но против регулярной армии, тяжелых технологий и безжалостного расчета у него не было шансов. Города падали один за другим, священные леса превращались в пепел от вспышек энерго-орудий, а выживших сгоняли в рабочие гетто.

Толпа глухо загудела, когда на платформу вывели двоих арестованных. Мужчина и женщина шли медленно, скованные тяжелыми цепями, но их спины оставались прямыми. Одежда в грязи, лица в кровоподтеках от допросов, но в глазах — ни капли раскаяния. Это были родители Элин Нордергард, объявленные имперским судом террористами и государственными диверсантами.

Следом за ними на помост поднялись трое Чёрных Стражей. Их идеально подогнанная угольно-черная форма с серебряными эмблемами на петлицах внушала подсознательный ужас. Тяжелые армейские сапоги гулко чеканили шаг по деревянным доскам.

Спрятавшись за спинами соплеменников в самом конце площади, двенадцатилетняя Элин видела всё. Она видела, как мать высоко подняла голову, отказываясь смотреть в землю. Отец молчал, но его кулаки были сжаты. Они были готовы.

— Предатели! Ублюдки! Казнить их! — вззорвалась толпа имперцев.

В первых рядах стояли чиновники с детьми — подрастающее поколение Кальдоры с малых лет приводили на площадь, чтобы наглядно продемонстрировать им триумф государственного порядка.

Вперед вышел старший офицер Чёрной Стражи. Серебряные нашивки на его рукавах блеснули на блеклом солнце. Его голос, усиленный рупором, прозвучал мертвенно и монотонно:

— Враги Империи, виновные в заговоре против короны и подрыве индустриальных объектов Кальдоры, приговорены к высшей мере очищения.

Толпа одобрительно взревела.

Элин сжалась, до крови кусая губы. Она знала правду. Знала, что родители боролись за право своего народа просто дышать. Но эта правда сейчас никого не волновала. Мать Элин обвела взглядом ревущую массу людей и выкрикнула в лицо офицеру:

— Вы можете убить нас, но нашу кровь не смоет ни одна ваша машина! Дартлог все равно будет свободен!

Офицер даже не моргнул. Он просто хладнокровно поднял правую руку в черной перчатке.

Стоявший у подножия помоста солярис — элитный маг Империи — вскинул тяжелое стальное орудие. Короткий щелчок, и площадь озарила ослепительная, неестественно яркая вспышка чистого света. Мгновение — и два тела безжизненно рухнули на доски. Быстро. Стерильно. Без лишней крови.

Для Кальдоры это не было убийством. Это был обычный «акт очищения» городской среды от нежелательных элементов.

Конвой Чёрной Стражи тут же начал грубо вытеснять дартлогийцев с площади. Один из жандармов наотмашь пнул замешкавшегося старика. Женщина с грудным ребенком испуганно отшатнулась, вжимаясь в подворотню и не смея поднять глаз. Ненависть к «низшей крови» здесь была частью воспитания.

Элин не закричала. Она не проронила ни слезы. Губы превратились в тонкую бледную линию, а внутри, где-то под ребрами, разгоралось черное, удушливое пламя. Она запомнила последний взгляд матери — в нем не было страха перед ослепительным светом. В нем была надежда, оставленная ей, Элин.

Когда толпа имперцев начала расходиться, направляясь к заводам и министерствам, один из патрульных солдат задержал взгляд на одинокой фигурке девочки, оставшейся у стены.

— Хэй, капрал! А с этой девчонкой что? Их отродье?

Офицер Чёрной Стражи, до этого момента безучастно наблюдавший за очищением площади, медленно повернул голову. Его серые глаза под козырьком фуражки были абсолютно пустыми. В них не было злости или насмешки — лишь холодная исполнительность государственной машины.

— В лагерь перевоспитания, — коротко приказал он.

Элин не стала сопротивляться, когда чья-то тяжелая рука мертвой хваткой вцепилась в ее плечо. Она послушно пошла вперед, глядя перед собой.

Специфический запах паленого дерева от помоста, режущая глаза вспышка соляриса, торжествующий рев толпы и тяжелый дизельный выхлоп мобилей. Она впитала в себя каждую деталь, каждый звук этого дня.

Она запомнила всё. Чтобы однажды вернуть этот долг Империи до последней капли. Ничто не забыто.

Глава 1: В новую жизнь

Массивные железные ворота лагеря перевоспитания отворились с тяжелым, надрывным скрежетом. Они выглядели точно так же, как в тот день, когда меня привели сюда под конвоем: холодные, серые, равнодушные к человеческой боли. Тогда мне было одиннадцать. Сегодня исполнился двадцать один год.

Десять лет. Срок, который врезался в память шрамами, унижением и ежедневной, изнурительной борьбой за право просто дышать.

Я бросила последний взгляд на колючую проволоку и шагнула за периметр.

Лагерь не учил жить — он ломал волю, превращая людей в безликие винтики имперской машины.

В самый первый день нас, испуганных детей Дартлога, заставили часами стоять на плацу под палящим солнцем. Офицеры Чёрной Стражи медленно прохаживались вдоль строя, чеканя шаг тяжелыми сапогами, и вбивали в наши головы государственную мантру:

«Вы — дикари, рожденные в грязи подземелий. Великая Империя проявляет милосердие и дарует вам второй шанс. Здесь из вас выбьют дикую дурь и сделают полезными гражданами. Забудьте свое имя. Забудьте свое прошлое».

Нас поднимали на рассвете. Лопаты, тяжелые деревянные ящики с деталями, размокшая глиняная жижа под ногами и вечный запах пота, въевшейся копоти и затхлой воды. Если кто-то ронял груз или замедлял шаг, в ход шли кулаки или точечные, обжигающие удары магии.

Некоторые ломались быстро. Девятилетний Микаэль, который вечно прятал в кармане испачканные чернилами пальцы и мечтал стать писарем, однажды просто не смог встать с койки. Он лежал и безучастно смотрел в серый потолок казармы. Через два дня его увели. Больше его никто не видел.

Тогда я научилась главному правилу выживания: прятать ненависть глубоко под кожу. Мимикрировать. Молчать, когда внутри всё выло от ярости. Послушно опускать глаза, когда хотелось ударить. За все десять лет я позволила себе заплакать лишь однажды — ночью, забившись под жесткое одеяло и сжимая в кулаке обрывок маминого платка. С тех пор во мне не осталось слез. Только сухой, горючий порох.

Перед самым выпуском меня привели к начальнику лагеря — женщине с ледяными голубыми глазами и безупречно гладкой, туго затянутой прической. На ее серой шерстяной форме не было ни единой пылинки.

— Поздравляю, Нордергард, — ее голос прозвучал ровно, как удар метронома. — Процесс исправления завершен. Империя предоставляет тебе шанс доказать свою полезность обществу.

Она с легким щелчком опустила на металлический стол бланк строгой отчетности и маленький ключ:

— Это твой пропуск и предписание. Там указаны твое новое место жительства и трудовая повинность. Любое нарушение режима или проявление неповиновения вернет тебя обратно в распределитель. У тебя есть время до полудня, чтобы покинуть территорию.

Молча забрала документы. На шероховатой бумаге с имперским орлом чернели строгие строчки:

Пункт прибытия: Восточная Кальдора, Сектор гетто.

Место работы: Завод магических двигателей, сборочный цех.

Режим труда: Смена 12 часов. Начало в 06:00.

У ворот уже ждал старый армейский грузовик, забрызганный грязью. Водитель в форменной кепке, не глядя на меня, кивнул на кузов:

— Быстрее внутрь.

Там, на деревянных лавках, уже сидели несколько таких же «исправленных» выпускников. Мы ехали в абсолютной тишине, сжимая в руках свои приговоры, замаскированные под путевки в жизнь.

Кальдора росла перед нами на горизонте, словно гигантский железный левиафан. Черные трубы изрыгали в небо нескончаемые клубы мазутного дыма, стальные каркасы заводов переплетали горизонт, а вдалеке высились строгие, помпезные башни министерств. Это не было свободой. Это была просто смена клетки.

Гетто Восточной Кальдоры встретило нас привычной нищетой индустриальных окраин. Между глухими кирпичными стенами трехэтажных бараков были натянуты ржавые проволоки с серым от копоти бельем. Из подворотен доносился лай сторожевых псов, а на торце одного из зданий красовался огромный, трафаретный лозунг магполиции: «Чистота — в крови. Порядок — в труде».

Моя комната под номером 12 оказалась тесной конурой на втором этаже: голые стены, узкая кровать с продавленным матрасом, колченогий стул и окно, упирающееся в глухую стену соседнего цеха. Здесь пахло сыростью и старым углем.

Я бросила сумку на кровать и подошла к пыльному, покрытому налетом гари оконному стеклу. Из темноты на меня взглянуло собственное отражение.

Тёмные, жесткие волосы, резко очерченные высокие скулы и серо-зеленые глаза. Типичная внешность моего народа. Народа, который имперцы веками презирали и пытались переделать под свои стандарты.

Сами эрцы были другими. Светловолосые, высокие, с правильными, будто сошедшими с плакатов лицами и холодными, стеклянными глазами. Их идеология «Чистоты и Порядка» была для них не просто политикой — она была их религией, оправдывающей любое насилие.

Война пришла в Дартлог, когда мне было шесть. Сначала Империя присылала дипломатов в строгих костюмах. Они говорили красивые слова о «союзе», «интеграции» и «совместном использовании ресурсов под контролем Эры». Наши старейшины слушали их, но не спешили отдавать свои земли и шахты. Тогда начались угрозы, блокады торговых путей и провокации.

Я до сих пор помню день, когда в нашу лесную деревню вошли регулярные войска. Они маршировали ровными, пугающими колоннами, оставляя на траве глубокие следы от тяжелых кованых сапог. Командир зачитал приказ о «принудительном присоединении территории ради государственной безопасности». Старейшины отказались подчиниться. И тогда Империя просто сожгла наши дома дотла, объявив всех выживших фанатиками, неспособными контролировать «дикую магию».

Сегодня Империя Эра дышала войной, как обычным воздухом. Прямо сейчас, пока я стояла в этой сырой комнате, заводы Кальдоры круглосуточно ковали оружие и гнали эшелоны с магическим топливом на северный фронт. Там Империя вела очередную «кампанию по наведению порядка» против Вельгарда — ещё одной свободной страны, отказавшейся подписывать имперские протоколы.

Каждую ночь к военным госпиталям Верхнего города тянулись закрытые санитарные мобили. Они везли обратно изувеченных, обожженных солдат, готовых завтра снова умереть за величие тридцать седьмого Императора. В этой огромной, пожирающей людей машине нам, дартлогийцам, была отведена роль бесплатного, расходного материала.

Отошла от окна и посмотрела на лежащий на столе лист бумаги. Завод. Двенадцать часов у станка. Рабство под маской исправления.

Я прижала ладони к холодному, покрытому копотью стеклу. Моя ненависть за эти десять лет не исчезла — она переплавилась в холодную, несокрушимую сталь. Империя отняла у меня родителей, мой дом и мое имя. Теперь моя очередь затаиться в самом сердце их механического монстра и ждать.

Рано или поздно эта безупречная железная система даст сбой. И когда по стеклу Кальдоры пойдет первая трещина, я сделаю всё, чтобы этот мир рухнул окончательно.

Всё только начинается

Гудок звучит резко, словно нож по стеклу. Звук отзывается в ушах и пробуждает не только меня, но и весь район. Он заставляет стены дрожать, вибрация проникает прямо под кожу.

Сажусь на кровати, медленно растирая лицо руками. Холод в комнате кажется пронизывающим. За окном слышны первые шаги. Люди начинают выходить из своих комнат, неохотно тащась к работе.

Быстро натягиваю куртку и прикалываю на неё две стандартные нашивки: одна с чёрной полосой и мелкими буквами, обозначающими «Дартлогиец», другая – с серым кругом, символ пустышки. Этот круг – напоминание Империи, что они считают меня бесполезной.

Когда выхожу из здания, холодный утренний воздух обжигает лицо. Серые улицы гетто постепенно оживают. Из соседних дверей появляются люди.

Сначала вижу стариков. Их лица высечены временем и тяжёлым трудом. Они сидят у входов в свои дома, грея руки в карманах изношенных пальто. Один из них тихо бормочет что-то на дартлогийском, но замолкает, когда мимо проходит Инквизит.

Их форма синяя, с серебряными эмблемами на воротниках. Они смотрят на всех сверху вниз. Один из них стоит неподалёку, наблюдая за потоком людей. Его глаза быстрые, он отмечает каждую деталь: есть ли нашивки, кто с кем разговаривает, кто идёт слишком быстро или слишком медленно.

Рядом с ним двое детей резко замолкают, бросая взгляд на его дубинку, которая болтается на поясе. Дети прижимаются друг к другу и тихо исчезают за ближайшим углом.

Опускаю голову, стараясь не привлекать внимания. Инквизиты всегда ищут причину вмешаться, особенно рано утром, когда раздражение мешает им думать.

На одном из углов кто-то говорит громче обычного. Инквизит мгновенно поворачивается к звуку, и его лицо искажается в жёсткой маске.

– Тише! – его голос режет утренний воздух.

Те, кто успел поднять головы, быстро отворачиваются. Мы все знаем, что лишние слова могут стать причиной долгих неприятностей.

Вдали виднеется завод. Его дымовые трубы поднимаются высоко в небо, выпуская чёрные клубы дыма, которые окрашивают облака в серый цвет. Здесь, в гетто, даже небо кажется закопчённым. Воздух насыщен копотью и отголосками чужой власти.

Завод магических двигателей. Место, где мне придётся работать следующие десять, двадцать, тридцать лет – или до тех пор, пока Империя не решит, что я больше не нужна.

Встаю в очередь вместе с остальными рабочими. Каждый из нас держит в руках свой пропуск, который нужно предъявить на входе. Очередь движется медленно. Когда моя очередь подходит, охранник – молодой имперец с ленивым взглядом – забирает листок и смотрит на меня.

– Дартлогийка? – спрашивает он, кривя губы.

Киваю.

– Ты в группе три. Смена на третьем этаже.

Он бросает мой листок в коробку, даже не взглянув на него повторно, и кивает мне, чтобы я проходила.

Третий этаж завода – это ад. Здесь громче всего, жарче всего, и воздух настолько плотный от магического топлива, что дышать сложно. Шум не прекращается ни на секунду: лязг конвейеров, скрип металлических частей, удары инструментов. Всё это сливается в грохочущий хаос, от которого звенит в ушах.

Меня ставят на работу у сборочного конвейера. Линия движется с ровной скоростью, не давая ни мгновения на передышку. В мои обязанности входит вставлять магические ядра в корпуса двигателей. Поворачиваю ядро, проверяю его гладкость, вставляю в гнездо, защёлкиваю. И снова. Поворачиваю, проверяю, вставляю, защёлкиваю.

Запах ядра неприятный, будто смесь разогретого металла с гарью. От каждого прикосновения к нему пальцы покалывает, а если держать ядро слишком долго, оно начинает обжигать кожу. Руки к концу первой сотни движений начинают дрожать, но остановиться нельзя. Если замедлиться или пропустить свою деталь, это заметит надсмотрщик.

Они стоят выше, на специальной платформе, с которой открывается вид на весь этаж. Их синие мундиры – форма Инквизитов – сияют в ярком свете ламп, идеально выглаженные, без единой складки. В их руках – металлические дубинки, которые они время от времени стучат по поручням, чтобы напомнить о своём присутствии.

– Быстрее! – кричит один из них, его голос перекрывает шум конвейеров. – Может, вам напомнить, зачем вы здесь?

Они никогда не упускают случая напомнить, что мы – дартлогийцы, низшие. Они говорят это с презрением, словно само это слово – ругательство.

– Дикари, – бурчит другой надсмотрщик, проходя мимо. Его сапоги отбивают громкий ритм по металлическому полу. – Удивляюсь, как эти животные могут хоть что-то собрать.

Стараюсь не смотреть на них. В лагере нас учили: если хочешь выжить, не привлекай внимания. Но здесь, на заводе, это почти невозможно. Надсмотрщики ищут малейший повод, чтобы сорвать на ком-то своё раздражение.

– Эй ты! – резкий окрик заставляет меня вздрогнуть. – Руками быстрее двигай! Или тебе показать, как это делается?

Я киваю, не поднимая глаз, и чуть ускоряюсь, чтобы не выбиться из ритма конвейера. Поворачиваю, проверяю, вставляю, защёлкиваю. Повторяю снова и снова. Руки постепенно немеют, но я не останавливаюсь.

Рядом со мной работают другие дартлогийцы. Мужчина лет сорока с уставшим лицом, женщина, не старше двадцати пяти, но с потухшим взглядом. Никто не говорит. Мы знаем: любое слово может стать приговором.

Иногда кто-то шепчет молитву на дартлогийском, но тут же замолкает, если поблизости надсмотрщик. Даже думать здесь запрещено.

Имперцы работают на других этажах. Они сидят в кабинетах, составляют графики, руководят. Для них это просто работа. Для нас – выживание.

К концу смены руки дрожат, я едва удерживаю последний корпус двигателя. Пальцы онемели, спина ломит, ноги гудят после двенадцати часов на ногах.

Фартук пропитан грязью и жиром. Попытки вытереть руки бесполезны. Запах пота, масла и магического топлива въелся в кожу.

Когда гудок возвещает конец смены, я почти падаю от облегчения. Рабочие медленно расходятся, как сломанные куклы.

Надсмотрщик задерживает взгляд на мне:

– Ты! Завтра смена раньше. Приходи на полчаса раньше. Поняла?

Киваю. Вопросов не задают.

Когда выхожу, солнце уже клонится к горизонту. Дым, подсвеченный последними отблесками, окрашен в багрово-серые тона. Зима. Темнеет рано. Иду сквозь гетто: лай собак, крики, шёпот. Этот мир твердит одно: ты ничто.

У входа в здание замечаю женщину. Лицо знакомое. Тёмно-каштановые волосы в пучке, мягкие черты, блестящие глаза. Её куртка украшена нашивкой дартлогийца и зелёным листом. Виталис.

– Кайра? – не верю глазам.

Она улыбается:

– Элин! Я думала, ты меня не узнаешь.

Объятие крепкое, несмотря на худобу. Она привыкла держаться за жизнь.

– Я живу через стену. Комната 11. Повезло тебе с соседкой!

Улыбаюсь, хотя усталость не уходит. Мы проходим по узкому коридору, пока не доходим до двери с номером 11. Кайра отпирает её ключом, и мы заходим внутрь. Комната похожа на мою – облупленные стены, скрипучая кровать, тусклая лампа, грязное окно.

Она жестом приглашает меня присесть. Опускаюсь на край кровати, а Кайра прислоняется к косяку, скрестив руки. В её позе – усталость, но и спокойствие. Она внимательно смотрит на меня, уголки губ слегка приподняты.

– Сколько лет прошло? – спрашиваю.

– Восемь, – отвечает она после короткой паузы, опуская взгляд. Её голос звучит чуть глуше, чем прежде, словно эти восемь лет легли на неё тяжестью, которую невозможно сбросить.

Я вспоминаю лагерь. Кайра тогда была мне, как старшая сестра. Заботилась о других, даже когда сама едва держалась. Подсовывала хлеб тем, кто голодал, и прикрывала тех, кто не выдерживал. Она была светом там, где свет был под запретом.

– Куда тебя направили? – спрашиваю, стараясь не показывать, как волнует меня её судьба.

Кайра чуть приподнимает брови и слабо усмехается:

– В госпиталь. Лечить солдат. У меня подходящий дар, – она указывает на зелёный лист на своём рукаве. – Империя решила, что я им пригожусь.

Её улыбка безрадостная, больше похожа на привычку, чем на выражение счастья. Но в глазах вспыхивает что-то – упрямство или горечь, я не уверена. Её всегда тянуло к исцелению. Даже без магии она помогала.

Моя рука машинально касается серой нашивки пустышки. Шершавый край натирает палец.

– А ты? – спрашивает Кайра, чуть склонив голову набок. В её голосе сочувствие, но и настороженность.

Пожимаю плечами, стараясь говорить спокойно:

– Сказали, у меня нет магии. Потому – завод. Вот и всё.

Кайра молчит, потом тихо говорит:

– Иногда магия просыпается позже.

Она смотрит с надеждой. Но я знаю: у меня есть магия. Я скрыла её. Потому что если Империя узнает, она сделает её своим оружием.

Но я сделала выбор: быть пустышкой.

Нашивки — это серое клеймо Империи, пытающейся загнать живую силу в жесткие министерские таблицы, где магия расписана по категориям, а люди — по полкам.

На плакатах в лагере нам ежедневно вдалбливали эту жесткую градацию: от Доминионеров, способных подчинять себе гравитацию и двигать многотонные грузы, до элитарных Солярисов, чья магия направленного света служила карающим мечом Кальдоры. На их фоне мирными казались лишь шевроны Виталисов, запускавших в живых тканях биологический резонанс для исцеления ран, да редкие знаки Шелдренов, умевших оптически искажать само пространство и буквально растворяться в уличных тенях.

Но в ком искры не было вовсе, тех система безжалостно клеймила блеклым клеймом Пустышек, навечно приговаривая к роли бессловесного заводского скота.

А вот самым страшным, наводящим подсознательный ужас символом оставались скрытые эмблемы Осквернителей — официально проклятых взломщиков чужих мыслей, чью зловещую способность ломать разум Чёрная Стража тайно держала на службе в своих секретных подвалах, выжигая из сознания граждан саму идею сопротивления.

Кайра продолжает говорить что-то о госпитале, о своей работе. Но её голос становится далёким. Он гаснет в моём сознании, как звук, услышанный сквозь толщу воды. Я слишком устала, чтобы держаться за смысл.

Голова гудит от мыслей, тело ломит от смены на заводе. Двенадцать часов под грохот машин, под взгляды надсмотрщиков, которые смотрят на тебя, как на деталь механизма.

Кайра, заметив моё молчание, мягко улыбается и поднимается.

– Тебе нужно отдохнуть, – говорит она, похлопывая по плечу. – Увидимся завтра.

Киваю и выхожу, оставляя за собой мягкий скрип двери.

Моя комната полна тени. Голые стены, узкая кровать. Снимаю куртку, аккуратно кладу на стул и смотрю на свою нашивку – серый круг пустышки. Он будто смеётся надо мной. Как будто говорит: «Ты – никто».

Мои руки болят, будто их выжгли, спина ноет, а ноги гудят, как будто я тащила на себе целый мир. Ложусь на кровать, не разуваясь – просто падаю в неё.

Завтра встану в четыре утра.

Завтра – ядра, конвейер, надсмотрщики.

А сегодня пытаюсь закрыть глаза, но перед ними вспыхивают образы: лицо матери, обугленные балки дома, крики в ночи, горы Дартлога, лица Чёрных Стражей. Всё это – не воспоминания, а боль. Она дышит внутри меня.