Камни жизни. В поисках силы

И теперь, глядя на портрет, он видел их снова. Тот же разрез, ту же форму, ту же бездонную глубину, способную вместить в себя и пророчества, и ужас целого мира. Только на портрете они сияли беззаботным детским счастьем, а в его памяти – отражали всепоглощающий огонь, который он и наслал.

Огонь на его ладони дёрнулся, дрогнув вместе с его волей, и погас, погрузив комнату в почти полный мрак, ещё более густой после ослепительного света. Стас отшатнулся от портрета, его собственное дыхание показалось ему неестественно громким в гробовой тишине. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног.

Младшая дочь Оренов. Та, что, по словам Мэри, погибла в огне двадцать пять лет назад.

Эта мысль ударила в виски с такой силой, что у него потемнело в глазах. Он развернулся и быстрыми, почти бегущими шагами, срываясь с места, направился обратно в зал, к спящей Мэри. Каждый его шаг по каменным плитам отдавался в его черепе как приговор. Он медленно опустился на колени рядом с ней, не в силах оторвать взгляд. Если это было правдой… это меняло всё. Абсолютно всё.

Стас не мог больше терпеть неизвестность. Тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине и её ровным дыханием, вдруг стала оглушительной, невыносимой. Он мягко, но с железной решимостью, тронул её за плечо.

– Мэри. Проснись. Сейчас же.

Она открыла глаза, сонные и удивлённые, ресницы трепетали. В полумраке она увидела его лицо – не привычно замкнутое и спокойное, а напряжённое, почти лихорадочное, искажённое внутренней бурей, которую она никогда раньше не видела.

– Что? Что случилось? – она тут же села, мгновенно проснувшись от его тона, сердце заколотилось в груди. – На нас напали?

– Идём со мной, – его голос был низким и хриплым, не допускающим возражений. Он взял её за руку – его пальцы были обжигающе холодными – и повёл, почти потащил, обратно в опочивальню, к тому самому портрету.

Он снова зажёг огонь на ладони. Пламя вырвалось наружу с яростным шипением, отражаясь в его расширенных зрачках. Он поднёс его вплотную к холсту.

– Смотри. Внимательно смотри на неё.

Мэри, всё ещё не понимая, вглядывалась в черты девочки. Стас говорил, его слова были сбивчивыми, обрывистыми, но полными невероятной, железной уверенности, пробивающейся сквозь шок.

– Это твои глаза. Ты понимаешь? Твои!

Мэри замерла, будто превратилась в соляной столп. Она смотрела на портрет, на светящиеся в магическом пламени до жуткой, неопровержимой узнаваемости черты, и её собственное лицо постепенно стало белым как полотно, кровь отхлынула от кожи. Лёгкая дрожь пробежала по её телу, становясь всё сильнее.

– Нет… – прошептала она, отшатываясь, пытаясь вырвать руку. – Не может быть… Это… она погибла… все говорили…

– Смотри! – настоял Стас, его пальцы сжали её плечо, не причиняя боли, но как тисками, не позволяя отвести взгляд от её собственного отражения из прошлого. – Это ты!

Мэри закрыла глаза, словко пытаясь отгородиться от давящей, невероятной реальности, что рушила всё, что она знала о себе. Она дышала часто и поверхностно, как птичка в клетке.

– Я… я не знаю. Я не понимаю… – её голос дрожал, срывался на шёпот. Она была на грани паники. Но где-то в глубине, за стеной отрицания, шевельнулось то самое знание, тот самый дар, что всегда вел её. – Но… я могу попробовать узнать. Отведи меня… в тронный зал. Или в библиотеку. Туда, где они бывали чаще всего. Я попробую… перенестись. Походить там. Увидеть… – она сглотнула ком в горле, – …увидеть глазами того времени.

Стас, не говоря ни слова, развернулся и повёл её по холодным, продуваемым сквозняками коридорам, ведущим в центральную, самую богатую и когда-то кишащую жизнью часть замка. Его шаги были быстрыми и решительными, отдаваясь эхом в гробовой тишине, а её маленькая рука ледяной дрожью лежала в его ладони.

Он привёл её в большой, некогда роскошный тронный зал. Гигантские стрельчатые окна с выбитыми витражами зияли пустыми глазницами, а часть сводчатого потолка обрушилась, открывая звёздное небо. Лунный свет, холодный и безразличный, лился внутрь серебристыми потоками, выхватывая из мрака остатки былого величия: обломки резного трона, потускневшие фрески на стенах, изображающие сцены охоты и пиров.

– Здесь, – коротко бросил он, останавливаясь посреди зала, на том самом месте, где когда-то, возможно, решались судьбы целых земель. Его тень, отбрасываемая лунным светом, была длинной, искажённой и невероятно напряжённой.

Мэри медленно опустилась на холодный каменный пол, покрытый слоем пыли и мелких обломков. Она скрестила ноги, положила ладони на колени и закрыла глаза. Её лицо стало абсолютно спокойным, отрешённым, словно высеченным из бледного мрамора. Дыхание её замедлилось, став почти невидимым. Она погружалась в себя, но на этот раз искала не нить сна, а конкретную, осязаемую память – память камней, память стен, эхо прошлого, запечатлённое в самой сердцевине замка, в его древнем каменном сердце.

Стас замер рядом, как каменный страж, впившись в неё взглядом. Внутри него бушевала буря – нетерпение, страх перед истиной, ярость от собственного неведения. Его собственное сердце билось так громко и часто, что, казалось, эхо от его ударов разносилось по всему пустому залу, сливаясь с тиканьем невидимых часов, отсчитывающих секунды до откровения. Он не дышал, застыв в ожидании. Ждал ответов, которые могли в одно мгновение перевернуть не только их судьбы, но и всё их представление о мире, о войне и о самих себе. Воздух стал густым и тяжёлым, заряженным ожиданием, и даже звёзды, глядящие сквозь дыру в потолке, казалось, замерли в немом созерцании.

Мэри открыла глаза и ахнула. Вокруг не было ни пыли, ни разрухи, ни гнетущего запаха тления. Мраморные полы сияли под её босыми ногами, по широким, устланным узорчатыми коврами коридорам сновали служанки в белых накрахмаленных передниках, воздух был густым и тёплым, наполненным ароматами свежеиспечённого хлеба, воска и цветущего жасмина из сада. Повсюду горели сотни свечей в изящных канделябрах, их огоньки, как живые драгоценности, отражались в золочёных рамах портретов предков. Замок кипел жизнью, он был полон света, тепла и безмятежного счастья.

Она, заворожённая, бродила по знакомым и в то же время совершенно незнакомым залам, пока не забрела в светлую, уютную комнату. На одной из кроватей сидела девочка. Девочка со светлыми, как лён, волосами и большими, ясными глазами цвета весеннего неба. Она была поразительно, до жути, похожа на саму Мэри – как её отражение в зеркале.

Девочка подняла на неё взгляд и без тени удивления или страха улыбнулась – солнечной, открытой улыбкой, которой Мэри не видела даже в самых счастливых своих снах.

– Ты новая горничная? Заходи, не стой в дверях. Будем дружить! Мне скучно одной, а Мила вечно занята уроками.

Её голос был звонким и полным искренней, ничем не омрачённой радости. Она кивнула на свободное место на кровати рядом с собой.

Мэри, словно во сне, подошла и села, ощущая под пальцами мягкость бархатного покрывала.

– Я на этой половине живу, а там, за той дверью, – Мила, – начала болтать принцесса, – моя сестра, она живёт в своей половине. Старайся не попадаться ей на глаза без дела, она этого не любит. А я – люблю! Меня все любят! И папа, и мама, и повариха!

Она оказалась такой же болтливой, непосредственной и жизнерадостной, как и сама Мэри в те редкие моменты, когда её не глодала нищета и страх. Они проговорили обо всём на свете: о любимых лакомствах, о проказах, о видах из окна, о самых сокровенных детских мечтах. Три часа пролетели как одно мгновение в этом волшебном, хрупком пузыре прошлого.

Наконец Мэри вспомнила о Стасе. Он, наверное, уже весь извёлся от беспокойства. Пора возвращаться. Это явно была не она – просто удивительно похожая девочка. Время в видениях текло иначе, и она уже почти убедила себя в этом, отгораживаясь от пугающей догадки.

Она уже собралась исчезнуть, мысленно отпуская связь с этим местом, как последний, нелепый вопрос сорвался с её языка:

– А как я могу обращаться к тебе, госпожа?

Девочка улыбнулась ей своей ослепительной, солнечной улыбкой, полной абсолютного доверия к незнакомой «горничной».

– Аркина.

Имя прозвучало в уютной комнате как чистый, ясный удар колокола, разбивающий стекло. Мир вокруг Мэри поплыл, яркие краски начали тускнеть и расплываться, весёлые звуки замка затихать, превращаясь в отдалённое, жалобное эхо. Последнее, что она увидела, – это счастливое, беззаботное лицо Аркины.

Её сознание рванулось назад, сквозь толщу лет, боли и пепла, и она резко, с судорожным вздохом, открыла глаза в холодном, тёмном, разрушенном зале. Лунный свет, прежде бывший проводником, теперь казался ей похоронным саваном, наброшенным на кости её прошлого. И перед ней стоял бледный от напряжения Стас, его глаза, полные немого вопроса, были прикованы к её лицу.

– Ну? – его голос был хриплым от сдержанного нетерпения и тревоги, тончайшей нитью, связывающей его с ответом.

Мэри смотрела на него, не видя, её взгляд был пустым и обращённым внутрь себя, в ту бездну, что только что разверзлась. Её губы шептали одно-единственное слово, полное нарастающего ужаса и осознания, которое жгло её изнутри, как кислота:

– Аркина… Её звали Аркина…

Имя «Аркина» повисло в ледяном воздухе заброшенного зала, и для Мэри в тот миг рухнула вся её вселенная. Всё, что она знала о себе – девочка из сгоревшей деревни, дочь несчастной, сломленной женщины по имени Аркина, которая впала в апатию и ничего не могла дать дочери, кроме молчаливой боли. Эта боль теперь обрела новый, чудовищный смысл.

– Нет… – её шёпот перешёл в прерывистый, захлёбывающийся стон. Она затряслась, мелкой, неконтролируемой дрожью, будто её окунули в ледяную воду. – Нет, не может быть… Это не правда… Это не может быть правдой…

Слёзы хлынули ручьём, но это были не тихие слёзы печали, а сдавленные, горловые, надрывные рыдания полного отчаяния, ужаса и потери почвы под ногами. Её тело сжалось в комок, она обхватила себя руками, пытаясь удержать от полного распада, от того, чтобы просто разлететься на куски под тяжестью этого откровения.

– Мама… – вырвалось у неё сквозь рыдания, и это слово звучало как самый страшный упрёк и самой горькой потерей одновременно. – Она… она была моей мамой? Всё… всё, что я помню… всё неправда… Кто я? Кто я теперь?

Стас, видевший её стойкой перед лицом любой опасности, усталости и боли, был застигнут врасплох этой внезапной, всепоглощающей истерикой. Он привык иметь дело с физической болью, с яростью, со страхом смерти – но не с таким абсолютным крушением всей личности, всей правды о себе.

Первые несколько минут он просто стоял, ошеломлённый, не зная, куда деть руки, как подступиться, что сделать. Его попытки были неуклюжими, солдатскими.

– Успокойся, – прозвучало резко, почти как приказ, но его собственный голос дрогнул, выдав беспомощность. Это не сработало. Её рыдания только усилились, стали ещё более отчаянными, бездонными.

Он попытался положить тяжёлую руку ей на плечо – жест, предназначенный чтобы удержать, обездвижить, контролировать. Но она дёрнулась, как от ожога, забилась ещё сильнее, отшатываясь от него.

– Не трогай меня! Всё ложь! Всё!

Он отступил, чувствуя жгучую, съедающую беспомощность. Он мог сокрушить армию, но не мог справиться с плачущим подростком, чью душу и всю реальность только что вывернули наизнанку. Он смотрел на это маленькое, содрогающееся от рыданий существо, и впервые за долгие годы его собственная, выстроенная из стали и льда броня, дала трещину. Он понял, что не может приказать ей «взять себя в руки». Не может угрожать. Её боль была страшнее любого врага, потому что исходила из неё самой. И всё, что он мог сделать – это оставаться рядом. Молча. Бездействуя. И это было для него самой трудной битвой в жизни.

Он заставил себя сделать глубокий, медленный вдох, вытесняя из легких воздух, пропитанный её отчаянием. Он отбросил свою ярость, своё нетерпение, свою солдатскую растерянность перед лицом чужой душевной боли. И просто сел рядом с ней на холодный каменный пол, спиной к гаснущему камину, в котором умирали последние угли. Не касаясь её. Не говоря ни слова. Просто находясь рядом. Деля с ней это пространство, этот холод и этот ужасающий момент полного крушения. Он стал якорем в бушующем море её горя – молчаливым, неподвижным, но незыблемым.

Минуты складывались в мучительную, тягучую вечность, отмеряемую лишь прерывистыми вздохами Мэри и тиканьем остывающих камней в камине. Его молчаливое, но непоколебимое присутствие, его отказ от приказов, уговоров или расспросов, постепенно начали действовать сильнее любых слов. Её безудержные, истерические рыдания стали тише, перейдя в глухие, надрывные всхлипывания, а затем и в тихий, безутешный плач, когда слёзы текли уже беззвучно, вымывая из неё остатки старой жизни.

Только почти через час, когда дрожь наконец начала стихать, а слёзы иссякли, оставив после себя лишь пустоту, опустошение и красные, опухшие глаза, она тихо, едва слышно, прошептала в темноту, больше не отшатываясь от него, а ища в нём опору:

– Что со мной происходит, Стас? Кто я?

И в этот раз он не стал предлагать ей готовых ответов, не стал строить логических предположений о пропавшей принцессе. Он просто ответил с той прямой, суровой честностью, которая была единственно возможной и правильной между ними теперь.

– Не знаю, – тихо сказал он, и его голос в гробовой тишине зала прозвучал неожиданно мягко, почти по-отечески. – Но мы узнаем. Вместе.

Когда часы где-то в глубине замка пробили полночь, отсчитав конец одного дня и начало другого – его дня, – Ринат встал с кресла. Его движения, обычно резкие и нервозные, теперь были спокойными, выверенными, почти механическими, будто он выполнял важный ритуал. Он подошёл к резному шкафу – не как к месту хранения вещей, а как к алтарю своего старого «я».

Он снял с себя дорогие, вышитые серебром шелка, символ его унизительного статуса принца-супруга, красивой, но бесправной куклы в позолоченной клетке. Каждый слой ткани, падая на персидский ковёр, был словно сброшенной кожей – кожи придворного, любимца, мужа. Мягкая, скользящая ткань, которая так часто была свидетельницей его унижений, лежала безжизненной грудой, больше не имея над ним власти.

Вместо неё он надел заранее добытый и спрятанный грубый крестьянский костюм из плотной, немытой шерсти. Ткань была колючей и неудобной, она скрипела на теле, непривычно тянула плечи. Он набросил потертый, простеганный походный плащ с глубоким капюшоном, который должен был скрыть его лицо от мира.

Он подошёл к зеркалу. В отражении стоял не принц Горкейлии и не супруг княгини. Стоял незнакомец. Тень. Человек без имени и прошлого, чьё будущее только начиналось за стенами этой проклятой крепости. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Впервые за долгое время это выражение не было ни горьким, ни наигранным.

Он не взял с собой ничего из прошлого. Ни драгоценностей, что могли выдать его, ни любимых книг – самых дорогих друзей, что теперь отягощали бы душу ненужной тоской и были бы непозволительной роскошью. Его разум отныне должен был стать его единственной библиотекой, а память – единственным сокровищем. Каждая вещь была взвешена на незримых весах практичности и выживания, и всё лишнее было безжалостно отброшено.

Только прочный кожаный пояс с парой мешков серебра (не золота – оно слишком заметно, вызывающе и сложно в размене) и один простой, но отточенный до бритвенной остроты нож, заткнутый за пояс. Вот и все его пожитки. Вся его жизнь, весь статус, всё богатство и знания свелись к этому скудному, умещающемуся на ладони набору. И в этой минималистичности была странная, освобождающая ясность. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы его выдать, замедлить или привязать к тому, кем он был.

Он потушил свечу. Комната погрузилась во мрак. Он был готов.

Он прислушался, превратившись в один большой слух. В замке царила спящая, самодовольная тишина, нарушаемая лишь мерным, ленивым храпом стражи где-то вдалеке. Никто не ждал от него побега. Все – Мила, придворные, даже слуги – привыкли видеть в нём безвольного учёного, затворника, который скорее сгниёт за своими фолиантами, чем проявит какую-либо инициативу. Его образ, годами так тщательно им самим и выкованный, стал его лучшей маскировкой и самым надёжным союзником.

Выйти из замка оказалось до смешного, почти оскорбительного, просто. Он воспользовался потайным ходом, который отыскал неделю назад в пыльных архитектурных свитках, описывающих систему вентиляции и сточных каналов. Ржавая решётка поддалась с тихим скрипом, и он выскользнул в узкий, пахнущий сыростью и плесенью тоннель. Никто не окликнул его. Никто не поднял тревоги. Тень в грубом крестьянском плаще бесшумно растворилась в лабиринте спящего города, оставив позади дворец, унижение и призрачную, чужую жизнь, которая никогда по-настоящему не была его.

И тогда его накрыло волной. Холодный ночной воздух, резкий, чистый и невероятно свежий, ударил ему в лицо, и он вдохнул его полной грудью, ощущая, как он обжигает лёгкие, вытесняя спёртый, отравленный воздух дворца.

Голод, в конце концов, заставил их покинуть мрачные, давящие стены замка. Стас не мог и помыслить оставить Мэри одну – не сейчас, когда она была похожа на треснувший хрустальный кубок, готовый рассыпаться от любого неосторожного прикосновения или громкого звука. Её хрупкое равновесие висело на волоске. Впервые за всё их путешествие он, не колеблясь, решил взять её с собой на охоту, не желая выпускать её из поля зрения.

Они молча брели по лесу, окружавшему поместье Оренов. Воздух был холодным и свежим, пах хвоей, мокрой землёй и прелыми листьями – простыми, чистыми запахами, не знавшими лжи и предательства. Мэри шла следом за Стасом, как призрак, её взгляд был пустым и отсутствующим. Она почти не замечала суровой, величавой красоты окружающего леса и притихших птиц, поглощённая собственным горем и смятением.

Стас шёл впереди, но всё его существо было настроено на неё. Он слышал каждый её вздох, каждый шорох её плаща о ветки. Его спина, обычно напряжённая в ожидании внешней угрозы, теперь была напряжена от иной тревоги – тревоги за хрупкое создание, доверенное его защите. Он не оборачивался, не пытался заговорить. Он просто вёл её сквозь лес, давая ей пространство для боли, но оставаясь в пределах досягаемости, как прочная стена, за которую можно было опереться, когда силы окончательно иссякнут.

Стас двигался с привычной, хищной грацией, его чувства были насторожены до предела, выискивая малейший признак добычи – сломанную травинку, примятую листву, отдалённый хруст ветки. Внезапно он замер, резко подняв руку, сигнализируя ей остановиться. Его взгляд, острый и сосредоточенный, упёрся в густые кусты, где лишь чуть шевельнулась ветка, выдав чьё-то неосторожное движение.

Он скинул свой тяжёлый, тёмный, вечно скрывающий его плащ, отбросив его на покрытый мхом валун. Под плащом на нём были лишь простые грубые штаны из плотной ткани, обтягивающие бёдра, и никакой рубашки. Он всегда старался скинуть лишнюю одежду. Её не любил дракон. Ткань была клеткой, раздражающей сущность внутри. Стасу приходилось тратить лишние, изматывающие силы на то, чтобы постоянно сдерживать жар, не дать дракону испепелить её в порыве инстинктивной ярости. Босиком и с обнажённым торсом, он был ближе к своему внутреннему зверю, и в этом была его сила – и его вечная опасность.

Его спина, торс, плечи – всё было обнажено. И Мэри, против своей воли, замерла, поражённая, забыв на миг о собственом горе. Она видела его силу раньше, ощущала её в сокрушительных движениях, но лишь как данность, как неодушевлённый инструмент для достижения цели. Сейчас же, в тусклом, рассеянном лесном свете, проникавшем сквозь сомкнутые кроны, она впервые по-настоящему увидела его. Не спутника, не воина, а живое существо.

Его тело не было просто грубым нагромождением мышц, как у деревенских кузнецов. Оно было высечено, как из мрамора и стали – каждое сухожилие, каждый рельефный мускул под кожей был чётким, мощным, идеально отточенным и выверенным бесчисленными тренировками до состояния смертоносного искусства. Шрамы, покрывавшие его спину и бока, не уродуя, а напротив, подчёркивали его первозданную силу, рассказывая безмолвную, но красноречивую сагу о боли, выживании и жестоких уроках, что выковали его. Кожа натянулась над рёбрами, когда он поднял руку, готовясь метнуть нож, и на мгновение Мэри увидела в нём не солдата, не орудие мести, а нечто дикое, первобытное, прекрасное и пугающее в своём абсолютном, животном совершенстве. Он был воплощением стихии, закованной в человеческую форму.

И тогда, сквозь толщу собственного онемения и леденящего ужаса осознания, пробилось что-то тёплое, смущающе новое и живое. Это было мимолётное, чистое, почти инстинктивное восхищение – не его силой как таковой, а самой её сутью. Красотой отточенного движения, совершенством смертоносной формы, тем, как в нём воплотилась сама природа – безжалостная, но невероятно гармоничная.

И в этот миг её собственная хрупкость, её разбитость, столкнулись с его несокрушимостью, и это столкновение породило не страх, а странное, щемящее чувство, которого она никогда раньше не испытывала.

В следующее мгновение нож с коротким, почти невесомым свистом рассек воздух и глухо, с влажным звуком, вонзился во что-то живое в гуще кустов. Всё было кончено. Не было борьбы, не было крика – лишь мгновенный, безжалостный и абсолютно эффективный акт.

Стас повернулся, его лицо было спокойным и сосредоточенным, дыхание ровным. Он абсолютно не подозревал о буре впечатлений, которую только что произвёл, о том, что на него смотрели не как на охотника, а как на произведение искусства, высеченное болью и силой. Он подобрал плащ и накинул его на плечи, и снова его тело, этот ландшафт из мускулов и шрамов, скрылось под тёмной тканью, как будто он запирал обратно в футляр смертоносный клинок, слишком опасный для посторонних глаз.

– Пошли, – коротко бросил он, уже двигаясь к добыче, его голос был ровным и деловым, возвращая их к суровой прозе выживания.

Мэри молча последовала за ним, снова погружаясь в водоворот своих мыслей. Но теперь в нём, среди обломков старой жизни и леденящего ужаса неизвестности, теплился один странный, новый и тревожный образ – образ его обнажённой спины на фоне тёмного леса, на мгновение показавшийся ей воплощением какой-то древней, дикой и неоспоримой правды, не имеющей ничего общего ни с пророчествами, ни с замками, ни с её сломанной судьбой. Это была правда плоти, силы и жизни, и она жгла её изнутри смущающим, непонятным жаром.

Наконец, когда они вернулись в замок, и Стас начал методично готовить добычу, он решился подвести черту под сегодняшними потрясениями. Воздух в их временном убежище был наполнен густым запахом жареного мяса и тяжёлым, неловким молчанием.

– Так, – его голос прозвучал резко, рубя тишину, как его нож разрубал кости. – Мы выяснили, что твоя мать, Аркина, была не просто крестьянкой. Она была исчезнувшей принцессой Орен. – Он отложил нож и повернулся к Мэри, его глаза, отражавшие пламя костра, были тёмными и неумолимыми. – Как она оказалась в Белопустыне? Почему её не искали? И как это, чёрт возьми, связано с твоим даром? – Он смотрел на Мэри, ожидая логических выводов, анализа, хоть каких-то версий – всего того, чего не могло быть в её разбитом сердце.

Мэри сидела, обхватив колени, и смотрела на огонь, но видела не его. Она задумалась, её лицо стало сосредоточенным, брови слегка сдвинулись, будто она пыталась выцепить ответы из самой глубины своей памяти, из-за толстой завесы детского забытья и взрослой лжи. Она ловила обрывки, тени.

– Она… – голос Мэри был тихим и прерывистым. – Она никогда не говорила о прошлом. Никогда. Как будто его не было. Она всегда была… пустой. Как раковина, из которой вынули моллюска. – Мэри сглотнула ком в горле. – А ещё… она боялась огня. Даже костра. Всегда отсаживалась подальше… и смотрела так, словко видела в пламени что-то ужасное.

Стас, видя её потерянное состояние, сделал ещё одну попытку – последнюю, отчаянную попытку выудить из неё хоть крупицу конкретики.

– Подумай ещё раз. Что Юланк ещё говорил? – его голос был сдержанным, но в нём слышалось стальное напряжение. – Было ли что-то… конкретное о твоей матери? Об Оренах? Может, намёк, который тогда казался тебе неважным?

– Нет, – мотнула головой девушка, и в её голосе звучала искренняя, почти детская досада, что она не может дать ему то, что он хочет. – Ничего такого. Ни слова. Он говорил о… о судьбе, о времени, о Камнях…

Стас сдержал вспышку раздражения, стиснув зубы до хруста. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он чувствовал себя так, будто пытался собрать воду в решете.

– Хорошо, – проговорил он, делая паузу, чтобы овладеть собой. – Ладно. Отложим это. А про наши силы? Ты сказала, что Антланты передали нам не только основные дары. – Он снова перешёл в атаку, но уже на другом фронте. – Какие ещё? Что именно он говорил? Дословно. Постарайся вспомнить.