Травница для Владыки Пустоты

Глава 1

Алира

Тонкие тёмные нити под кожей пятилетнего Тима напоминали паутину, забытую в сыром погребе.

Они расползались от сгиба локтя вверх к ключице, ветвились, истончаясь у самого горла, и с каждым ударом детского сердца наливались нездоровой, лиловой чернотой. Болезнь в деревне звали просто — «чёрные жилы». Она начиналась с вялости и знобящей ломоты в суставах, а к исходу третьих суток изо рта больного начинало тянуть приторным, сладковато-гнилостным духом, словно внутри загнивал забродивший прошлогодний мёд.

Я смочила льняную салфетку в глиняной миске с остывающим взваром луговой медуницы и коры белой ивы, отжала её до капли и осторожно прижала ко лбу мальчика.

Кожа горела. Тим прерывисто всхлипнул во сне, судорожно втянул носом воздух и снова затих, разметав по подушке взмокшие льняные кудри.

— Жар спадёт к полуночи, Марта, — сказала я, не оборачиваясь. Мой голос звучал сухо и ровно — привычка, выработанная за семь лет работы в лавке после смерти матери. — Отпаивай его каждые полчаса по две ложки. Настой коры снимет озноб, медуница смягчит дыхание.

Женщина стояла у самого косяка, вцепившись пальцами в грубый передник из небелёного холста. Она не плакала. В последние две недели в деревне вообще перестали плакать: страх высушил слёзы, оставив на лицах людей только серую, липкую настороженность.

— А чернота, Алира? — тихо, с надломом спросила она. Глаза её лихорадочно блестели в неровном свете масляного ночника. — Чернота с рук уйдёт?

Я опустила руки в деревянную бадью, смывая с пальцев травяную пыльцу. Вода была холодной, сводило ногти.

— Настой не убирает черноту, — ответила я честно. — Он даёт ему силы дышать и не захлебнуться лихорадкой. Я обошла три двора на той стороне ручья. У старика Власа пятна дошли до груди на пятый день. У детей всё идёт быстрее. Обычные сборы останавливают только симптомы. Корень болезни глубже, Марта.

— Значит, свиток не врал, — прошептала она, и в её голосе скользнуло не отчаяние, а нечто куда более опасное — покорная готовность согласиться на чудовищное.

Я медленно вытерла ладони рушником, глядя на неё в упор.

— Какой свиток?

Марта вздрогнула, отвела взгляд к тёмному окну, за которым шумел сырой ноябрьский ветер, и торопливо схватила глиняный кувшин с настоем.

— Никакой. Пустое это. Спасибо тебе, Алира. Завтра муки занесу… если доживём.

Она выскользнула за дверь так быстро, будто в моей лавке уже пахло могильным холодом. С улицы пахнуло дымом сырых дров, прелой листвой и дождём.

Я осталась одна среди сотен запахов, составлявших мою жизнь: сухой чабрец, горькая пижма, пряный корень аира, смолистые почки ольхи, пучки зверобоя под стропилами. Стены лавки держали тепло, но внутри меня медленно поднималась холодная, колючая тревога.

Марта сказала: «свиток».

В нашей деревне грамоту знали единицы — староста Бран, переписчик податей да Лиан, служивший помощником при святилище у старого каменного моста.

С Лианом мы расстались полгода назад. Тихо, без битья глиняных кринок и площадной брани. Он просто пришёл в эту самую лавку, сел на скамью у печи и с мягкой, снисходительной уверенностью объявил, что договорился со старостой о прирезке земли за овином, назначил день свадьбы на Покров и уже договорился с лекарем из Верхнего посада, который выкупит мои сушильни. «Женщине не пристало до темна бродить по урочищам и пачкать руки в болотах, Алира. Ты будешь хозяйкой в моём доме, а я решу, что для нас лучше».

В тот вечер я молча сняла с пальца тонкое медное кольцо, положила перед ним на дубовую столешницу и указала на дверь. Лиан тогда не разозлился — он искренне оскорбился. По его лицу было видно: он не понимал, как можно отвергнуть заботу мужчины, который готов думать и решать за двоих.

Тяжёлый деревянный засов на входной двери содрогнулся от первого удара.

Били не кулаком — кованым набалдашником посоха старосты. Два коротких, размеренных удара, за которыми не стояло ни сомнения, ни просьбы.

Я не стала пятиться. Подошла к рабочему столу, нащупала под пучками сухой полыни свой малый травничий нож с узким серповидным лезвием из хорошей стали и сунула его за голенище кожаного сапога. Рука привычно легла на широкий брезентовый мешок, висевший на спинке стула: там лежали мои постоянные запасы — холщовые мешочки с семенами, кремень, трут и завёрнутый во влажное полотно серебряный корень, выкопанный три дня назад на дальнем песчаном склоне.

Дверь распахнулась до того, как я успела коснуться засова.

Староста Бран переступил порог первым. Грузный, в тяжёлом овчинном полушубке, пахнущем кислым хлебом и старым дегтем. За его спиной в узком проходе маячили двое молодых сыновей кузнеца Томаша — рослые, угрюмые парни с топорами за поясами и смоляными факелами в руках.

А между ними стоял Лиан.

На нём был тёмно-синий суконный плащ служителя святилища, подбитый серым лисьим мехом. Лицо его — правильное, с тонким прямым носом и светлыми, глубоко посаженными глазами — казалось выточенным из серого песчаника. В правой руке он бережно держал узкий медный тубус, с которого свисали ветхие шёлковые шнуры архивных связок.

— Алира, — произнёс Лиан. В его голосе не было злобы. В нём звучала та самая невыносимая, праведная мягкость, от которой у меня свело челюсти. — Не шуми. Собери необходимое. Мы пришли за тобой.

— За мной? — я обвела взглядом мужчин у порога. Парни кузнеца отвели глаза, уставившись в выскобленный добела пол. — Тим только что заснул, Бран. Если у кого-то новый приступ, я возьму мази и дойду сама. Парни с топорами мне для этого не нужны.

— Дело не в мазях, девка, — глухо бросил староста, тяжело дыша в бороду. — Мази твои — как мёртвому припарки. За рекой сегодня похоронили ещё двоих. К утру ляжет половина посада. Мы держали совет старших дворов.

— Совет? — я шагнула вперёд, сокращая расстояние между нами. — Без меня?

— Ты заинтересованное лицо, Алира, — мягко перебил Лиан, сделав шаг в комнату. Он говорил размеренно, словно читал проповедь неразумному ребёнку. — Мы подняли книги первого круга в ризнице святилища. Триста лет назад этот мор уже приходил на наши земли. Тёмная скверна течёт из пограничного разлома на Чёрном холме. Её нельзя вылечить земными травами, потому что она не принадлежит живой природе. Единственный способ остановить болезнь — провести древний искупительный обряд и вернуть мор обратно за границу.

Я смотрела на него, и холод под рёбрами сменился острой, ясной яростью.

— «Вернуть за границу»? И как же святилище предлагает это сделать?

— Через живого носителя, — ответил Лиан, не моргнув. — Обряд требует того, кто чист телом, знает дыхание трав и не связан узами крови с главами родов. Ты пойдёшь к ритуальному кругу, Алира. Ты примешь полынь границы, а совет принесёт обет очищения. Ты спасёшь общину.

Воздух в лавке словно загустел. Запах сушёной мяты и ромашки вдруг показался приторным, удушающим.

— Живой носитель, — повторила я, пробуя слова на вкус. — Вы решили бросить меня в разлом.

— Не бросить! — в голосе Лиана впервые прорезалась нетерпеливая досада. — Почему ты всегда всё выворачиваешь наизнанку? Ритуал переносит скверну в тело добровольной жертвы и запечатывает границу с той стороны! Твоё имя запишут в поминальные книги святилища золотом. Община будет молиться за тебя до скончания веков! Неужели жизнь десятков детей, жизнь Тима, жизнь всего нашего края для тебя ничего не стоит?

— Моя жизнь стоит ровно столько же, сколько жизнь любого из вас, — сказала я, глядя ему прямо в зрачки. — Но у сыновей Томаша есть топоры и отец на совете. У Брана есть амбары и право суда. А у меня — только эта лавка и травы матери. Вы выбрали меня не потому, что я слышу растения, Лиан. Вы выбрали меня, потому что за меня некому проломить вам головы.

Лицо старосты потемнело. Он дёрнул подбородком, подавая знак парням:

— Хватит пустословия. Время к полуночи. Берите её.

Один из кузнечных сыновей шагнул ко мне, неловко протягивая широкую, покрытую цыпками ладонь:

— Алира… по-хорошему пойдём. Не дури.

Я резко отступила к печи, вскинув левую руку:

— Тронете — я опрокину сулею с купоросом прямо в огонь. Мы сгорим здесь все вместе, до того как вы дойдёте до своего холма.

Парни замерли. Они знали, сколько ядовитых вытяжек и горючих смол хранится в моих шкафах.

Лиан вздохнул — тяжело, с мученическим терпением человека, вынужденного иметь дело с упрямым скотом.

— Никто не станет причинять тебе вреда, Алира. Ты пойдёшь сама. Возьми свой мешок, если тебе так спокойнее. Там твои сушёные корешки, пусть будут при тебе. Но к кругу ты выйдешь. Ради всех нас.

Я посмотрела на мешок. Пальцы сжались на ремне.

Бежать через заднюю дверь было бессмысленно: во дворе наверняка стояли ещё люди. Кричать — бесполезно: деревня закрыла ставни и заперлась на засовы, молясь, чтобы чужая смерть отвела мор от их порогов. Грубая сила против троих мужчин не оставит мне даже шанса дойти до холма на своих ногах — меня просто оглушат, свяжут и поволокут по грязи, как жертвенного барана.

Единственное место, где я могла что-то изменить, был сам ритуал.

— Я пойду сама, — сказала я, вешая мешок через плечо. — Руки не распускать.

Лиан удовлетворённо кивнул, словно одержал очередную разумную победу над моим женским своенравием:

— Вот и славно. Я знал, что благоразумие возьмёт верх.

Дорога на Чёрный холм шла сквозь мёртвую, затаившуюся деревню. Ни в одном окне не горел лучинный свет, но я чувствовала спиной десятки взглядов, следивших за нами сквозь щели деревянных ставней. Никто не вышел. Никто не окликнул меня. Воздух звенел от стыдной, трусливой тишины общины, согласившейся на преступление ради спасения собственной шкуры.

Ветер на вершине холма был злым, пронизывающим. Он рвал полы плаща Лиана и сбивал пламя факелов в чадящие красные полосы.

Чёрный холм в деревне обходили стороной. Земля здесь была бесплодной — серый щебень, растрескавшиеся пласты сланца и глубокая, ветвящаяся трещина посреди каменистой площадки, от которой даже в летний зной тянуло могильным сквозняком. Вокруг трещины стояли древние, вросшие в грунт валуны, покрытые выбитыми спиральными знаками границы.

И только одно растение выживало на этой мёртвой почве.

Чёрная полынь.

Она росла прямо из ритуального разлома — толстые, узловатые стебли цвета запекшейся крови, узкие листья с маслянистым, пепельным налётом. От неё пахло не горечью степи, а сырым железом и тленом. В обычные дни её корни спали, но сейчас, когда над холмом сгустилась ночь, от кустов исходило едва уловимое, тошнотворное тепло.

Лиан подошёл к центральному валуну, достал из тубуса пожелтевший пергамент и развернул его под светом факела. Его руки слегка дрожали, но голос звучал торжественно, с той особенной интонацией святилищных чтецов, которая заменяла им собственную мысль.

— «И станет отдающий на край преддверия, и омочит камень кровью своей, дабы открыть врата исхода...»

Он вытащил из ножен ритуальный кремневый нож с тупым обухом, задрал рукав плаща и без колебаний полоснул себя по ладони левой руки. Кровь брызнула густо, тёмно, тяжело закапала на серый базальт валуна.

В ту же секунду трещина под ногами отозвалась.

Это был не звук — вибрация, прошедшая сквозь подошвы сапог прямо в кости. Воздух над расселиной помутнел, пошёл рябью, словно над раскалённой жаровней. Капли крови Лиана, коснувшись камня, не впитались — они зашипели, вспыхнули тусклым багровым светом и потекли по древним желобам прямо в глубь разлома, создавая мерцающий, устойчивый контур.

Лиан тяжело задышал, лицо его побелело от боли, но взгляд сиял фанатичной убеждённостью. Он стал проводником. Он отдал кровь, подтверждая намерение общины вытолкнуть носителя за пределы мира.

— Алира, в круг, — приказал Бран, подталкивая меня черенком посоха.

Парни кузнеца встали по бокам, отрезая путь к спуску.

Я шагнула на плиту перед трещиной. Камень под ногами был ледяным, сквозь подошвы просачивался холод, от которого немели пальцы.

— Теперь — полынь границы, — Лиан протянул здоровую руку к кусту, росшему у самого разлома, сорвал пучок чёрных, маслянистых стеблей и бросил их в плоскую каменную чашу у моих ног. — «И вдохнёт идущая горечь порога, дабы уснула плоть её и раскрылась для скверны...» Опустись на колени, Алира. Разотри траву между ладонями и вдохни дым. Она свяжет тебя с контуром.

Я медленно опустилась на колени.

Камни впились в суставы. Лиан стоял в двух шагах, прижимая окровавленную ладонь к груди, уверенный, что всё идёт по тексту древнего свитка. Ни он, ни староста, ни тем более парни Томаша не понимали природы трав. Для них полынь была просто ритуальным знаком, магическим предписанием из ветхой книги.

Но я знала её свойства. Чёрная полынь границы подавляла внутреннее сопротивление живой ткани, гасила естественную защиту тела и превращала человека в податливый, пустой сосуд, готовый принять любую гниль. Если я разотру её сейчас, контур обряда за считанные секунды сделает моё тело продолжением пограничной трещины, превратив в неподвижный, связанный якорь для чужого мора.

Моя рука скользнула под полог плаща, к правому сапогу.

Пальцы мгновенно нащупали рукоять малого серповидного ножа. Одно быстрое, точное движение под складками юбки — лезвие распороло подкладку внутреннего кармана мешка, где лежало сокровище, которое я берегла для самых безнадёжных больных.

Серебряный корень.

Редкое, упрямое растение с дальних скальных осыпей. Его сок не лечил лихорадку и не затягивал раны. Но ни одна порча, ни один гнилостный настой не могли удержаться в ткани, пока в ней оставалась хоть капля его силы. Серебряный корень связывал яд с землёй и намертво отсекал его от живого волокна.

Остриём ножа я отсекла от корневища тонкую, прозрачную пластинку величиной с ноготь. Основное тело корня осталось в мешке, зажатое влажной тряпицей.

— Не тяни, Алира, — поторопил Лиан. В голосе его прорезалась тревога: трещина под нами начала глухо гудеть. — Контур открыт. Прими полынь.

— Принимаю, — сказала я.

Я протянула обе руки к каменной чаше. На глазах у стоящих мужчин я сгребла пальцами чёрные, липкие листья полыни границы — и в то же мгновение левой рукой, закрытой широким рукавом холщовой рубахи, вмяла отрезанный срез серебряного корня в самую середину пучка, с силой растирая растения между ладонями.

Я не знала, что произойдёт. Я никогда не бросала серебряный корень в ритуальный огонь святилища. Но я знала одно: покорной жертвой я не стану.

Сок растений смешался на коже.

Чёрный маслянистый налёт полыни коснулся молочно-белой мякоти серебряного корня — и камень под чашей взвыл.

Это не было похоже на описанный в свитке священный дым. Из чаши не повалил сонный серый туман. Раздался резкий, сухой треск, словно раскалённое железо опустили в чан с ледяной водой. Серебряная вспышка ослепила меня, разорвав сумерки ослепительно-белым, безжалостным светом.

Контур границы взбесился.

Кровь Лиана на валуне закипела, превращаясь в чёрную пену. Древний маршрут обряда, рассчитанный на пассивное, уснувшее тело жертвы, наткнулся на непробиваемый барьер серебряного корня, который наотрез отказался связывать моё тело с моровой скверной. Контур не смог захватить меня как источник питания — и пограничное давление, лишённое русла, ударило обратно в саму трещину!

Дикая, нечеловеческая боль обожгла правую ладонь. Кожа зашипела, обугливаясь до мяса, пальцы свело судорогой. Срез корня вспыхнул и рассыпался серым пеплом, оставив на моей ладони глубокий, чёрный ожоговый шрам.

— Что ты сделала?! — в ужасе завопил Лиан. Он отшатнулся от валуна, схватившись за кровоточащую руку, из которой магия вытягивала силу толчками. — Контур ломается! Алира!..

— Назад! — заорал староста Бран, роняя посох. — Земля уходит!

Плита под моими коленями с оглушительным скрежетом раскололась пополам.

Трещина на Чёрном холме распахнулась, превращаясь в зияющую чёрную пасть, из которой ударил не сквозняк — ледяной, сокрушительный вихрь, пахнущий пылью, остывшим базальтом и чужим, бесконечным пространством. Сила разлома не убила меня. Лишённый возможности запереть моё сознание, искалеченный обряд просто сорвал меня с места, втягивая в аварийный, разорванный проход.

Я успела лишь судорожно прижать к груди брезентовый мешок со своими семенами и оставшимся серебряным корнем.

Последнее, что я увидела из своего мира — побелевшее от смертного ужаса лицо Лиана, пытающегося удержать равновесие на краю провала, чадящий факел, упавший в грязь, и серые крыши родной деревни, навсегда оставшиеся где-то внизу.

А потом свет погас.

Падение сквозь вязкую, мёртвую темноту не имело ни верха, ни низа. Казалось, само пространство рвало меня на куски, проверяя на прочность каждый сустав, каждую жилу. В ушах стоял глухой, давящий гул, словно где-то в толще земли ворочались гигантские каменные жернова.

Удар был жестким.

Я выбила воздух из лёгких, ударившись боком о холодные каменные плиты, и несколько секунд лежала неподвижно, не в силах сделать вдох. Во рту стоял медный привкус крови. Обожжённая ладонь пульсировала тупой, раздирающей болью.

Тишина.

Она навалилась на меня сразу — глухая, тяжелая, плотная, какой никогда не бывает в живом мире. Ни шелеста веток, ни крика ночной птицы, ни плеска ручья. Даже воздух здесь был другим: сухим, неподвижным, лишённым привычной влажности земли, с отчётливым привкусом минеральной пыли и древнего, остывшего камня.

Я с трудом перевернулась на спину, превозмогая тошноту, и открыла глаза.

Надо мной не было ноябрьского неба с дождевыми тучами. Не было звёзд. В вышине раскинулся бесконечный серо-пепельный свод, мерцающий тусклым, ровным фосфорическим светом, не дававшим теней.

Я села, опираясь на здоровую руку, и осмотрелась.

Я находилась посреди огромного, мёртвого сада.

Вокруг, насколько хватало глаз, правильными рядами тянулись широкие террасы, вымощенные чёрными шестиугольными плитами. Из этих плит поднимались каменные остовы деревьев — без листьев, с сухими, изломанными ветвями, застывшими в безмолвном крике. Каменные чаши фонтанов были сухими и растрескавшимися. Ни одной травинки. Ни клочка мха на ступенях. Мир казался выточенным из чёрного стекла и пепла — монументальный, грандиозный и абсолютно стерильный.

Рядом со мной на плитах лежал мой мешок. Завязки лопнули от удара, часть сухих трав рассыпалась по камню бурыми хлопьями.

Я подтянула мешок к себе здоровой рукой, проверяя главное. Влажный свёрток был цел. Тяжёлое, узловатое корневище серебряного корня лежало внутри — тёплое, живое, пахнущее далёким песчаным берегом моей реки.

А прямо перед моими коленями, в узкой, глубокой щели между двумя базальтовыми плитами, куда при падении высыпалась щепотка земной земли из разбитого черепка, что-то шевельнулось.

Я замерла, боясь шелохнуться.

Из серой каменной крошки, прямо из трещины, уходящей в недра этого мёртвого мира, пробивался тонкий, прозрачный стебелёк.

Он был крошечным, не больше фаланги мизинца. Два бледных, но упрямо расправившихся листочка дрожали на неподвижном воздухе, раскрываясь навстречу пепельному небу.

Зелёный. Живой.

Я прикоснулась к нему кончиком здорового пальца — и мой зелёный слух, оглушённый катастрофой, отозвался слабым, чистым толчком жизни, настойчиво пробивающим холодный камень.

Я выжила. И этот мир, кем бы он ни был создан, только что ответил на моё присутствие.

Глава 2

Алира

Камень под спиной за ночь не согрелся ни на йоту.

Он вытягивал тепло медленно, методично, забираясь под шерстяную юбку и суконный плащ, пока холод не осел в пояснице тупой ноющей тяжестью.

Я сидела в углу глухой сводчатой каморы без окон, прижав к животу свой мешок. Дверной проём закрывала не деревянная створка на петлях, а тяжёлая решётка из тёмного, шероховатого металла, не имевшего следов ржавчины. За ней в полумраке галереи всю ночь неслышно переступали двое в серых пластинчатых доспехах. Стражники не переговаривались, не гремели оружием и за восемь часов ни разу не присели. Из-под их глубоких капюшонов виднелись лишь бледные, заострённые подбородки да матовая серая кожа, лишённая малейшего намёка на румянец.

Сумеречники. Так назвала их молодая девушка в длинном полотняном фартуке, которая глубокой ночью молча просунула мне сквозь прутья кувшин с мутноватой водой и полосу грубой ткани для перевязки.

Правая ладонь горела.

Я осторожно размотала тряпицу, стиснув зубы. Кожа на ладони лопнула, середина почернела глубоким, сухим струпом — след ритуального взрыва, в котором сгорел срез серебряного корня. Пальцы двигались с трудом, но сухожилия остались целы: рука слушалась, хоть каждое сгибание отзывалось острой, режущей болью под кожей.

Я смочила край повязки водой из кувшина. Вода пахла незнакомо: в ней не было привычной речной свежести или болотного ила, только резкий привкус соли, мела и железа. Для раны это было даже к лучшему — минеральная взвесь подсушивала ожог, не давая начаться воспалению.

Шорох шагов по каменным плитам галереи заставил меня поднять голову.

Стражники у решётки вытянулись в струну, ударив кулаками в нагрудники. Тёмный металл отозвался глухим, коротким звоном.

По галерее шли трое.

Впереди двигался мужчина высокого роста в глухом чёрном камзоле без вышивки и золотого шитья, перехваченном широким поясом с простой матовой пряжкой. На его плечах лежал тёмный плащ, края которого не колыхались от сквозняка, а словно растворялись в воздухе, оставляя за собой едва заметную дымчатую рябь. На вид ему было около тридцати пяти: резкие, жёсткие скулы, прямой нос, коротко стриженные тёмные волосы с синеватым отливом и абсолютно спокойные, глубоко посаженные глаза цвета колодезной воды в пасмурный день. Никаких перстней на пальцах. Никакой короны. Но стража замерла перед ним с таким предельным, въевшимся в кости послушанием, какого в моей деревне не удостаивался даже королевский сборщик податей.

Рядом с ним спешила та самая девушка в фартуке, прижимая к груди пухлую деревянную планшетку с исписанными листами, а замыкал шествие широкоплечий офицер стражи с обнажённым коротким клинком наготове.

Решётка поднялась с сухим шипением, уходя в пазы свода.

Мужчина переступил порог.

Воздух в каморе мгновенно изменился. Он стал суше, холоднее, в горле запершило от ощущения плотной, сжатой силы, которая струилась от его плеч. Это не было угрозой или яростью — скорее давящим присутствием огромной тяжести, какую ощущаешь, стоя на дне глубокого ущелья под нависшей скалой.

Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на перевязанной ладони, на дорожном холщовом мешке у ног и наконец опустился на серые выскобленные плиты. В этих глазах не было ни жестокости, ни похотливого любопытства, ни торжества победителя. Только предельная, изматывающая собранность человека, которому доложили о пробитой дамбе или внезапном падеже скота.

— Ты дышишь нашим воздухом без маски уже десять часов, — произнёс он.

Голос у него был низким, чуть глуховатым, без театрального раската, но от этой негромкой интонации по спине пробежал холодок.

— Дышу, — ответила я, поднимаясь на ноги.

Колени затекли, поясницу прострелило болью, но я заставила себя выпрямиться во весь рост и опереться спиной о стену, не опуская взгляда.

— Кровь не свернулась, рассудок не помутился, — продолжал он, словно читал вслух пункты описи. — Назовись.

— Алира Даль. Травница из Нижнего переката.

Мужчина чуть заметно приподнял бровь. Название деревни явно ничего ему не говорило.

— Я Каэл, — сказал он просто. — Хранитель Грани и этого Дворца. Ты находишься в Пустоте. И сейчас ты пойдёшь со мной в сад.

— Зачем? — спросила я, не сдвинувшись с места.

Офицер стражи за его спиной дёрнулся вперёд, сжимая рукоять меча, но Каэл даже не повернул головы — лишь коротко шевельнул пальцами левой руки, и офицер замер на полушаге, словно наткнулся на невидимую стену.

— Затем, Алира Даль, что за спиной у тебя остался разорванный пограничный шрам. А на террасе, где тебя нашли, из трещины в базальте пробился росток, которого здесь быть не должно. Мои хранители считают, что это чумной паразит, занесённый из внешнего мира, и требуют сжечь плиты очищающим огнём до самого основания.

Моё сердце пропустило удар.

Росток. Крошечный зелёный стебель, пробившийся между мёртвыми камнями под серебряным корнем.

— Он не заразен, — быстро сказала я, шагнув вперёд. — Это земное семя. Оно взошло в горсти моей земли.