Крылья над Кальдорой

Это сухой, прагматичный расчёт, в котором нет ни капли сантиментов: если я задохнусь от собственного внутреннего отёка прямо в его машине, его «особый объект» перестанет существовать как юридическая единица.

— Десять треснувших оборонных плит высшего класса — это гарантированный трибунал для всей лагерной администрации и задержка стратегического эшелона на сорок восемь часов, — сухо отрезает он, поднимаясь на ноги и с глухим, пластиковым щелчком закрывая углепластиковый кейс аптечки. — Но то, что ты оказалась в этой утилизационной партии — системная ошибка, которую мне приходится исправлять вручную. В ущерб моему собственному, утверждённому Канцелярией графику.

Перегородка между секциями салона остаётся открытой. Адриан возвращается в водительское кресло, и его широкий силуэт с идеальной выправкой снова чётко обрисовывается. Он несколько раз с силой бьёт ладонью по корпусу армейской радиостанции, пытающейся поймать сигнал, но из динамиков прорывается лишь сплошной, воющий гул статических помех.

Высокое содержание магнетита в скалах этого перевала в сочетании с грозовым фронтом полностью выжгло эфир. Мы отрезаны от базы. Конвой сопровождения Чёрной Стражи безнадёжно завяз в грязевом селевом потоке у подножия хребта, и до рассвета, пока не утихнет ливень и тяжелая техника дорожных служб не расчистит завалы, нас никто не найдёт.

Адриан полностью глушит основной дизельный двигатель, чтобы не тратить ресурс аккумуляторов на обогрев огромной машины. В салоне мгновенно воцаряется глубокая, глухая и холодная темнота, нарушаемая лишь редкими, кривыми вспышками молний снаружи, которые на мгновение выхватывают из мрака потоки воды на бронестёклах. В этой темноте стук тяжелых капель по титановой крыше кажется оглушительным, как пулемётная очередь.

Я слышу, как он тяжело, устало вздыхает в темноте. С сухим, металлическим хрустом расстёгивается верхняя штампованная пуговица его жесткого воротника-стойки. Затем он медленно стягивает с рук плотные кожаные перчатки, обнажая бледные пальцы.

Правая рука командира поднимается вверх, ладонью к потолку. Эрлинг прикрывает глаза. Его выточенное лицо в полумраке кажется абсолютно спокойным, почти отрешённым от реальности. Он делает короткий, едва слышный выдох через нос — и на кончике его указательного пальца с сухим, электрическим щелчком вспыхивает крошечная золотая искра.

Секунда, другая — и искра разрастается, впитывая в себя окружающий холод салона. Она превращается в безупречно круглый, пульсирующий шарик чистого янтарного света размером с крупное яблоко.

Магия Соляриса. Этот свет не имеет ничего общего с дешёвыми лагерными фонарями. Он живой.

Адриан едва заметным, плавным движением пальцев отправляет сферу под самый потолок пассажирского салона. Машина заполняется мягким, глубоким золотистым сиянием, в котором каждая капля воды на стекле снаружи начинает отливать расплавленным медом. Но самое главное — шарик Соляриса мгновенно начинает излучать плотное, обволакивающее, почти осязаемое тепло. Пронзительный лагерный холод Аркатеса, сковавший мои покалеченные конечности, начинает медленно, неохотно отступать. Воздух в салоне очищается, приобретает едва заметный аромат озона и сухого дерева.

Вместо ожидаемого облегчения это тепло приносит с собой новую, удушливую волну панического, животного страха. Он заставляет моё сердце колотиться о сломанные рёбра с утроенной силой, вызывая новую волну тупой, давящей боли в груди.

На Аркатесе всё подчинено жёстким, понятным и страшным правилам: тебя бьют — ты молчишь, тебе приказывают — ты выполняешь, Система перемалывает тебя — ты пытаешься увернуться. Но то, что происходит сейчас, не укладывается ни в один лагерный регламент, ни в один параграф имперского устава. Гроссмейстер Канцелярии, человек, чьё имя шепотом произносят в министерских коридорах столицы, сидит передо мной в полумраке без перчаток и с расстёгнутым воротником.

В моей голове набатом бьёт одна-единственная аналитическая мысль: это подготовка. Офицеры Канцелярии его уровня никогда ничего не делают из жалости. Если они убирают внешние барьеры, демонстрируют уязвимость и создают иллюзию абсолютного комфорта — значит, прямо сейчас начнётся самый страшный, глубокий ментальный допрос, после которого от моего разума и моих тайн не останется ничего.

Мои пальцы под брезентом судорожно, до хруста в суставах сжимаются в кулаки, я пытаюсь вжаться как можно глубже в кожаную обивку сиденья, не спуская с него испуганного, лихорадочно блестящего правого глаза. Жду первого вопроса.

Эрлинг внимательно, не мигая, наблюдает за моей реакцией. Он прекрасно видит, как рвано вздымается моя грудь, как дрожат мои побелевшие губы, но не делает ни единого движения в мою сторону, оставаясь в кресле. Командир просто откидывается на спинку, подпирая подбородок ладонью.

— Знаешь, Элин... — его голос в тёплом янтарном свете сферы звучит непривычно мягко, приглушённо, теряя свою чеканную министерскую тональность. — На Аркатесе ведь совсем нет птиц. Ты замечала это за эти месяцы?

Этот вопрос буквально сбивает меня с толку. Мой подготовленный к жестокому допросу мозг спотыкается о простую, пугающе обыденную фразу. Замираю, боясь сделать лишнее движение.

— Что? — хриплю я, не узнавая собственный голос.

— Птицы, — ровно, без тени иронии повторяет он, переводя свой взгляд на медленно вращающийся под потолком золотой шарик. — За все те годы, что я инспектирую эти северные провинции и рудники, я не встретил здесь ни одной живой птицы. Природа здесь мертва. Она полностью выжжена этим чёрным сланцем, гарью и обогатительными химикатами.

Он делает небольшую паузу, вслушиваясь в очередной раскат грома снаружи, а затем продолжает:

— А в столице сейчас... самое начало лета. Набережная возле здания Канцелярии полностью заросла магнолиями. Огромные белые цветы размером с ладонь. И чайки над заливом орут так низко и громко, что по утрам совершенно невозможно спать, если окна резиденции открыты. Здесь... слишком тихо. Не находишь?