Провинциальный хоррор

Наконец Кульков сказал:

— Ладно!

И добавил:

— Ладно, попробуем. В конце концов, не боги горшки обжигают.

Данильченко плюнул на ладонь и протянул ее Кулькову, сверху положил сухонькую ручку Гроссмейстер.

— Пупков, иди сюда! — позвал Данильченко.

Пупков нехотя положил свою руку в общую кучу, которую накрыла рука Вилкина.

— В пионеры поиграли, теперь что? — спросил Пупков.

— Надо вживить чип, — ответил Вилкин.

— Как вживить? — уставился на него Пупков. — Это что, башку ему вскрывать придется?

— Нет, нужно аккуратно ввести его через ухо, а дальше он сам прикрепится к коре.

— Ну так ты тогда это… давай, вживляй… — промокнул Пупков взмокший лоб, пот лил с него градом.

Вилкин сделал два неуверенных шага к Ряхину, держа в руке усатого паучка. Но стоило ему приблизиться, как Ряхин вдруг резко вскочил и, перемахнув через кровать, убежал от Вилкина в другую часть комнаты.

— Что это? — опешил Данильченко.

— Очевидно, рефлексы… Инстинкт самосохранения…

— А мы щас аккуратненько, правда?.. — проговорил Кульков, осторожно обходя кровать.

— Ну-ка, цыпа-цыпа-цыпа… — стал подманивать он Ряхина рукой.

Ряхин же зашипел на него из угла и пополз по шторе на карниз.

— Да!.. — остолбенел Данильченко.

Не выдержав веса Ряхина, штора оборвалась. Мэр города Пустоплюева плюхнулся на ковер, но быстро вскочил на ноги.

— Савелий Петрович, я — слева, ты — справа, — одним углом рта проговорил Данильченко.

— Цыпа-цыпа-цыпа… — продолжал по привычке Кульков.

Ряхин выпрямился во весь рост и, оторвав кресло от пола, пошел в атаку. Рот его раскрылся, и он запел:

«Черный ворон, что ты вьешься,

Над моею головой!». 4[1]

Данильченко бросился вперед, но удар откинул его в сторону. Кульков повис на руке мэра.

— Пупков, не стой столбом! — крикнул, задыхаясь, Данильченко. — Помогай!

Пупков бочком стал приближаться к Ряхину, и, вытянувшись настолько, насколько позволял рост, напал на него со спины. Данильченко кинулся мэру под ноги, и втроем они повалили Ряхина.

— Степан! — заорал Данильченко.

Вилкин, словно очнувшись ото сна, бросился к ним.

В этот момент раздался стук в дверь. Стучали негромко, но настойчиво, и между стуками будто прислушивались к тому, что происходит в комнате.

— Гроссмейстер, держи его за ноги! — прошипел Данильченко, а сам вскочил и, на ходу приглаживая волосы, побежал к двери.

Приоткрыв ее, он высунул наружу вспотевшую, красную физиономию.

— Виктор Андреич, преподаватель музыки здесь… Ой!

За дверью стояла гладко причесанная девица с блокнотом в руке. Увидев Данильченко, она оборвала уже заготовленную речь и изумленно смерила его взглядом.

— Вы кто?.. — спросила она.

— Я-то? — ответил Данильченко. — Учитель пения.

— Пения?.. — переспросила девица. — А как же фортепьяно?..

— Все — про фортепьяно забудьте! Виктор Андреич больше играть не будет!

В комнате происходила какая-то возня, девица попыталась заглянуть за плечо Данильченко, но Данильченко выпятил плечо так, что заглянуть за него было совершенно невозможно.

— Как не будет?.. Он же сам говорил…

— Петь будет.

И в этот момент из комнаты донесся глубоко трагический тенор:

«Кручена струна пропела

Над моею головой —

Видно, смерть моя приспела,

Черный Ворон, я, брат, твой...».

Девица снова попыталась заглянуть за плечо Данильченко, но все звуки внезапно стихли.

— Девушка, не мешайте нам, — воспользовался Данильченко ее замешательством. — Мы голос разогреваем…

Озадаченная девица ушла. Данильченко захлопнул дверь и вытер пот со лба.

Ряхин сидел на полу. Кульков прижимал к вспухшей щеке ладонь, ворот на рубахе Пупкова был разорван, Гроссмейстер, стыдливо отвернувшись, прилаживал на место вставную челюсть. Вилкин, придвинув к себе столик-малютку, быстро щелкал по клавиатуре ноутбука, поглядывая то на Ряхина, то в экран.

— Ну? — спросил Данильченко.

— Я сделал все, что мог, — ответил Вилкин.

— Я сделал все, что мог, — сокрушенно развел руками Ряхин.

8. Аппаратное совещание

В середине июня прошло аппаратное совещание администрации города Пустоплюева. Совещание это, ничем особо не отличавшееся от всех остальных, произвело тем не менее на чиновников гнетущее впечатление, а кое-кого не на шутку встревожило.

Лето только началось, а хорошая погода, установившаяся еще в мае, давала щедрые посулы разнообразных удовольствий. Не только у простых пустоплюевцев, но и у аппаратчиков, собравшихся в зале для заседаний, ум сосредотачивался вокруг отпускных радостей.

Глава комитета по охране природы Тетерев мысленно уже забрасывал удочку в прохладные воды озера Синего, тянул оттуда щуку и видел, как она поджаривается над швырявшим искры костром. Заместитель Ряхина по жилищным вопросам Фигасов собирался на Средиземное море, его жена, Нателла Фигасова, свершавшая карьеру на поприще дизайна, готовилась штурмовать архитектурные и художественные салоны в поисках идеального наполнения для семейного гнезда, которое старательно вил Фигасов в пустоплюевском пригороде. Прохор Полипов, ответственный за состояние дорог города Пустоплюева, мчался, точно скользил по маслу, в спортивном каре вдоль итальянской Ривьеры, ветер дул ему в лицо, швырял в ноздри ароматы моря, а где-то там, впереди, его ожидало свидание с мадам Фигасовой. Заместитель по экономическим вопросам Слепин подумывал о Швейцарии, намереваясь подлечить расшатанные службой нервишки среди идиллических альпийских пейзажей и горного воздуха.

Каждый из чиновников, невольно отвлекаясь на шум с улицы, где рабочие уже который год ковыряли одну и ту же гнилую трубу, прорывавшую в одном и том же месте, думал: «Тоска!». Тополиный пух кружил над площадью Труда, куда выходили окна правительственного здания, и густым несметаемым ковром ложился вокруг пересохшего фонтана. В центре фонтана бронзовый рабочий лупил молотом по наковальне, а на краю, свесив ноги прямо в чашу, сидели какие-то бездельники, у одного из них, всклокоченного очкарика, шатко стоял на коленях раскрытый ноутбук.

Ряхин вошел в зал, сказал: «Начнем!», — сел и погрузился в молчание.

В молчании самом по себе нет ничего плохого, однако, в начальственном молчании нет ничего хорошего. Оно как бы подразумевает сразу и чрезмерную пристальность, и тайную осведомленность. О чем? — да мало ли! Молчание же Ряхина усугублялось странной неподвижностью взгляда и крокодильим миганием голубых глаз.

— С бодуна, что ли? — шепнул Загубин по социальной защите Буравкину по промышленности и транспорту.

Буравкин вгляделся в Ряхина и дернул левым плечом, как бы сгоняя с него неуместный шепоток Загубина. Он только начинал политическую карьеру и был решительно настроен ее сделать.

— Кхе-кхе-кхе… — прокашлялся, поерзав на стуле, Тетерев, так как его вопрос был первым на повестке, но Ряхин по-прежнему помалкивал. Тогда Тетерев, не дожидаясь приглашения, начал бубнить о том, как гоняют туристов, разводящих костры, пьянствующих и пакостничающих в лесу, на берегу озера Синего…

Он почти добрался до конца, как Ряхин вдруг между делом поинтересовался, что там с последним пожаром, и нашелся ли погоревший кругляк.

Тетерев забормотал, зажевал губами, и, обещав разобраться, погрузился в смуту неожиданных размышлений.

Загубин радостно зашептал на ухо Буравкину:

— Ага, станет он искать — как же! Лесок тот давно уже им продан!

Фигасов, тихонько разглядывавший на телефоне под столом картинки с двумя абсолютно одинаковыми, на его взгляд, колерами ядовито-зеленого цвета, пытался решить непосильную задачу: «Свежий горошек» или «Весенний сельдерей». Фигасова требовала немедленного ответа: каким цветом он желает украсить стены их супружеской спальни? «Свежий…» — набирал он на телефоне, когда был захвачен врасплох внезапным вопросом: «А как там насчет расселения бараков на Физиков-Ядерщиков?». Рука Фигасова дернулась, и сама собой довершила: «… сельдерей».

Впрочем, Фигасов быстро нашелся и как по писанному отрапортовал о сокращении очередников, о стройках, и о, несомненно, скором уничтожении бараков, уродующих лицо нашего прекрасного Пустоплюева. Закончил же речь, как заканчивал ее всегда, сетованиями на недостаточность финансирования.

— Еще бы! — снова зашипел Загубин красному от досады Буравкину, — с аппетитами Нателлы Львовны никакого финансирования не хватит!

Полипов стал было рассказывать о завершенном ямочном ремонте на улице Дружбы, но разговор неожиданно свернул на улицу Партизан, где дорога была так разбита и непролазна, словно те самые партизаны еще со времен наполеоновских войн рассчитывали угробить ней всю вражескую конницу вместе с фуражом.

Буравкин весь заранее напрягся, но Загубин, отлепившись от его уха, завел речь о выплатах малоимущим. Выдав все единым духом, он замолчал, Ряхин смотрел на него, что-то соображая, но, видимо, и не сообразив, перевел взгляд на Буравкина.

Буравкин, и так доведенный до бешенства комментариями Загубина, был неприятно удивлен напоминанием о недавнем конфузе с новенькими автобусами: один из них потерял оба колеса прямо во время торжественного открытия парка.

Под конец Слепин, сидевший до того молчком, издалека завел речь об инвестициях, о том, как важно их привлекать, и как важно, чтобы крепкая правительственная рука была своевременно протянута неуверенной и боязливой ручке бизнеса. Да вот, кстати, — он порылся в бумагах у себя на столе, — вопрос с землей, ныне незаконно занимаемой гаражным кооперативом «Пустоплюевский автолюбитель», по-прежнему не решен, начавшиеся было работы свернулись по непонятным причинам, а честный предприниматель, взявшийся построить там социально значимый объект все на бобах.

Но тут Ряхин, как будто растерялся, что-то замямлил и кончил тем, что здесь, дескать, надо еще подумать, надо еще посмотреть, взять паузу, одним словом.

Чиновники разошлись, призадумавшись, что бы все это могло значить. Казалось, ничего хорошего. Буравкин звонил в транспортный парк и долго чихвостил там кого-то, Фигасов, сам не зная зачем, еще разок перепроверил свою налоговую декларацию. А Полипов по наивности завернул на улицу Партизан, где пробил все четыре колеса и беспомощно скатился в кювет.

Слепин, не добившись в этот день аудиенции Ряхина, думал-думал и вечером набрал Лялина.

9. Самодеятельность

Вилкин проснулся от дурацкого сна. Ему снился Ряхин. Крошечный, как таракан, он бегал по спальне, а его со всех сторон обступали гигантские предметы: кровать с пологом, кресло, диван, камин, шкафчик… По свесившейся кисти полога он пытался вскарабкаться на кровать, но срывался и падал, пытался усесться в кресло, но соскальзывал с лакированной ножки. А в углу, на стуле, сидело его собственное огромное тело. Кто-то включил свет, и маленький Ряхин шмыгнул под кровать, но его за шкирку двумя пальцами поймал великан-Валына, и плачущего и брыкающегося засунул в нагрудный карман.

— Так нечестно! — кричал Ряхин, дергаясь в кармане. — Я не хочу! Я против!

Валына, посмеиваясь, похлопал рукой по карману и встретился взглядом с Вилкиным.

— Так-то, Степан Николаевич, — сказал он, и Вилкин проснулся.

Он лежал в своей постели, запрокинув голову и раскрыв рот, очки съехали набок, расслабленная рука еще сжимала карандаш, рядом валялся ноутбук и клочки исписанной бумаги. Часы показывали одиннадцать утра.

Последнее время Вилкин почти не спал. Он и сам не заметил, как его гараж превратился в штаб управления Ряхиным. Вдоль стены расположилось три монитора: один отображал мир таким, каким его видел Ряхин, на другом без конца бежали цифры с показателями физического состояния пустоплюевского мэра, третий сообщал информацию об активности головного мозга.

Две недели прошли как в чаду, в почти безотрывном наблюдении, стабилизации и адаптации. За эти две недели Ряхин добился значительных успехов: он уже не начинал спонтанно петь, перестал моргать по-крокодильи и усвоил несколько шаблонных реакций на внешние раздражители. Так, теперь он сам, без постороннего руководства мог говорить: «спасибо», «пожалуйста», «будьте любезны», «не окажетесь ли вы так добры» и т.д. и т.п. — чем первое время сильно смущал домашнюю прислугу. Например, он говорил домработнице Зинаиде Тимофеевне: «Голубушка, не будете ли вы так любезны, приготовить мне яичницу на завтрак?». А затем добавлял: «Спасибо, премного благодарен». Появившейся в его речи куртуазности он был обязан Гроссмейстеру, который сломив печать молчания, взял на себя труд обучения Ряхина.

Однако перед первым совещанием нового Ряхина с аппаратом, было решено, что ему лучше помалкивать. Тогда же все едва не пошло наперекосяк.

Вилкин, Данильченко, Кульков и Гроссмейстер за час до начала расположились у фонтана под окнами правительственного здания. Вилкин еще не мог добиться стабильности сигнала на расстоянии более, чем пятьсот метров, а здесь, по его словам, оказалась идеальная точка. Бронзовая фигура рабочего должна была служить естественным усилителем. Данильченко, вскарабкавшись наверх, закрепил на молоте чувствительный датчик, который протягивал невидимые колебания к Ряхину и обратно.

Сначала все шло гладко. Вилкин по ноутбуку следил за показателями Ряхина, экран отображал длинный овальный стол и сидевших за ним чиновников. Ряхин молчал, чиновники говорили, Кульков покуривал и плевал под ноги. В конце концов он не выдержал и сказал:

— Нет, не могу я больше это слушать!.. — раздавив окурок ботинком, он отошел на другой конец фонтана, но, постояв там какое-то время и наглядевшись на окна, за которыми шло совещание, вернулся.

— Лес-то погоревший как корова языком слизала, — задумчиво проговорил он. — Степа, слышишь, спроси его, куда кругляк дели?

Кульков полез Вилкину под локоть, Вилкин попытался отмахнуться, но Кульков вытащил у него наушник.

— Правильно! — громким шепотом вмешался Данильченко. — И мне дай! Я тут на Партизан недавно всю подвеску отшиб!

А следом уже тянул сморщенную ручку Гроссмейстер.

— Двадцать лет в халупе! — пояснил он.

— Ну все! Хватит! — не выдержал Вилкин и пытался отобрать наушник у завладевшего им Данильченко.

— Не, ну а чего? Имеем мы право знать или не нет?.. Вон Гроссмейстер окочурится скорее, чем его очередь подойдет...

— Егор, прекрати! Или я уйду! У нас был план!

— Ой, нервный ты, Степка!.. Когда еще-то такой шанс выпадет? Держи! На!

Из-за короткой перепалки они не услышали, как «Пустоплюевский автолюбитель» всплыл в речи Слепина, и Вилкин, вправив в ухо наушник, забормотал что-то невпопад.

Надежда Ивановна, не видя сына по целым дням, почти отчаялась свести его с Катюшей Репиной. Едва она брала в руки телефон, чтобы звонить будущей Степушкиной жене, как Вилкин умудрялся ускользнуть. Вид у него был при этом совершенно ошалелый. Он теперь не только застегивал вторую пуговицу в первую петлю, но и мог запросто выйти на улицу в разных ботинках. Золовка Надежды Ивановны, тетя Шура, сказала, что на Вилкине венец безбрачия, и что венец этот надо снять.

В тот выходной Вилкин впервые не побежал в Гаражи: теперь, более-менее добившись стабильности, они решили дежурить у мониторов по очереди. Первым нести вахту вызвался Гроссмейстер. Наконец у Вилкина появился настоящий выходной, но он, как всякий трудоголик, открыв глаза, понял, что его совершенно нечем заполнить. За этим соображением потянулась целая цепочка невеселых мыслей, которую он тут же оборвал, встав с кровати, но, к его огромному удивлению, дверь в комнату оказалась заперта. Он подергал ручку и неуверенно крикнул:

— Мам!..

В коридоре происходило какое-то суетливое шебуршание, послышался шепот и загадочный смешок. Сбитый с толку Вилкин снова начал дергать ручку, но тут дверь отворилась, и на пороге появилась его мать. Надежда Ивановна бочком протиснулась внутрь и тут же плотно закрыла дверь, словно боялась, что сын прошмыгнет в щелку.

— Мам, ты чего?.. — растерянно спросил Вилкин.

— Степушка, у нас гости, — торопливо ответила Надежда Ивановна. — Дай-ка я тебя причешу, — и поплевав на вынутый из кармана гребешок, она притянула к себе голову сына, и, как в детстве, стала прилизывать его вихры.

— В чем дело? — отшатнулся Вилкин.

Но Надежда Ивановна, не отвечая, уже рылась в шкафу, выкидывая на кровать негодные, с ее точки зрения, наряды. Наконец, выудив из глубины рубашку из «приличных», она прикинула ее к Вилкиной груди и велела:

— Одевайся!

Вилкин, все еще растерянный, стал тем не менее послушно застегивать пуговицы.

— Ах ты боже мой! — воскликнула Надежда Ивановна и, подойдя, застегнула первую пуговицу в первую петлю, где ей и было место. — А брюки эти наденешь — со стрелкой! — всучила она ему безвольно болтавшиеся на вешалке брюки и стремительно вышла из комнаты.

Через пару минут Вилкин был готов. В коридоре он услышал, как по гедеэровскому сервизу, извлекая переливчатый звон, стучат чайные ложечки, и уловил два переплетающихся во взаимной любви женских голоса. Остановившись в дверном проеме, он увидел за столом мать, а напротив нее — Катюшу Репину. Катюша казалась принаряженной: ее пегие волосы были завиты в колечки и напоминали засахаренные крендельки, на веках блестели тени, платье с декольте облегало длинноватый стан, декольте казалось бы опасным, не будь Катюша несколько плосковата. Увидев его, обе женщины смолкли с ласковым и снисходительным выражением на лицах.

Надежда Ивановна быстро обежала глазами сына, невольно задержавшись взглядом на его ногах. «Носки! — подумала она с досадой. — Как же я не подумала про носки!». Носки, увы, похоже, не ускользнули и от Катюшиного взгляда, ибо один из них был желтым, а другой — красным в полоску. Вилкин почувствовал себя неловко, как невеста на смотринах.

— Степушка! — сказала Надежда Ивановна. — А мы все ждем, когда ты проснешься! Он такой соня, никогда не могла добудиться его в садик! А к нам Катюша вот заглянула!

Вилкин кивнул, приветствуя Катюшу.

— Садись с нами, попей чайку.

Обе синхронно двинули стулья в стороны, давая Вилкину место в центре.

— Ты какое пирожное будешь? «Алые паруса» или с грибочком?

— С грибочком, — покорно ответил Вилкин.

— А мне «Алые паруса», — кокетливо взглянула на Вилкина Катюша.

— Сыночек, передай Катюше «Алые паруса», пожалуйста, — Надежда Ивановна подвинула к нему коробку с пирожными, хотя самой ей до Катюши было ничуть не дальше, чем Степушке.

Вилкин неуклюже положил угощение на блюдечко, и алый парус поплыл от него к бывшей однокласснице. Принимая пирожное, рука Катюши как бы ненароком дотронулась до его руки, а глаза случайно заглянули в его глаза. От неожиданности Вилкин вздрогнул, звякнул гедеэровский фарфор, и чашка чая опрокинулась на брюки со стрелкой. Ошпаренный, он вскочил, переворачивая заодно и блюдечко с лимоном. Уворачиваясь от брызг, шарахнулась в сторону Катюша Репина. В позе Надежды Ивановны, протянувшей к нему руки, проступило что-то отчаянное.

— Какой же ты неловкий, Степа! — ее голос дрогнул, и кипучие слезы досады навернулись на глаза.

— Ничего-ничего, — первой пришла в себя Катюша, — надо скорее застирать. Где у вас тут ванная? — деловито поинтересовалась она.

— Правильно! — бросила на нее благодарный взгляд Надежда Ивановна. — Степан, снимай штаны!

Но Вилкин, глянув затравленно, промычал что-то в ответ и торопливо скрылся в ванной. Там он встретился со своим ошалевшим отражением, и, увидев этого вытаращившего глаза очкарика, рассмеялся. Однако вскоре очкарик в зеркале сделался серьезным и посмотрел на Вилкина как-то печально. «Я — неудачник» — сказал он, и оба вздохнули.

Пока Вилкин учился в аспирантуре, писал диссертацию и лихорадочно работал над изобретением, он не замечал ничего и никого вокруг. Он видел перед собой цель и на всех парах летел к ней. А потом все рухнуло! Он обернулся и понял, что оказался за бортом не только академического мира, но и самой обыкновенной жизни.

Он вернулся переодевшись.

— Степушка, — обратилась к нему мать. — у нас тут Лунопарк, оказывается, открылся... Ты бы сходил, прогулялся с Катюшей…

Катюша между тем уже поднималась со стула, одновременно поправляя прическу и ободряюще улыбаясь.

Вилкин посмотрел на нее и сказал:

— Хорошо…

— Да? Правда?.. — захлопала ресницами Надежда Ивановна. — Ой, ну и хорошо!.. Идите, а я тут сама уберу!

И, вытолкав Вилкина с Катюшей за дверь, она бросилась звонить тете Шуре:

— Шура, слушай! Кажется, сработала трава-то та, что ты мне от венца давала!..

Лунопарк раскинулся прямо посреди площади Ленина. В центре выросло колесо обозрение, дабы пустоплюевцы с высоты птичьего полета могли хорошенько разглядеть крыши окрестных хрущевок, макушки тополей, кучу строительного мусора и магазин разливного пива с подпиравшими стену тремя завсегдатаями и еще одним, шпулявшим мелочь у прохожих. Чуть поодаль скрипела детская каруселька с размалеванными лошадками, крутил центрифугу гигантский фиолетовый спрут, сшибались в безопасном столкновении машинки на автодроме, как желе, дрожал батут. Пустоплюевцы толкались между киосками с мороженым и сахарной ватой, грызли жареную кукурузу, дети куксились, дергая их за руки, и тянули к аттракционам. Тут же по случаю, расположились ларьки с примерами пустоплюевских промыслов: медом, вареньем, копченой рыбешкой, выловленной из озера Синего, и даже магнитиками, изображавшими завод «Атом» На сцене, под надписью «Любимый Пустоплюев», местные коллективы школьников и пенсионеров развлекали публику художественной самодеятельностью. Громыхала музыка.

Катюша Репина несла на тонкой палочке облако сахарной ваты и аккуратно его пощипывала, боясь смазать помаду. От жары вата оплывала и сахарила ей пальцы. Они уже прокатились на колесе обозрения, где Катюша сама решительно взяла Вилкина за руку, побродили между торговых палаток и даже сфотографировались на память.

Вилкину почти не требовалось говорить, Катюша болтала за них обоих. Она жила в Москве, и с ее слов получалось, что московская жизнь ее была необыкновенно веселой и яркой, хотя в действительности Катюшиной зарплаты едва хватало, чтобы оплачивать комнату на окраине города, хозяйка, ядовитая старушенция, боясь перерасхода воды, ввела ограничение на душ и стирку, радея за нравственность, установила комендантский час и уж, само собой, запретила водить хахалей.

Катюша измучилась и в конце концов решила, что ей нужен муж. Возвращение в Пустоплюев означало в некотором роде капитуляцию: московского жениха сыскать не удалось, и она решила, что сойдет и Вилкин.

Конечно, требовалось немало самоотверженности, чтобы идти к алтарю с избранником, который даже не мог надеть одинаковую пару ботинок или правильно застегнуть рубашку, но бабушка всегда говорила Катюше, что нет такого мужчины, из которого женщина не сделала бы человека.

Так, Вилкин уже послушно нес Катюшину сумочку, помогал ей забраться на механического быка, который, издавая электрический рев, скидывал наездницу, по ее просьбе стрелял в тире, пытаясь добыть плюшевого голубого зайца.

Его томила жара, и как человек, не умеющий развлекаться, он чувствовал себя глупо среди праздной толпы. Понимая, что как-то не очень справляется с ролью кавалера, он решился на отчаянный шаг.

«Средь шумного бала, случайно,

В тревоге мирской суеты,

Тебя я увидел, но тайна

Твои покрывала черты» 5[1]

— начал он тихонько бубнить в Катюшину спину, одновременно совершая крадущееся движение рукой вдоль ее талии.

— Ой, смотри! Чья это машина? — взвизгнула Катюша, вытягивая шею и вставая на цыпочки, чтобы получше рассмотреть черный хаммер, заворачивавший в сторону Лунопарка.

Вилкин поднял глаза и остолбенел. Хаммер, без сомнения, принадлежал Ряхину, Вилкин даже узнал клыкастую физиономию его водителя, но что-то странное было с этим автомобилем. Хаммер подрулил к Лунопарку вплотную, остановился, и стала видна широкая надпись, тянувшаяся поперек всего заднего стекла: «Служу советскому народу!». Сердце у Вилкина екнуло.