Оракул

— Понятно, — кивнул я головой. — Смерть наступает через 12–20 часов после появления параличей. — Я поднял голову и посмотрел на врача. — Когда вы пришли, мальчик был парализован, так мне рассказывали.

— К сожалению, это так.

— После появления первых клинических симптомов спасти больного не удаётся, — прочитал я дальше и закрыл книгу.

Врач сидел с удовлетворённым видом, явно давая понять мне, что я полчаса назад нёс полную ахинею.

— Вы, молодой человек, должны понять, что сделать что-либо было невозможно. И потом, вы видели это своими глазами? Вы видели этого мальчика?

— Нет, не видел.

— В таком случае то, что вы рассказали, не есть факт. Согласны?

— В принципе, да. — Мне нечем было опровергнуть слова врача.

— А что вы говорили про какого-то старца?

— Дело в том, что я нахожусь здесь с геологической партией, но у меня есть одно увлечение. Я собираю различные легенды, сказания и прочие, непонятные нашему разуму истории. Можно сказать, что это моё хобби. В общем, старец этот словно не от мира сего. В народе говорят, что ему триста лет от роду. Видели его тогда в различных местах Среднего Урала. Он ходил по сёлам да деревням, народ баламутил. Всё агитировал бежать с мест насиженных в страну Беловодскую, якобы созданную по словесному чертежу Бога. Но потом пропал. А теперь снова появился из небытия. Вот именно он и помог, по слухам, тому мальчику.

— Было бы глупо полностью отрицать то, что вы рассказали мне, — врач повёл бровями. Его бледная кожа и покрасневшие глаза говорили о том, что он либо болен, либо хронически не спит. — Про старца этого не слышал и про легенду о стране Беловодской тоже. А вот народная медицина хранит в себе много загадок и тайн. Но всё легко проверить. Надо просто навестить эту семью. Если вы действительно увлекаетесь различными небылицами, могу рассказать вам одну. Правда, это быль. И очевидцев этому больше чем предостаточно, как и тайны вокруг всего этого. Вы слышали что-нибудь о девочке по имени Лия? О ней писали в центральных газетах четыре года назад. Большие научные споры велись о её феномене. Даже международная конференция была в Москве. Потом больше я о ней не слышал ничего. Так вот. Родом она почти из здешних мест. Более того, я был одним из врачей-стажёров, кто участвовал в её комплексном обследовании, пока её в Москву не забрали.

— Честно говоря, — я повёл плечами и отрицательно покачал головой, — ничего не слышал о ней.

— Тогда слушайте, Андрей, — продолжал врач.

— Одну минуту, — я достал свой блокнот, — я буду делать пометки, вы не против?

— Валяй, студент. — Доктор встал, вытащил из холодильника ополовиненный полузасохший лимон и выдавил его в кружку. Затем налил в неё чай. — Чайку?

— Спасибо, я потом. — Я раскрыл блокнот на чистой странице и, положив его на стол, приготовился слушать и писать.

Доктор с булькающим звуком отхлебнул чуток из кружки.

— Приболел я немного, вот лимончиком лечусь. Витамин С.

Я замер в ожидании. Наконец доктор уселся за стол и начал свой рассказ: «Дело было четыре года назад, как я уже говорил. Приехал в наш город дедушка из далекого посёлка, что у хребта Маньпупунёр расположился. Там на плато ещё семь столбов выветривания стоят высотой под тридцать метров. Их мансийскими болванами называют. Может, слышал, геолог? Ну да ладно. Привёз он к нам в больницу девочку, дочь, значит. И чего его к нам занесло, непонятно. Кто их, этих стариков, поймёт? Может, родственники у него здесь жили. Пришёл в приёмное отделение и говорит, что дочь привёз на обследование. Что-то не в порядке с ней. А девочка вполне нормальная, волосы чёрные, вьющиеся, глаза карие и какие-то бездонные. Мордашка такая симпатичная. Сидит на кушетке в платьице красном, ножками болтает. Я как раз тогда на приёме был. Посмотрел я на деда. Выглядел он, прямо скажем, неважно. Худой, кожа серая, глаза запавшие. Я тогда ещё предположил, что рак у него или туберкулёз. И подумал, может, путает чего. Больше она на внучку похожа. Оговорился, наверно.

— А в чём, говорю, дело-то, что беспокоит?

— Да её ничё не беспокоит, — ответил дед шёпотом, — с рождения самого не болеет ничем. Это вот меня беспокоит, и почему она растёт так медленно? — Дед сильно закашлялся, достав из кармана грязный платок. — Ей уж 44 года, поди, а выглядит, он посмотри, на лет десять. Мне-то помирать уж скоро. Опухоль у меня в лёгких сидит, рак, значит. Старухи моей нет уже. На кого я девочку оставлю? Так бы была уж взрослой бабой, ничего. А тут? — Он через плечо посмотрел на ребёнка. Девочка в это время расхаживала по коридору, останавливаясь и с интересом читая профилактические медицинские плакаты, развешенные по стенам.

— Дайте-ка ваш паспорт, дедушка, и документ на ребёнка. Что у вас там есть? Свидетельство о рождении, что ли? Тогда я про себя подумал, что напротив меня роется в замусоленной авоське, ища документы, обычный старый маразматик, безнадёжно больной к тому же. Но, как выяснилось, я ошибался.

Наконец прекратив кашлять и засунув платок в карман, он достал со дна сумки бумаги, завёрнутые в полиэтиленовый пакет и тщательно перевязанные суровой ниткой.

— Нате, доктур, — он протянул мне несколько потрёпанных документов. — Два паспорта, свидетельство о рождении, выписка из роддома, больше ничего нет.

— А её амбулаторная карта? Ну, что-нибудь медицинское?

— Какая ещё карта? Говорю же, доктур, не болела она никогда. Не обращались мы к докторам-то. Вот тока фельдшер местный че-то писала здесь пару раз, — он ткнул корявым пальцем на ещё одну бумажку, торчащую из свидетельства. Это были отметки о нескольких прививках.

— Ладно, ладно, разберёмся, дедушка. — Открыв паспорт, я прочитал: — Потапов Никодим Фёдорович, 1910 года рождения, сейчас 1984 год, значит, сейчас ему 74. Так, свидетельство о рождении: Потапова Нина Никодимовна, 1940 года рождения. Значит, сейчас ей 44. — Я поднял глаза на старика. — Дедушка, а это точно её свидетельство о рождении, может… А сейчас. — Я перелистал страницы паспорта. В графе «дети» числился один ребёнок. Потапова Нина 1940 г. р. В её паспорте на месте фотографии в шестнадцатилетнем возрасте была фотография четырёхлетней девочки. Больше фотографии не менялись. Я ничего не понимал.

— Вот и я говорю, доктур, больна она може, хоть и не жалуется? Нинка, подь суды, — окликнул он ребёнка, — поговори вот с доктуром, познакомься. — Дед снова закашлялся.

Пока девочка шла в моём направлении, я перебирал в голове различные симптомы и синдромы, характерные для наследственных болезней, характеризующихся задержкой роста и развития: Дауна, Шерешевского-Тёрнера и прочие. А может, эндокринология? Гипофизарный нанизм, например? Правда, внешний вид ребёнка не указывал на то, что у неё имеется хромосомная аномалия.

— Здравствуйте, меня зовут Лия. — Она улыбнулась приятной улыбкой, обнажив два ряда ровных белых зубов. Я отметил какую-то прямо сказочную красоту этой девочки.

— Нинка, опять ты за своё, — проворчал дед. — Какая к чёрту Лия? И хватит лыбиться.

— Меня зовут Лия, — не обращая внимания на отца, настойчиво повторил ребёнок. — А как вас?

— Очень приятно, Лия, — я вышел из-за стола и протянул ей руку, — меня зовут Виктор Сергеевич.

— Значит, Витя. Красивое имя, — пожав мне руку, заключила она.

— Нинка, — вспылил дед, — засранка, опять? Как ты со взрослыми разговариваешь?

Я с интересом посмотрел на девочку.

— Скажи, Лия, тебя что-нибудь беспокоит? Может, болит чего-нибудь?

Девочка засмеялась.

— А, значит, папочка привёл меня сюда на осмотр? — сотрясаясь в приступе смеха, проговорила она. — Всё никак не может успокоиться. Ха-ха-ха. Вот старый лис. Говорил, что к знакомым идёт, что здесь в больнице работают. Ладно, Витя, пойдём, что там, анализы сдавать или что ещё? Уважу уж папочку. Да и самой интересно, почему я расту так медленно.

Я даже растерялся, но сумел взять себя в руки. Рассуждала она, прямо скажем, не по-детски. По крайней мере, умственные способности у неё были на первый взгляд в порядке.

— Ну что ж, пойдём со мной. — Я подтолкнул её в спину, ростом она была мне по плечо. — Проходи в смотровую и раздевайся, вон там, — я махнул рукой.

— Как раздеваться, совсем, что ли?

— Совсем, совсем. Мне надо тебя осмотреть.

— Ну, доктор, только не шали. — Она снова засмеялась и прошла за ширму.

Прошло минуты полторы.

— Кх, — кашлянул я в кулак.

— Всё, можешь заходить.

Я прошёл к девочке. Увидев меня, она встала с кушетки и повернулась вокруг себя.

— Что, Витюша, всё у меня на месте? — Она, улыбаясь, смотрела мне в глаза, стоя передо мной обнажённая и стыдливо прикрываясь руками.

Все наследственные аномалии, характеризующиеся задержкой роста, сопровождаются, как правило, отчётливо видимыми характерными изменениями внешности и половых органов. Кроме разве что «чистой дисгенезии гонад», при которой отсутствуют соматические (телесные) аномалии, но есть недоразвитие внутренних половых органов. Внешне девочка была совершенно нормальной. А что там с органами? Это не моя специализация. Выглядела она лет на 11–12.

— Совершенно нормальный ребёнок, — произнёс я себе под нос, вспомнив одновременно про данные паспорта, но девочка услышала эту фразу.

— Ребёнок? Странно, что-то я не слышала о 44-летних детях. Конечно, если эти люди не инфантильные идиоты. — Она обиженно отвернулась.

— Повернись спиной, — попросил я.

— Пожалуйста.

Сзади тело её выглядело пропорционально сложенным. Более того, эти пропорции были, прямо скажем, идеальными.

— Одевайся, — бросил я.

Девочка взяла в руки платье.

— Хотя подожди, Лия, мне необходимо тебя послушать. — Я попытался вытащить из бокового кармана халата фонендоскоп, но он, сложившись, словно змея, выскользнул у меня из рук. — Чёрт, растяпа, — выругался я шёпотом.

В это время девочка, надевая через голову платье, резко обернулась на звук упавшего прибора. Не успел я нагнуться, чтобы поднять его, как вдруг он, словно сказочный ковёр-самолёт, оторвался от пола и стал подниматься по воздуху вверх. Я взглянул на Лию. Она сосредоточенно смотрела из-под бровей, слегка опустив голову, на зависший в воздухе в полуметре от пола фонендоскоп. Мышцы её напряглись, скулы заострились. Она медленно поднимала голову и глаза вверх, а вслед за этим по воздуху поднимался и фонендоскоп. Я стоял как вкопанный. Долетев до уровня моей шеи, резиновая трубка изогнулась, и, скользнув одним концом вокруг шеи сзади, упала мне на плечи. Девочка улыбнулась и как ни в чём не бывало продолжила одеваться дальше.

— Это что? — Я схватил фонендоскоп и, сдёрнув его с плеч, поднёс к глазам. — Эт-т-т-о что было? — заикаясь, произнёс я.

— А, ничего особенного, — Лия пожала плечами, наконец надела платье и уселась на кушетку. — Просто я так играю.

Я, как мне это было нетрудно, придал лицу невозмутимый вид, пытаясь дать понять, что ничего особенного не произошло.

— Посиди здесь, Лия, я сейчас вернусь.

— А как же послушать? — девочка засмеялась. Наверное, всё же у меня, как ни старался, был глупый, растерянный вид.

— Что? — переспросил я.

— Послушать, Витюша, ты хотел меня послушать.

— Да, да, — выходя из смотрового кабинета, кинул я, — обязательно послушаю. И не называй меня Витюшей.

Лия улыбнулась.

Прикрыв за собой дверь, я зашёл в лабораторию, заказал общий анализ крови, мочи и биохимию. Затем по телефону вызвал гинеколога и педиатра. Я практиковался в инфекции. По моей части у девочки ничего не было. Дежурная медсестра измерила девочке давление, температуру. Когда врачебный осмотр был закончен, девочке был выставлен диагноз: здорова. Экспресс-анализы её полностью соответствовали всем показателям здорового ребёнка. Врачи с непониманием смотрели на меня. Тогда пришлось рассказать всё, что я узнал о девочке от её отца. Дед тем временем мирно дремал на лавочке в приёмной. Все понимали, что это экстраординарный случай, и сошлись во мнении, что девочка нуждается в дообследовании, поэтому была оформлена госпитализация в терапевтическое отделение, в отдельную палату, благо больных было мало. Лия согласилась при условии, что её не будут размещать в педиатрии. Её вывели из смотровой, и медицинская сестра проводила её в отделение. Тем временем я подошёл к её отцу и слегка толкнул его за плечо. Дед с трудом открыл глаза.

— А, доктур. — Дед закашлялся. — Подь сюды, — он указал себе на рот и приложил палец к тонким, высохшим губам. — Че скажу.

— Ну. — Я наклонился.

— Не дочь она мне, — прошептал дед, — жена моя, царствие ей небесное, у крыльца дома её нашла поутру. Подкидыш она, вот как. В корзинке лежала. Откель она, неведомо мне. Можа, инопланетянка какая. А можа духи с Маньпупунёра её принесли. О сем никто не ведает. А у нас дети-то не получались никак. Вот и приютили. В посёлке тока о том знают, там от людей ниче не скроешь. Больше никто. Вот теперь ты. Все её за маленькую ведьму принимают, в посёлке-то. Дом наш стороной обходят. — Глаза деда закрылись. Из груди вырвался хрип.

— Ты это чего? — я снова схватил деда за плечо.

Но вместо того чтобы открыть глаза, он неестественно завалился набок. Я схватил его за запястье. Пульса не было. Дыхание отсутствовало. Никодим Фёдорович, отец странной девочки Лии, а по паспорту Нины, был мёртв. Он добился своего. Теперь его ребёнок будет под пристальным вниманием врачей. Более того, множества врачей и учёных аж в самой Москве. Но тогда я не предполагал этого, а он уже не мог предполагать.

— Сюда, сюда, — закричал я, стаскивая старика на пол, чтобы приступить к реаниматологическому пособию, — скорее, человек умирает. — Но приёмное отделение было пустым. Кроме меня и трупа здесь никого не было.

Вечером этого дня, дождавшись, пока уйдут врачи из отделений, я поднялся в терапию. Пройдя в палату к Лии, я пододвинул стул к её кровати и сел. Девочка лежала и читала журнал «Здоровье». Лица её не было видно.

— Лия, — тихо произнёс я, — тебе уже сказали про папу? — Я сильно волновался. Собственно говоря, я пришёл сюда, чтобы утешить ребёнка.

— Нет, мне ничего не сказали, — не отрываясь от чтения, прошептала она, — но я и без этого всё знаю. Мой отец умер, так? — Она опустила журнал и посмотрела на меня полными слёз глазами. — Мне тяжело, Витюша, я знаю многое, что не хотела бы знать. Я знаю то, что не могу видеть. Кто-то словно вкладывает в мой мозг информацию, и я не могу этому противостоять. Я плачу не потому, что умер мой приёмный отец. Да, я знаю это, но никогда не показывала вида, потому что люблю его. Я видела его душу, она сейчас несётся сквозь прозрачные сферы тонкого мира на положенное ей место. И там, на положенном ей иерархическом уровне, она будет пребывать в спокойствии и ждать своего часа. Я плачу, потому что не пойму, за что и для чего мне всё это? — Девочка откинула в сторону журнал и, сев на кровати, крепко обняла меня за плечи. Просидев так около пяти минут, она расцепила руки и отпрянула от меня. — Ну, всё, всё, забудь то, что слышал. — Слёзы в её глазах высохли, и взгляд стал решительным и твёрдым. — Пусть я буду маленькой девочкой в твоих глазах, но не сумасшедшей. Забудь всё. — Она снова упала на кровать и взяла в руки журнал, дав мне понять, что разговора больше не будет.

— Прости, — почему-то сказал я. Потом встал и вышел из палаты.

На следующий день пришёл ответ на запрос, посланный главным врачом больницы в официальные органы по месту регистрации Потапова Никодима Фёдоровича. Из них стало ясно, что старик ничего не путал перед смертью. У него действительно была одна дочь 1940 года рождения, прописанная по тому же адресу: Нина Никодимовна Потапова. Главный врач сразу телеграфировал в Москву о таком неизвестном медицине феномене. Пока из столицы ехала представительная комиссия, сплошь состоящая из докторов наук, Лию замучили анализами и исследованиями.

Утром я снова зашёл к ней. Она уже не спала. Я застал Лию стоящей у окна и смотревшей куда-то вдаль. Подойдя сзади, я положил руки ей на плечи. Она даже не вздрогнула.

— Смотри, Витюша, — она указывала в сторону больничного забора, где рабочий-флорист обрезал ветки на дереве, стоя на лестнице, — зачем он это делает?

— Ну, — начал я, — просто это лишние ветки. Они свисают прямо на провода линии электропередачи, идущей к больнице. Так положено, чтобы не было аварии.

Лия повернулась и посмотрела на меня как на ненормального.

— Разве могут быть лишними руки и ноги у человека? Если человеку отрезать руку, он сможет жить, если две, тоже сможет, но что это будет за жизнь? А если отрезать ещё и ногу?

— Лия, но дерево — не человек, — сказал я, сразу поняв, что сказал то, чего не следовало говорить.

— Оно плачет и взывает о помощи. Оно рыдает. Смотри, сейчас на этого человека сверху упадёт ветка с соседнего дерева.

Я уставился в окно. Рабочий отрезал очередную ветвь пилой, и та полетела вниз, ударившись о забор. Вдруг с кроны стоящего рядом клёна сорвалась застрявшая когда-то среди листвы засохшая ветка. Она пролетела мимо рабочего, но всё же успела хлестнуть его по лицу. Человек схватился за щёку. На ней была кровь. Я повернулся к девочке. Её взгляд торжествовал.

— Это её друг. Он защищает её.

— Кто?

— Этот старый клён.

— Как ты узнала, Лия? — удивлённо спросил я.

— Всё просто, Витюша, — девочка посмотрела мне в глаза, — её друг сказал, что попытается помочь ей, бросив ветку в человека.

Именно тогда я подумал, что, если эта девочка попадёт в руки учёных, её просто погубят. Но спасать её было не в моих силах. Кто я? Всего лишь обычный начинающий врач.

Сзади громко скрипнув, распахнулась дверь. В проходе стоял главный врач больницы.

— Через несколько часов к нам в больницу приедет высокая комиссия. Лия, собирай вещи. А вы, — он посмотрел на меня грозно, — идите на рабочее место.

Я развернулся уходить.

— Не волнуйся за меня, — пригнув мою голову, шепнула мне на ухо Лия, — со мной всё будет хорошо. Я уеду, чтобы найти своего дэйва. Дэйва, который должен изменить мир. Это моя судьба, Витюша. Я должна быть с ним. Я должна помочь ему. Я чувствую. Кто-то постоянно внушает мне эту мысль. — Девочка чмокнула меня в щёку.

— Кто такой дэйв? — спросил я.

— Это по-нашему как король или царь, и имя у него будет довольно странное — Эрл. — Лия улыбнулась. — Не слышал про такого царя?

Я пожал плечами и вышел из палаты».

На этом записи в дневнике заканчивались. Надо ли говорить, какое впечатление они произвели на меня. Всё это было очень похоже на фантастику. Но что-то подсказывало мне, что это не вымысел, и оптимизма по этому поводу у меня не прибавлялось, так как, если поверить написанному, моя жизнь в опасности. В голове тогда созрело решение отправиться в экспедицию на Урал и Алтай и попытаться разузнать хоть что-нибудь об этом мифическом Беловодском царстве. Экспедиция состоялась весной 2038 года. Я собирал легенды и сказания о Беловодском царстве — рае на земле и в конце концов пришёл к выводу, что Беловодье — обычный человеческий вымысел, мечта. Но это тоже результат, и он меня устраивал и несколько успокаивал. Я выступил с докладом на этнографической конференции и поместил статью о Беловодье в Интернете. Вот выдержки из неё: «Града настоящего не имам, а грядущего взыскуем».

<Почти три века это агитационное изречение царило в тайной мужицкой организации бегунов, или странников. Век за веком Беловодье, страна древнего благочестия, была блаженным островом среди суеты мирской, куда путь вёл в одну сторону, как на тот свет. Основателем секты, как подтвердилось, действительно был призванный в солдаты при Екатерине Второй, но бежавший со службы Ефимий, уроженец Переяславля, человек нравственных изысканий, начитанный, религиозный, способный противостоять неправдам мира. Ученье его, изложенное в двух сочинениях, созвучно нашим дням. То было время, когда продолжались петровские реформы, которые, считал Ефимий, доказывали приход антихриста, посланника Сатаны, с безоглядной наглостью укоренившегося во всех частях Российского государства. Был Пётр первым ненавистником для Ефимия. Как и положено пророкам, Ефимий в своём учении отвечал на вопросы: кто виноват? На что надеяться? Как поступать? Во что верить? Беловодская страна была для него идеалом мироздания. Однако уже последователи Ефимия глядели на Россию не глазами Христа, а глазами анархистов. С пафосом отрицания писались песни, тайные листки, сатирическая «Газета с того света». Бегуны обучали детей (случалось, даже выкупали незаконнорождённых) в тайных школах, иной раз в подполе, при свечах. У учеников на всю жизнь сохранялось убеждение, что они являются узниками неправедного государства. Оно-то и питало дух фанатизма, давало силы противостоять «житию, согласному с мыслью антихриста». Крещение бегуна состояло в уничтожении паспорта, в проклятиях царю и всему государству. «Беги! Мы все здесь осквернились антихристом», — было главной заповедью.

Тайные рисованные листки, призванные привести артели бегунов к стенам Беловодского царства, назывались «путники». Но была в них явная бессмыслица. Однако по картам этим уходили далеко. В «Хождении инока Марка Топозерского», отправившегося в путь из олонецких скитов, сообщается, что сей инок в XVIII веке из Сибири прошёл в «стань Губарь» (Гоби), достиг Китая и «Опоньского государства», в соседстве с которым на море-окияне и лежало Беловодье. Беловодские маршруты заводили «град взыскующих» на Аляску, на Гавайи (даже там были русские посёлки), в самые глубины Азии. Искали заветный край в Афганистане, в Индии. Доходили до Тибета, до озера Лобнор. Рерих записал рассказы о поисках Беловодья в Гималаях, что привело его к мысли отождествить Беловодье с Шамбалой.

Особенно популярно было Беловодье в среде казачества. В 1898 году съезд уральских казаков отправил троих казаков поискать град Левек, столицу Беловодья, для чего надлежало «осмотреть восточный Индокитайский полуостров и прочие восточные острова». Казаки отправились из Одессы на пароходе, но результатов этот поход не принёс. Ранее новочеркасский казак снарядил экспедицию, которая добралась до Бомбея и Малабарского берега.

В бегунской иерархии существовало несколько ступеней. Основные из них — «беглые» и «жилые». «Жилые христиане», как правильно они назывались, были низшей ступенью в иерархии. «Жилым» разрешалось не бегать, подчиняться властям «телесно, но не духовно». Они заботились об общем имуществе секты, содержали пристанища для тех, кто бегал, кормили и одевали, ведь бегуны не брали в руки ни денег, ни паспорта: там герб, печать антихриста. Однако и «жилые» сохраняли обязательства под конец жизни пуститься в бега и умереть не под своим кровом.>

Я нашёл в архивах и некоторые документы: донесения земскому начальнику о бегстве в степь крестьянских семей, табели — отчёты заводских контор и судебные дела крестьян, готовых бежать в Беловодье. Ещё некоторые записи, услышанные от людей на Алтае: дома их начальников, стало быть, «двенадцати», о которых говорил Ефимий, есть саманные, стены обклеены обёртками от леденцов. А вот ещё: в Актюбинске после войны останавливался дед, что говорил, якобы из Беловодья возвращается до дома. Мог сесть по-казахски, глаза закрыть и подняться на полметра от земли. Ему на базаре подавали.

Вывод из всего этого напрашивался однозначный: никакой Беловодской страны не было и нет. Именно так я и закончил свой доклад, а для себя я сделал вывод, что всё, о чём писал мой отец, было его юношеской выдумкой, основанной на красивой легенде о Беловодье и учении беглого солдата Ефимия, переиначенной «Беловодской церковью» в своих интересах. Сам же Ефимий, что встретился моему отцу в окрестностях Троицко-Печорска, не кто иной, как один из последователей этой церкви. По всей видимости, старообрядец, владеющий тайным знанием знахарства. Во время экспедиции я был и в том селе, в окрестностях которого встретил мой отец таинственного старца. Никто о нём уже не помнил. Только тот малец, которого Ефимий спас от бешенства, будучи почти пятидесятилетним мужчиной, смутно вспоминал рассказ своего отца о том, какое чудо произошло с ним в детском возрасте. На этом мои изыскания закончились. Конечно, я узнал много интересного о никогда не существующей, вымышленной стране Беловодье, но не более.