Камни жизни. В поисках силы

Мэри нахмурилась, её взгляд углубился в пламя, как будто ответы были спрятаны там, среди танцующих языков огня, в их извивающихся узорах. Секунды тянулись в мучительную минуту.

– Не знаю точно, – наконец призналась она, снова подводя его, и в её голосе прозвучало почти извиняющееся отчаяние. – Он только сказал, что… что мои силы обретут полную мощь, когда я открою все тайны своего рода. – Она подняла на него глаза, в которых читалась полная, безграничная искренность, смешанная с надеждой. – Наверное, и у тебя также с твоей семьей. Должно быть так. Ведь мы оба… избранные.

Наступила секунда оглушительной, давящей тишины, в которой был слышен лишь треск огня. А потом Стас издал низкий, гортанный звук, среднее между рычанием раненого зверя и стоном бессильной ярости. Он с силой отшвырнул палку, которую точил для вертела, и та, звеня, отскочила от каменной стены.

– И это ты «забыла»? – его голос гремел под сводами зала, заставляя Мэри вздрогнуть и инстинктивно съёжиться, как будто от удара. – Такая информация? Что наши силы, моя сила, зависит от того, покопаемся ли мы в истории своих семей? – Он встал, и его фигура казалась внезапно выросшей, заполнив собой всё пространство. – Да что не так с твоей головой, девчонка? Ты понимаешь, что это меняет абсолютно всё?

Он прошёлся по залу, его шаги были тяжёлыми и резкими, сжимая и разжимая кулаки, его тень гигантски и бешено плясала на стенах, повторяя конвульсии его ярости. Каждая новая деталь была как пинок под дых. Она носила в себе карту их собственной силы, даже не понимая этого, не осознавая ценности информации, разбрасывая алмазы истины как блестящие стекляшки.

– Ты же понимаешь, – его слова прозвучали не как вопрос, а как горькое, выстраданное обвинение, высекающее искры из самой темноты, – что мы могли остаться в Горкейлии? В Арате? Не тащиться через пол-Юланколии, не прятаться по подвалам и развалинам! Мы могли начать там, с самого начала! Копаться в моей семье, в архивах дворца, допрашивать моих советников, выяснять мою родословную!

Он сделал резкий шаг к ней, и его фигура в плаще казалась огромной и грозной, заслоняя свет костра.

– Это же намного проще и быстрее! Раскрыть сначала полностью мою силу! Понять, что ещё во мне скрыто, кроме этого проклятого огня! А уже потом, имея всю мощь, искать твою историю, которая вся пропитана ложью и смертью!

Его голос сорвался на яростный, сдавленный шёпот, полный горького осознания упущенной возможности и месяцев, потраченных впустую на движение в неправильном направлении.

– А теперь… теперь получается, что ты… – он с силой выдохнул, будто выталкивая из себя чудовищную, неудобную мысль, – ты родственница Милы. Её племянница. И чтобы разблокировать мою силу, мне нужно сначала распутать весь этот клубок твоей семьи? Выяснить, почему твоя мать оказалась крестьянкой в глухой деревне? – Он дико усмехнулся, и в этом звуке не было ничего, кроме горечи. – Это же… это же полный абсурд!

Он снова отвернулся, проводя рукой по лицу, сметая с него пелену усталости и разочарования. В его ярости была не только злость на неё, но и отчаянная, грызущая досада на себя, на свою слепоту, на то, что он, всегда ставящий логику и стратегию во главу угла, действовал как тупой солдат, идя напролом к самой очевидной цели – Камням. Он не подозревал, что главный ключ к его собственному, нераскрытому могуществу всё это время лежал в хаотичном, непредсказуемом прошлом болтливой девочки, которую он считал всего лишь проводником, а не краеугольным камнем всей их миссии.

Мэри молча выслушала его взрыв ярости, его слова, полные горечи, разочарования и упущенных возможностей. Она не отшатнулась, не заплакала, не попыталась оправдаться. Вместо этого, когда последнее эхо его голоса затихло, растворившись в холодном каменном воздухе зала, она тихо, почти неслышно подошла к нему.

И обняла.

Её тонкие руки осторожно обвили его напряжённую, всё ещё готовую к бою спину, а щека прижалась к его груди, под которой бушевало сердце. Она чувствовала жар его кожи сквозь тонкую ткань рубашки, слышала учащённый, громкий стук его сердца – ритм, сейчас совпадающий с биением её собственного. От неё не исходило ни страха, ни оправданий, ни просьб о прощении – лишь тихое, безмолвное, но ощутимое спокойствие и умиротворение, словно она была оазисом в самом центре его личной бури.

Стас замер. Его тело, всё ещё напряжённое от гнева, сначала не отреагировало. Он не ожидал такого шага. Никто и никогда не смел прикасаться к нему так просто, без страха, без разрешения, без веской на то причины. Это было… абсолютно чуждо его природе.

Но затем это странное, тихое спокойствие, исходившее от неё, начало медленно, но верно просачиваться сквозь толстую броню его ярости. Жесткие, как сталь, мышцы спины под её ладонями постепенно начали расслабляться. Его сжатые в бессильной злости кулаки разжались.

Он не оттолкнул её. Не отпрянул. Он просто стоял несколько долгих секунд, позволяя этому незнакомому, почти забытому чувству омыть его, смывая часть гнева и разочарования. А потом, почти неосознанно, его собственные руки – те самые, что только что сжимались от ярости, – поднялись и осторожно обняли её в ответ. Одна рука легла на её хрупкую спину, другая – на затылок, мягко прижимая её к себе, чувствуя под пальцами шелковистость её светлых волос и хрупкость костей черепа. Его дыхание, ранее тяжёлое и прерывистое, выровнялось, слившись с её ровным, тёплым дыханием у него на груди.

Они стояли так в гробовой тишине заброшенного замка, у потухающего костра, – воин, выкованный из льда, стали и ярости, и девочка, несущая в себе солнце, тайны и невероятную силу духа. В этом молчаливом объятии не было ответов на его вопросы. Не было готового решения их сложнейших проблем. Но в нём было нечто более важное в тот момент – простое, человеческое напоминание, что они не одни. Что несмотря на всю абсурдность ситуации, на все преграды, обман и упущенное время, они – команда.

И это, возможно, было единственной силой, которая действительно имела значение прямо сейчас. Силой, против которой были бессильны все козни врагов и запутанность их собственных судеб.

Воздух в личных покоях Милы был густым и сладким, как всегда – удушающая смесь дорогих духов, воска и едва уловимого запаха абсолютной власти. Но сегодня в нём висела напряжённая, звенящая тишина, которую не могли разрядить даже отблески пламени в огромном камине.

Мила стояла у окна, спиной к комнате, её тонкие, идеально ухоженные пальцы нервно барабанили по холодному мрамору подоконника. Её утреннее спокойствие было безжалостно взорвано докладом перепуганной служанки: опочивальня Рината пуста. Постель не тронута. Сбежал. Слово жужжало в её сознании, как ядовитая оса.

Дверь с оглушительным грохотом распахнулась, впустив в комнату генерала Оши. Его лицо, обветренное и жёсткое, было искажено немой яростью. За ним, с привычной наглой небрежностью, проследовал капитан Даррен, его насмешливый взгляд скользнул по фигуре Милы с вызывающим одобрением.

– Где он? – прогремел Оши, не утруждая себя формальностями. – Мои люди обыскали весь Чунь! Его нет!

Мила медленно, с театральной медлительностью, повернулась. Её лицо было безупречной маской ледяного спокойствия, но глаза горели холодным, безжалостным огнём.

– Вот именно, генерал, – её голос прозвучал тихо и обжигающе опасно, как прикосновение раскалённого металла. – Его нет. И это – вопрос к вашей «бдительной» страже, которая денно и нощно охраняет дворец. Которая, как выяснилось, слепа как крот.

Оши фыркнул, его мощная грудь вздымалась от сдерживаемого гнева.

– Моя стража охраняет дворец от внешних угроз, ваша светлость, а не от внутренних идиотов! – он выкрикнул эти слова, словно выплёвывая яд. – Возможно, если бы ваше… поведение… не выставляло его на посмешище всего города, у него не возникло бы желания сбежать!

Воздух в покоях затрепетал, став ещё более густым и невыносимым. Даррен, усмехнувшись, сделал ленивый шаг вперёд.

– Генерал прав, Мила, – его голос был сладок и ядовит, как испорченный мёд. – Ты сама загнала своего учёного хомячка в угол. Он не выдержал. Кто бы мог подумать? – Его взгляд скользнул по её фигуре с наглым одобрением.

Мила взметнулась. Она сделала два стремительных шага к Оши, и теперь её лицо, бледное от ярости, было в сантиметрах от его обветренной кожи.

– Не смейте обвинять меня в последствиях вашей некомпетентности! – прошипела она, и каждый звук был отточен как лезвие. – Вы ненавидели его! Вы считали его слабым звеном! И именно вы упустили его! Он – ходячая энциклопедия секретов Горкейлии! И теперь он где-то там, и мы не знаем, с кем он говорит и что планирует!

Её голос, обычно столь отточенный и контролируемый, сорвался на высокий, почти истеричный крик. Впервые за долгое время она теряла контроль, и это было страшнее любого крика. Оши не отступил ни на миллиметр, встречая её взгляд.

– И что вы предлагаете? – его вопрос прозвучал с убийственной прямотой. – Поднять на уши всю страну? Опросить каждого нищего? Ориан узнает об этом к закату! – Он сделал паузу, давая имени короля повиснуть в воздухе тяжёлым, неслышимым ударом. – Его гнев будет… эпическим.

Слово «эпическим» прозвучало как похоронный звон. Мила почувствовала, как подкашиваются ноги, а ледяная волна страха пробежала по её спине. Гнев Ориана был всесокрушающим, безжалостным и не знающим пощады. Она стояла на краю пропости, и почва под ногами стремительно уходила в никуда. Она могла потерять всё – власть, влияние, жизнь.

– Нет, – выдохнула она, и в её голосе, всегда таком твёрдом, впервые прозвучала не приказная просьба, а отчаянная, почти животная мольба. – Оши, нет. Дай мне время. Месяц. Один месяц.

Оши смерил её долгим, тяжёлым взглядом, полным нескрываемого презрения к этой слабости.

– Зачем? – его вопрос прозвучал как удар хлыста. – Чтобы он успел перейти границу? Чтобы продал все наши тайны первым встречным? Он – информация, Мила. Живая, дышащая, и сейчас она утекает сквозь пальцы.

– Чтобы я нашла его первой! – в голосе Милы, словно из последних сил, зазвенела закалённая сталь. Она выпрямилась, вновь обретая подобие контроля. – Он не солдат. Он учёный. Он будет прятаться, но он сделает ошибку. Он не знает мира за стенами библиотек. Не знает, кому можно доверять. Я знаю, как он мыслит. Я могу предсказать его ходы. Дай мне шанс исправить эту… оплошность.

Оши молчал, его холодный мозг стратега взвешивал риски. Публичный скандал, расследование, немилость Ориана – всё это падёт и на его голову. Позор редко бывает избирательным.

– Месяц, – наконец, сквозь стиснутые зубы, прорычал он, будто выплёвывая согласие как нечто горькое и противное. – Ни дня больше. – Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла её. – Если к следующему рассвету тридцатого дня его не будет здесь, я лично доложу Ориану. И о побеге. И о всех причинах, которые к нему привели.

Угроза висела в воздухе, густая и неоспоримая. Он не просто сообщит о факте – он преподнесёт её голову на блюде, обернув в ткань её же собственных ошибок и скандалов.

Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и вышел, хлопнув дубовой дверью с такой силой, что содрогнулись стены и с каминной полки упала хрустальная безделушка, разбившись вдребезги. Мила осталась стоять посреди комнаты, слушая, как его тяжёлые шаги затихают в коридоре. У неё был месяц. Тридцать дней, чтобы найти иголку в стоге сена и вернуть себе контроль над рушащейся жизнью.

Мила обернулась к Даррену. Вся её показная мягкость испарилась, сгорела в пламени унижения и ярости. Осталась лишь голая, холодная сталь воли.

– Ты, – её указательный палец впился в его грудь, словно отточенный кинжал. – Ты возглавишь поиски. Лично. Собери своих самых надёжных и самых незаметных людей. Он не мог уйти далеко. Опроси все таверны на окраинах, все постоялые дворы на главных дорогах. – Её глаза сузились, в них вспыхнула дьявольская догадка. – Он будет искать… знания. Архивы, библиотеки, старые карты. Ищи везде, где пахнет пылью и старыми книгами. Это его единственный ориентир в чужом мире.

Даррен, до сих пор стоявший с насмешливой усмешкой, нахмурился. Усмешка исчезла.

– Зачем? – его голос прозвучал резко, без привычной сладости. – Зачем нам этот учёный мусор? Оши прав – проще дать команду «Воронам» перерезать ему глотку в первой же канаве. И дело с концом. Зачем тебе этот жалкий трус?

Мила сделала шаг вперёд, её лицо приблизилось к его, и в нём не было ничего, кроме безжалостной решимости.

– Потому что я ношу под сердцем твоего сына, – выдохнула она, и слова повисли в воздухе, как объявление приговора.

Даррен замер, его глаза расширились от шока. На мгновение в них мелькнуло что-то дикое, первобытное, прежде чем его взгляд снова стал оценивающим.

– И что с того? – пробормотал он, но уже без прежней уверенности.

– А то, – её губы искривились в безрадостной улыбке, – что этот сын… наш сын… станет законным наследником Рината. Внуком короля Горкейлии.

Она увидела, как в его глазах вспыхивает понимание, смешанное с жадностью. И в этот миг она сыграла свою главную карту.

– Представь, – её голос стал тихим, соблазнительным, ядовитым, – нашего с тобой мальчика… на нефритовом троне в Арате. Наш. Сын. Правитель величайшей империи. Ты будешь стоять за его плечом. Реальная сила. Мы будем править из тени, а весь мир будет склоняться перед кровью, что течёт в его жилах. Нашей кровью.

Она положила ладонь ему на грудь, прямо над сердцем, чувствуя его учащённый, могучий стук.

– Но для этого мне нужен Ринат. Живой. Без него этот ребёнок – пустышка. Никто не поверит, что это его сын. А с ним… – она заглянула ему в глаза, – он становится ключом к империи. Так что найди его. Приведи ко мне. Ради будущего, которое мы сможем построить вместе.

Даррен смотрел на неё, и в его взгляде бушевала буря – сомнение, амбиции, жажда власти и нечто, похожее на пробудившуюся от спячки гордость. Он медленно кивнул. Идея была слишком грандиозной, слишком соблазнительной, чтобы от неё отказыват