Тёмный ведьмак. Песнь скорби

Пролог I Последняя клятва

Дождь пах кровью.

Холодные, тяжелые капли, смешиваясь с грязью и алыми ручьями, стекали по его лицу, но он их не чувствовал. Он чувствовал лишь, как дрожит земля под ногами от поступи осадных машин и как трещит сталь под ударами молотов, похожих на кулаки разгневанных богов.

Крепость Сумеречного Дозора, последний оплот его Ордена, агонизировала.

Она умирала не так, как подобает великой цитадели — не в славном штурме, не в реве осадных рогов. Она умирала, как загнанный в угол, преданный зверь — в грязи, в хаосе, с ножом в спине.

Моргрен, тогда еще не Жнец, а просто брат-воин, самый молодой из Клинков, стоял на полуразрушенной стене, и его меч был тяжел, как сама скорбь этого мира. Рядом с ним стоял его наставник, седой Ульрих, чье лицо было похоже на карту старых битв.

— Они идут, — прохрипел Ульрих, сплевывая кровь. В его боку торчал арбалетный болт с черным оперением — оперением Королевской Гвардии.

— Предатели, — выдохнул Моргрен.

Он смотрел вниз, на поле, где еще утром стояли их союзники, армия короля Теодара, которому Орден Сумеречных Клинков служил верой и правдой триста лет. Теперь эта армия, развернув свои знамена, штурмовала их стены. Вместе с ними. С теми, против кого они должны были сражаться плечом к плечу.

Твари. Нечисть, что выползла из Темного Леса. Уродливые, многоногие создания, покрытые хитином, и их хозяева — колдуны в масках из человеческой кожи, чьи заклинания били по стенам крепости волнами гнили и отчаяния.

— Король продал нас, — сказал Ульрих, и в его голосе не было ни удивления, ни гнева. Лишь бесконечная, вселенская усталость. — Он заключил с ними договор. Эта крепость. Наши знания. Наши жизни. Это — цена за мир. За его жалкий, трусливый мир.

«Мир, построенный на костях праведников — это пиршество для червей», — так гласила первая строка их Кодекса. Моргрен понял ее истинный смысл только сейчас.

Раздался оглушительный треск. Главные ворота, выкованные из гномьей стали и рун, не выдержали. Они рухнули внутрь, и в пролом хлынул смешанный, уродливый поток — сияющая сталь Королевской Гвардии и черные, когтистые лапы лесных тварей.

— Пора, мальчик, — Ульрих положил свою тяжелую, теплую ладонь на плечо Моргрена. — Вниз. К сердцу. Великий Магистр ждет. Ты должен…

Его слова оборвал свист. И еще один болт с черным оперением вошел ему в горло. Седой воин захрипел, его глаза удивленно расширились, и он начал оседать. Моргрен подхватил его.

— Учитель…

— Кодекс… — прошептал Ульрих, и кровь хлынула у него изо рта. — Помни… Кодекс…

Он обмяк.

И в этот миг в душе Моргрена что-то умерло. Та юношеская вера в честь, в долг, в справедливость — все это сгорело, оставив после себя лишь холодный, твердый, как алмаз, пепел.

Он оставил тело наставника и побежал. Не от врага. А к последнему рубежу. Он несся по рушащимся коридорам, и его клинок пел. Он убивал. Убивал тех, кого еще вчера называл союзниками. Рыцари в сияющих доспехах падали под его ударами, их удивленные глаза смотрели на него, не понимая. Он не чувствовал ни жалости, ни ярости. Он был машиной. Инструментом.

Он пробился в центральный зал, в самое сердце крепости. Здесь, у подножия статуи Первого Магистра, собрались последние. Двадцать Клинков. Все, что осталось от великого Ордена. Седые ветераны, чьи лица были шрамами, и несколько молодых, как он сам. Их вел сам Великий Магистр Элиас, старик с глазами, в которых, казалось, отражалась сама вечность.

— Они прорвались, — сказал Моргрен.

— Мы знаем, — ответил Магистр. Его голос был спокоен. — Они идут за Реликварием. За тем, что мы охраняем. Они не должны его получить.

Он посмотрел на Моргрена. Долго. Внимательно.

— Ты самый молодой. Самый быстрый. И самый злой из нас, Моргрен. В тебе горит холодный огонь, который может либо спасти, либо сжечь все дотла.

Он протянул ему небольшой, тяжелый сверток, обернутый в промасленную кожу.

— Здесь — часть наших знаний. Самых важных. Хроники, карты, ритуалы. Все, что нам удалось спасти. Ты должен уйти.

— Я останусь и умру с вами! С моими братьями!

— Твои братья уже мертвы, мальчик! — голос Магистра стал твердым, как сталь. — А мертвым не нужны хроники. А вот живым… живым они понадобятся, чтобы однажды возродить то, что сегодня умрет. Это не просьба. Это — твой последний приказ.

Он указал на потайной ход за алтарем.

— Путь ведет далеко, за горы. Беги. Не оглядывайся. Выживи. И помни. Помни, кто мы. И помни, кто они.

В этот момент в зал ворвались враги. Первым шел капитан Королевской Гвардии, а за ним, извиваясь, полз один из колдунов в маске из кожи.

— Отдайте Реликварий, и ваша смерть будет быстрой! — крикнул капитан.

— Никогда! — взревели в ответ двадцать Клинков.

И они бросились в свою последнюю, безнадежную битву.

Моргрен на мгновение застыл, глядя, как его братья умирают, как Великий Магистр, с мечом в руках, сходится с колдуном. А затем он, ненавидя себя, развернулся и нырнул в темноту потайного хода, задвигая за собой каменную плиту.

Он бежал по темному, сырому туннелю. А за его спиной, за камнем, он слышал звуки боя. Крики. Звон стали. А затем — оглушительный взрыв и наступившую тишину.

Он понял. Магистр взорвал Реликварий. И себя. И всю крепость. Чтобы их знания не достались врагу.

Он остался один. Последний.

Он бежал, и слезы, горячие, злые, смешивались с дождем и кровью на его лице. Он плакал не от горя. Он плакал от ярости.

В тот день, в темном, сыром туннеле, под руинами своего дома, молодой воин Моргрен умер. А на свет, спотыкаясь, вышел кто-то другой.

Существо, в чьей душе была лишь одна клятва. Не королю. Не богам. А мертвым.

Клятва мести. Последняя клятва.

Пролог II Ведьма из туманной низины

Прошло пять лет. Пять лет, вытравленных кислотой одиночества и стали.

Моргрен стал призраком. Он шел по обочинам этого мира, брался за самую грязную работу, охотился на тварей, которых боялись даже местные бароны, и тратил заработанные медяки на выпивку и молчание. Имя его старого Ордена стерлось из памяти, замененное новыми, куда менее благородными прозвищами: Мясник из Грейхолла, Сумеречный Волк, Молчаливый.

Он был сломанным мечом, который все еще был достаточно острым, чтобы убивать. Ярость, рожденная на руинах его дома, не утихла. Она застыла, превратившись в холодную, черную сердцевину его души. Он не жил. Он функционировал. И единственное, что связывало его с прошлым — тяжелый, непромокаемый сверток с хрониками Ордена, который он носил с собой повсюду, как вериги.

Очередной заказ привел его в Туманную Низину — проклятое болото, где деревни исчезали, а в тумане выли не волки, а нечто куда более древнее и голодное. Местный староста, трясущийся от страха мужичонка, пообещал ему последний годовой запас зерна за голову твари, которую они звали просто «Топяной».

Он выслеживал ее три дня. Он шел по ее следу, по изуродованным трупам скота и людей, по слизи, что пахла гнилью и страхом. Он был хорош в этом. Лучшим. Навыки, что вдалбливали в него с детства для защиты мира, теперь прекрасно работали для его зачистки. За деньги.

Он нашел ее логово в центре трясины, в полузатопленном, древнем храме, посвященном какому-то забытому богу-жабе. Тварь была уродливым шедевром природы. Гигантская, раздутая, похожая на помесь саламандры и утопленника, она была слепа, но ее тело было усеяно сотнями маленьких, вибрирующих отростков, улавливающих малейшее движение.

Моргрен приготовился к бою. Он знал ее слабые места. Он знал, как нанести удар. Он уже шагнул из-за колонны, когда раздался женский, полный язвительного веселья, голос.

— Пытаешься зарезать эту гору слизи в одиночку, красавчик? Какая трогательная самоуверенность.

Он резко обернулся. На капители соседней колонны, легко, как птица, сидела женщина. Она была одета в практичный кожаный дорожный костюм, но даже он не мог скрыть ее соблазнительных изгибов. Каштановые волосы были собраны в тугую косу, а в зеленых, как болотная вода, глазах плясали насмешливые огоньки. Ее окружала едва заметная аура силы. Ведьма.

— Проваливай, — прорычал Моргрен. — Это моя добыча.

— Ошибаешься, вояка, — она спрыгнула на пол, ее движения были легкими и бесшумными. — Голова, может, и твоя. А вот ее желчный пузырь — мой. И достать его нужно, пока тварь еще жива, иначе он теряет всю свою силу. Так что, боюсь, наши цели слегка… несовместимы.

В этот момент тварь, почувствовав их присутствие, взревела и бросилась на них, ломая колонны, как спички.

Бой был хаотичным и грязным. Клинок Моргрена вяз в жирной плоти Топяного, раны затягивались на глазах. Огненные шары ведьмы шипели и гасли в болотистой шкуре монстра. Их отбросило, как кукол.

— Она регенерирует! — крикнула ведьма, уворачиваясь от удара гигантской лапы. — Ее питает сама эта топь!

— У меня есть идея! — рявкнул Моргрен. — Отвлеки ее!

— Чем, по-твоему, я занимаюсь?! Пою ей колыбельные?!

Он бросился не на тварь, а к стене, где виднелись остатки древних, рунических камней. Знания, что он нес в своем свертке, не были мертвым грузом. Он узнал руны. Руны удержания. Этот храм был не домом твари. Он был ее тюрьмой.

— Ведьма! Направь свою силу сюда! В эти камни! — закричал он. Она на мгновение заколебалась, но, увидев в его глазах не безумие, а уверенность, подчинилась.

Она направила поток своей магии в камни. Моргрен в это время, уворачиваясь от атак, начал восстанавливать руническую цепь своим мечом, прочерчивая на полу недостающие линии, замыкая контур.

Камни загудели. И магия болота, что питала тварь, была отрезана. Топяной взвыл от ярости и… слабости. Его регенерация замедлилась.

— Теперь! — крикнул Моргрен.

— Замораживаю! — ответила она.

Поток ледяного холода ударил в монстра, сковывая его движения. И пока тварь пыталась вырваться из ледяных оков, Моргрен нанес свой удар. Он вскочил ей на спину, пробежал по скользкому хребту и вонзил свой меч ей в основание черепа, проворачивая клинок и разрывая спинной мозг. Тварь задергалась в последний раз и обмякла.

Они стояли, тяжело дыша, по колено в грязи и ихоре.

— Ну что, вояка, — сказала ведьма, вырезая из еще подрагивающей туши дымящийся, пульсирующий пузырь. — Кажется, мы неплохо сработались.

Позже, у костра, вдали от смрада дохлой твари, они разделили скудный ужин.

— Лианна, — представилась она.

— Моргрен.

— Знаю, — она усмехнулась. — О тебе ходят слухи. Говорят, ты — последний из Сумеречных Клинков.

— Слухи лгут, — отрезал он. — Сумеречных Клинков больше нет. Есть только я.

Она посмотрела на него, и в ее взгляде на мгновение не было насмешки. Лишь понимание.

— От моего ковена остались уголь да имена в памяти палачей. Но Инквизиция любит хвастаться раньше времени. Я ищу тех, кого она не сумела добить.

Они помолчали. Два последних осколка умирающего мира, случайно нашедшие друг друга в грязном болоте.

— Куда теперь, Моргрен? — спросила она.

— Туда, где платят, — ответил он.

— Забавное совпадение. Я тоже, — она улыбнулась своей обычной, язвительной улыбкой. — Дороги на юг опасны. Ведьме не помешает острый меч за спиной. А воину, даже такому угрюмому, как ты, не помешает тот, кто сможет отличить целебный корень от ядовитого.

Она протянула ему флягу с вином.

— За взаимовыгодное сотрудничество?

Он посмотрел на нее. На этот колючий, язвительный, но полный жизни огонек. И впервые за пять лет холод в его душе отступил. Совсем немного. На один крошечный, почти незаметный градус.

Он взял флягу.

— За сотрудничество, — сказал он. — Пока оно взаимовыгодно.

Он уступил ей сухое место у стены. Лианна подвинула котел так, чтобы жар доставал и до его окоченевших пальцев. Над болотом сгущалась ночь; в маленьком круге огня пока хватало места двоим.

Пролог III Шепот глефы

Прошел год. Год, проведенный на дорогах, в грязи таверн и крови чудовищ. Моргрен и Лианна стали легендой в мрачных, забытых богами уголках мира. Он был ее сталью. Она — его глазами. Их союз, рожденный из прагматизма, незаметно для них самих начал обрастать чем-то иным. Сарказм в ее голосе стал теплее. Молчание его — менее тяжелым. Иногда, у ночного костра, он ловил себя на том, что почти улыбается ее очередной язвительной шутке. Иногда она, зашивая очередную рану на его теле, задерживала свои пальцы на его коже на мгновение дольше, чем того требовало дело.

Они были двумя осколками, чьи острые края начали притираться друг к другу. Они еще не были целым. Но они уже не были так одиноки.

Именно в этот момент, когда в их выжженных душах начали пробиваться первые, робкие ростки чего-то похожего на надежду, судьба нанесла свой удар.

Заказ был слишком хорош, чтобы быть правдой. Один из северных баронов, чьи родовые земли граничили с мертвыми пустошами, предлагал целое состояние за полную «зачистку» его фамильного склепа. По слухам, из него по ночам начала сочиться тьма, и крестьяне в окрестных деревнях пропадали.

— Пахнет ловушкой, Моргрен, — сказала Лианна, изучая карту. — Слишком много золота за обычных упырей.

— Золото позволит нам перезимовать в тепле, а не в какой-нибудь дыре, — ответил он. — Мы справимся. Мы всегда справлялись.

Он был самоуверен. С ней рядом он почти забыл, что такое поражение. Это была его главная ошибка.

Склеп был древним, величественным и… неправильным. Воздух внутри был холодным, как сама смерть, и тишина давила на уши. Упыри, что напали на них в первых залах, были не просто голодными трупами. Они двигались со звериной яростью и тактической слаженностью, будто ими управляла единая, злая воля.

— Это не просто нежить, — прошипела Лианна, испепеляя очередную тварь. — Это — стража.

Чем глубже они спускались, тем сильнее становилось давление. Стены были покрыты не пылью, а рунами удержания, которые слабо светились в свете ее магического огня.

— Клянусь Бездной, Моргрен… — ее голос дрожал. — Это не гробница. Это тюрьма. И мы, идиоты, лезем прямо в камеру к заключенному.

Но отступать было поздно. Они пробились в центральный зал.

Он был огромен. В центре, на гигантском саркофаге из черного базальта, испещренном цепями из неизвестного, тускло светящегося металла, лежала она. Глефа.

Она была прекрасна. Совершенное, двухметровое оружие, выкованное из обсидиана, что, казалось, впитывал свет, и темной, как сама ночь, стали. Она была произведением искусства. И она шептала. Не словами. А обещанием силы. Обещанием власти. Голодом.

— Не подходи, — выдохнула Лианна. — Эта вещь… она живая. И она злая.

И в этот момент саркофаг взорвался.

Каменная крышка разлетелась на куски, и из вековой пыли восстал он. Архилич. Древний король-некромант, чье тело было иссохшей мумией, но в пустых глазницах горел огонь интеллекта и безграничной, черной злобы.

— Глупцы, — пророкотал его голос в их разумах. — Вы пришли освободить меня. И ваша смерть станет моей первой трапезой в этом новом, молодом мире.

Бой был адом. Лич не атаковал их физически. Он обрушил на них всю мощь древней некромантии. Из-под земли восстали костяные воины, духи его давно умерших генералов. Воздух наполнился проклятиями, что заставляли плоть гнить, а кровь — стынуть в жилах.

Моргрен и Лианна дрались спина к спине, но они были в ловушке. Он прорубался сквозь ряды призрачных воинов, но на место каждого павшего вставали двое. Ее магия разбивалась о щиты из чистой тьмы, что окружали лича.

— Я не могу пробиться! — крикнула она. — Его защита совершенна!

Лич рассмеялся.

— Ваши жалкие искры не могут повредить вечной ночи.

Он поднял свою костлявую руку и направил ее на Лианну. С его пальцев сорвался луч черной энергии. Заклятие Пожирания Души. Моргрен видел, как она пытается выставить щит, но ее магия была почти на исходе. Он видел, как ужас отражается в ее зеленых глазах. Он не успевал. Он был слишком далеко.

В этот миг время для него замедлилось. Он видел ее. Видел ее страх. И он понял, что мысль о ее смерти для него невыносима. Страшнее его собственного прошлого. Страшнее любой боли.

И он сделал свой выбор.

Он бросился не к ней. А к саркофагу. К единственному источнику силы в этом зале, что мог сравниться с мощью лича. К глефе.

«…возьми…» — прошептала она в его разуме.«…спаси…»«…убей…»

Он схватился за холодное, гладкое древко.

Мир взорвался болью.

Это была не боль плоти. Это была боль самой души, которую пронзили миллионом ледяных игл. Черный узор, похожий на мертвые, колючие корни, огнем пронесся по его предплечью, вплавляясь в кожу, в кости, в самую его суть. Он закричал.

А затем в него хлынула сила. Древняя, холодная, голодная.

Он развернулся. Лич, увидев это, на мгновение замер в изумлении. Луч черной энергии уже коснулся щита Лианны, и тот трещал, готовый рассыпаться.

Моргрен двинулся. Это было не его движение. Это был танец. Танец Жнеца. Глефа в его руках была легкой, как перышко, и быстрой, как мысль. Одно неуловимое движение. Одна идеальная, смертоносная восьмерка.

Лезвие из тьмы прошло сквозь все защитные поля лича. Оно отделило его увенчанную короной голову от иссохшего тела. Древний некромант даже не успел осознать свое поражение. Его тело рассыпалось в прах.

Тишина.

Моргрен стоял, тяжело дыша, его тело била дрожь. Он победил. Он спас ее. Он подошел к Лианне. Она медленно поднималась, ее лицо было бледным. Проклятие было снято. Она посмотрела на него. На его лицо, искаженное болью. А затем — на его руку. На черный, пульсирующий узор, что теперь был его частью.

— Моргрен… — прошептала она, и в ее голосе был не восторг и не благодарность. А лишь бесконечный, вселенский ужас. — Что ты… наделал?

Он посмотрел на свою новую, уродливую метку. Он чувствовал, как холод расползается по его венам, как он касается его сердца. И он услышал его. Четкий, ясный, вкрадчивый шепот в глубине своей души. Шепот, который станет его вечным спутником. Шепот, состоявший из одного-единственного слова.

«… Еще…»

Глава 1 Танец на костях

Дождь стекал с кромки глефы, унося в землю тонкие, чернеющие струйки. Моргрен стоял среди убитых; левая кисть намертво стиснула древко, словно бой всё ещё продолжался где-то под кожей. За воротником холодела вода, под ремнём нагрудника — кровь. Наёмник Инквизиции лежал у его ног лицом вниз. Моргрен перевернул тело сапогом и задержал взгляд на открывшихся зубах: мёртвый словно собирался закончить молитву, которую ему не дали договорить.

Под сапогами хлюпала не грязь – багровая, густая каша из земли, воды и того, что еще недавно было плотью. Вокруг, куда ни кинь взгляд, лежали тела. Несколько десятков. Счёт сбивался всякий раз, когда из грязи проступало знакомое лицо: час назад этот человек отдавал приказы, а теперь дождь терпеливо заливал ему раскрытый рот. Облаченные в тусклую сталь фанатики Легиона Неугасимого Пламени, чья вера оказалась до смешного хрупкой перед лицом заточенной глефы. Их стяги были растоптаны, их молитвы оборваны на полуслове бульканьем из перерезанных глоток.

Он опустил взгляд на свою левую руку. От запястья до самого плеча по коже расползался черный, маслянистый узор, похожий на сплетение мертвых корней. Глифа. Проклятая находка из разоренного склепа безымянного некроманта. Она не горела, нет. Она жила. Пульсировала в такт его сердцу, и с каждым убитым врагом черные «вены» впивались глубже, становясь рельефнее, словно под кожей шевелились копошащиеся черви.

«Мало…» — прошелестел в его черепе голос, сотканный из предсмертных вздохов и застывшего ужаса. «Это лишь крохи, капли в иссохшем горле. Мне нужна река. Океан…»

Моргрен стиснул зубы. Голос становился все наглее с каждой жатвой. Сперва это был едва различимый шепот на грани слуха, теперь же он обращался к нему, как к старому товарищу, как к соучастнику. И самое страшное – он не лгал.

Он вспомнил бой. Не бой – бойню. Когда первый десяток легионеров, закованных в броню, с ревом «За Пламя и Очищение!» ринулся на него, одинокую фигуру с двухметровой глефой, он ощутил лишь холодную ярость. Но потом проснулась Глифа.

Мир замедлился, превратившись в тягучий сироп. Движения врагов стали предсказуемыми и нелепыми. А его тело… его тело превратилось в совершенный механизм смерти. Глефа в его руках не была оружием – она стала продолжением его воли, его ненависти. Смертоносная восьмерка, которую он выписывал в воздухе, была не просто приемом. Это был ритуал. Сталь свистела, рассекая воздух, и каждый ее взмах нес смерть. Первый удар – и голова капитана, защищенная шлемом, отлетела прочь, будто перезрелый плод. Второй – и древко глефы, усиленное нечестивой мощью, дробит грудные клетки трем солдатам разом. Третий, четвертый, пятый…

Он не просто сражался. Он танцевал. Смертельный, кровавый танец на костях, где каждый па был выверен до миллиметра, каждое движение – гимн разрушению. Он видел летящие в него арбалетные болты и лениво отбивал их лезвием, видел замахи мечей и подставлял под них бронированные тела их же товарищей. А Глифа пела. С каждой оборванной жизнью по руке пробегала волна ледяного экстаза, наполняя мышцы сверхъестественной силой, обостряя чувства до боли. Он слышал, как колотится сердце в груди у лучника за тридцать шагов. Он чувствовал запах страха, исходящий от инквизитора в тяжелых латах, который понял слишком поздно, с чем он связался.

Инквизитор был последним. Его освященный силовой молот обрушился на Моргрена с мощью осадного тарана, но Отмеченный даже не стал уклоняться. Он поймал удар на древко глефы, и зачарованный металл, способный крушить камень, лишь высек сноп искр. Глаза инквизитора под решеткой шлема расширились от ужаса.

— Нечестивое отродье… — прохрипел он.

— Посмотри в зеркало, святоша, — выплюнул Моргрен и резким, коротким движением вспорол ему живот от паха до горла.

Тяжелые доспехи не спасли. Они лишь превратились в консервную банку, из которой на землю вывалилось дымящееся содержимое.

И вот теперь он стоял в тишине, нарушаемой лишь карканьем воронья. Сила, подаренная Глифой, уходила, оставляя после себя ломоту в костях и тошнотворную слабость. Цена была высока. Но награда…

Под нагрудником застрял наконечник болта. Моргрен ухватил его двумя пальцами, потянул — и ноги подломились. Он сел в грязь, давясь воздухом. Глифа подарила ему силу не заметить железо в собственной плоти; извлекать его пришлось самому.

В памяти всплыло лицо наставника: седая борода, треснувший передний зуб, широкие пальцы, умевшие вынимать зазубренные стрелы без лишней крови. Моргрен попытался назвать его. Вместо имени пришло другое — Петро, сын мельника, второй арбалетчик левой шеренги. Ещё тёплый труп лежал в трёх шагах.

Моргрен выругался. Седое лицо осталось, но за ним зияла маленькая, тщательно выскобленная пустота. Чужой мёртвый уже занял место его живой памяти.

Он перебрал имена тех, кого ещё помнил живыми. Лианна. Своё. Потом снова Лианна — уже с таким страхом, будто между первым и вторым разом могло что-то измениться.

Дрожащей правой рукой он достал из дорожной сумки клочок бумаги. Написал своё имя. Ниже — имя Лианны. Для наставника оставил строку: он ещё вспомнит. Бумага промокала; Моргрен спрятал её под нагрудник раньше, чем дождь успел размыть буквы.

«Души… Они питают меня. Они делают тебя сильнее…» — вновь зашептал искуситель в голове. «Представь, что мы сможем, когда поглотим город… целую страну…»

— Заткнись, — прошипел Моргрен в пустоту.

— Говоришь сам с собой, милый? Плохой признак. Обычно это предшествует тому, что ты начинаешь пускать слюни и пытаться съесть собственные сапоги.

Голос, полный едкой иронии, раздался из-за группы чахлых ив. Из тени вышла женщина. Высокая, стройная, в практичном кожаном дорожном костюме, который, тем не менее, не мог скрыть соблазнительных изгибов ее фигуры. Каштановые волосы были собраны в тугую косу, а в зеленых, как болотная вода, глазах плясали насмешливые огоньки. Лианна. Чародейка, спутница, и единственное существо в этом проклятом мире, чье общество он еще мог выносить.

Она обвела взглядом поле бойни, и ее тонкие губы скривились в брезгливой усмешке.

— Устроил тут небольшую уборку, я смотрю. А я-то думала, ты просто пошел проверить ловушки на кроликов. Надо было захватить мешки побольше.