Провинциальный хоррор

Водитель вышел и отворил дверцу со стороны пассажирского сидения. Опираясь о его руку сухонькой ручонкой, из машины выбралась хрупкая старушенция. Подмышкой она держала бархатный ридикюль, на локте — сетку с лекарствами. Ее фиолетовые волосы были взбиты в высокую прическу, из которой торчала самоцветная булавка, тонкие губки обозначила лиловая помада, над верхней губой синела бородавка, на пальцах блестели кольца, ножки шаркали в остроносых туфлях на кошачьем каблучке.

Выбравшись, она отошла в сторонку и первым делом осмотрела себя в карманное зеркальце и припудрила нос. Вслед за ней из машины полезла еще одна бабуся. Ее круглые щечки румянились от удовольствия. Одета она была в русский сарафан, на голове у нее сидела красная рогатая шапочка — кика. За собой она выволокла балалайку.

— Тетя Шура?.. — ошарашенно произнес Вилкин, узнав свою родную тетку по отцовской линии

— А, Степушка! — воскликнула бабуся с балалайкой и тут же припечатала ему крепкий поцелуй.

— А тебя я знаю! — лукаво погрозила она пальцем Катюше.

— Что это такое?.. — спросил Вилкин, таращась то на тетку, то на хаммер.

— Социальное такси, — невозмутимо ответила вторая старушенция, извлекая из ридикюля сначала крошечный портсигарчик, затем мундштук. Она вставила сигарету в мундштук, и, зажав его в зубах, трясущейся ручонкой пыталась прикурить. Когда у нее ничего не вышло, она окинула Вилкина презрительным взглядом и сказала:

— До чего деградировали современные мужчины!

Только тут сообразив, Вилкин взял у нее зажигалку и, защищая огонек ладонью, поднес к сигарете.

— Степан, твоя мать ни за что не поверит, когда я ей расскажу! — проговорила тетя Шура. — Вообрази, подъезжает к моему дому вот эта машина, а оттуда... Анфиса Федоровна! Собирайся, говорит — подкину тебя на твое представление, а то что ноги зря топтать!.. А машина — это, оказывается, новое социальное такси, представляешь?..

— А я говорила, что рано или поздно их доконаю! — глубоко затянулась Анфиса Федоровна. — Зря я, что ли, столько лет пороги оббивала? Теперь в аптеку и поликлинику только так ездить будем!

— Ой, девочки уже на сцене! — спохватилась тетя Шура.

Действительно, по сцене павами плыли еще три бабуси в русских сарафанах и кокошниках. Тетя Шура, присоединившись к ним, запела: «Виновата ли я, виновата ли я, что люблю?..».

Остальные бабуси пустились вокруг нее хороводом. Вдруг дверь хаммера задрожала, словно кто-то бился об нее изнутри.

— Ах ты ж! Викторыча-то забыли! — сквозь сигаретный дым просипела Анфиса Федоровна. И тут же, довершая ощущение жути, скрутившее Вилкина, из машины выбрался Ряхин. Зажмурив один глаз, другим, полным ужаса, Вилкин увидел, как, едва выбравшись, Ряхин разинул рот и раскинул в стороны руки.

Бабуси на сцене затянули: «Выйду на улицу, солнце нема…». «Красные девки свели меня с ума» — подхватил Ряхин. При этом колено правой ноги его согнулось, а сама нога стала притопывать.

— Не выдержал все-таки! — сказала Анфиса Федоровна. — Всю дорогу нас песнями развлекал! Жулье он, конечно, зато какой голос — заслушаешься!

Бабуси во главе с тетей Шурой уже тащили Ряхина на сцену, а перед сценой собиралась толпа.

«Раньше гулял я в зеленом саду,

Думал, на улицу век не пойду…»6[1]

— пел Ряхин.

Но Вилкин уже не слушал. К глубокому изумлению Катюши, он резко развернулся и бросился бежать. Анфиса Федоровна смерила ее насмешливым взглядом былой красотки:

— В нынешних женщинах совсем нет форсу! — пожала она плечами.

— Да, реквизировал!

Гроссмейстер поджал губы и отвернулся, избегая смотреть на Данильченко, Вилкина и Кулькова.

— А что? — поерзав на стуле, произнес он. — Сколько еще моей Фисочке у них выклянчивать? Она — инвалид, ей положено! Она к Буравкину на приемы уже целый год ходит — не дают! Нет транспорта! Сами машины как перчатки меняют, а нам вот — кукиш!

Он скрутил острую фигу и сунул ее под нос Данильченко.

— А оказывается-то, если пощипать, все найдется… Ну вот я и перераспределил, так сказать, капиталы…

— Да… — протянул Данильченко и, пожав плечами, обернулся к остальным.

— Ну а надпись-то эта дурацкая зачем? — мягко спросил Кульков.

— Надпись — это так… Случайно, по привычке… Ну, простите меня, братцы, простите! Сильно я разозлился! Прям разобрало всего, как представил, что Фисочка моя будет опять пешком шкандыбать! Она ведь только с виду еще фасонистая!

— Да... — произнес Данильченко, — теперь каждый знает, что мэр Ряхин пожертвовал автомобиль на пользу общества. Назад не заберешь. Все окрестное старичье уже дни между собой поделило. Ну а Ряхину-то на чем теперь ездить?

— Да пусть мой «Орленок» забирает! Пожалуйста! Мне не жалко!

— Всеволод Георгиевич, — вмешался Вилкин, — объясните, как Ряхин оказался в машине?

— Ну забыл я его! Забыл!

— Как забыли?

— Вот так: сунул его туда, чтоб под руку не лез, пока надпись эту малевали, и забыл!

— Плохо, плохо, плохо!.. — повторяя, отошел Вилкин.

— Ладно тебе, Степа, — окликнул его Данильченко. — Это еще ничего! У нас народ и не такое видал, его пляшущим мэром не удивишь! Гроссмейстер, скажи, у тебя «Орленок»-то на ходу?

Еще не затихли толки о щедрости пустоплюевского мэра, еще делились пустоплюевцы друг с другом видео с поющим и танцующим Ряхиным, изумляясь сказочной чистоте его голоса, а он уже подал новый повод для разговоров.

Одним безмятежным, солнечным утром мэр города Пустоплюева, бодро крутя педали, подкатил к зданию правительства на свежевыкрашенном и хорошенько смазанном велосипеде «Орленок».

В этот же день на железнодорожном вокзале из спального вагона сообщения «Москва — Пустоплюев» вылез и встал ногами в родную пустоплюевскую грязь Дмитрий Борисович Лялин.

— Черт бы побрал Москву и всех московских! — сказал он. — Слава богу, дома!

10. Лялин приезжает

Лялин Дмитрий Борисович был предан своему Пустоплюеву так же, как жаба предана своему болоту. Только здесь, по его словам, он чувствовал себя человеком. А человеком он был далеко не последним. Это ему принадлежал торговый центр «Новая заря» недалеко от путоплюевского кладбища. Это он держал ресторан «У Ляли» — роскошное место, где стол надо было бронировать заранее, и фитнес-зал «ПоднаЖМИ!». И это он взял подряд на строительство детского оздоровительного лагеря… Впрочем, обо всем по порядку.

Разговоры о лагере шли уже давно, под него даже выделялась субсидия. Говорили, что расположится он в живописном местечке на берегу озера Синего. Но когда дошло до дела, участок этот вдруг оказался в аренде у одной из дочек «Лялин-групп», а место строительства будущего лагеря как-то незаметно переползло с озера Синего на берег шумливой реки Поганки, спокон веков обжитой пустоплюевскими автолюбителями.

По итогам конкурса выяснилось, что достойных претендентов не так уж много. В конце концов, выбор пал на одного — достойнейшего из достойнейших — Дмитрия Борисовича Лялина и его компанию «Лялин-групп».

Однако спустя год лагерь все еще не был построен, зато на берегу озера Синего заработал кемпинг для склонного к романтике нехоженых троп туриста. Лагерь же существовал только на бумаге, но на бумаге выходило так, что он почти готов, осталось лишь перерезать ленточку.

Лялин рассчитывал разобраться с ним наскоро, выгнав взашей пустоплюевских автолюбителей. Он уехал по делам в Москву и был уверен, что к его возвращению вопрос сам собою уладится. Звонок Слепина заставил его призадуматься. Слепин докладывал, что начавшиеся было работы по непонятным причинам остановились, а Ряхин ведет себя странно. Это «странно» не понравилось Лялину, но не сильно взволновало. Однако вскоре Слепин, который долго мялся, подбирая слова, сообщил, что, по всей видимости, пустоплюевский мэр то ли запил, то ли сошел с ума. В качестве доказательства он прислал видео с поющим и танцующим Ряхиным, и фото его автомобиля, битком набитого пенсионерами разной степени дряхлости.

Лялин посмотрел видео и подумал: «Э, нет! Не спятил! На второй срок хочет!». Но то, что Ряхин стал выкидывать коленца, как раз когда Лялин был в отъезде, и то, что одновременно с этим остановился снос гаражей, вселило в него смутное беспокойство. Ряхин неплохо нажился на выделенных деньгах, одновременно получив свою долю с конкурса, кроме того, кемпинг «На озерце» сулил ему некоторое участие в прибылях, поэтому столь резкий поворот мог означать только одно — Ряхин начала предавать. Правда, причины вероятного предательства Лялин пока не нашел: либо Ряхин почувствовал, что запахло жареным, либо… «Не иначе московские подкапываются! — подумал Дмитрий Борисович. — Все они там Юрии Долгорукие — так и смотрят, у кого бы что цапнуть! Только встанет человек на ноги, так обязательно нарисуется какая-нибудь московская харя!».

Так или примерно так размышлял Дмитрий Борисович Лялин дорогой в родимый Пустоплюев. Пока машина везла его с вокзала домой, он любовным взглядом окидывал проплывавший рядом с кладбищенской оградой торговый центр «Новая заря», ресторан «У Ляли», фитнес-зал «ПоднаЖМИ!» и думал: «Не дамся! Хрен им в рыло — все мое!».

С Ряхиным он попытался увидеться в первый же день своего возвращения, но Ряхин оказался неуловим: то он открывал новый детский сад, то летел на жалобу какого-нибудь Горемыки Сироткина из Захудалово-Неезжино, то крохоборски отчитывался за очередную потраченную копейку на местном канале «ПустоплюевТВ». Лялин даже подумал записаться на официальный прием, но плюнул, узнав, что будет сотым в списке сразу за какой-то Анфисой Федоровной.

В конце концов он подкараулил Ряхина, когда тот энергично крутил педали велосипеда «Орленок».

«Похудел сволочь!» — зло подумал Лялин и велел охране брать Ряхина.

Черный седан перерезал пустоплюевскому мэру путь, Ряхин, резко затормозив, перелетел через руль, «Орленок» скатился в кювет.

Два молодца, по виду неотличимые от Дурехина и Некрепова, взяли мэра за плечи и засунули в седан.

— Витя! — сказал Лялин. — Ты никак бегаешь от меня?

Ряхин глядел на него чистыми, голубыми, полными непонимания глазами.

«Черт! — подумал Лялин. — Что он с рожей-то сделал? Ботоксом, что ли, обкололся или бады пьет?».

Ряхину перевалило за сорок, и он начал брюзгнуть — таким помнил его Лялин. Теперь же перед ним сидел совершенно другой Ряхин: бодрый и свежий, как майское утро, он словно помолодел лет на десять. Этот новый имидж Ряхина лишь усугубил подозрения Лялина.

— Вы меня, наверное, с кем-то спутали? — пробормотал Ряхин.

«Уже открещивается! — подумал Лялин. — Перекупили! Точно перекупили!».

— Нет, Витя, это ты меня с кем-то спутал, — мягко проговорил Лялин. — С дурачком.

Ряхин молчал, глядя на Лялина изумленными, круглыми глазами.

— Витя, сколько мы с тобой дружим? — проникновенно спросил Лялин, положив руку Ряхину на плечо. — Я ведь всю твою подноготную знаю. Я тебя, Витя, до самых потрохов знаю. Кто тебя в люди вывел? С чьей ладони ты кормился? Нехорошо, Витя.

Ряхин молчал, и Лялин, решив, что это хороший знак, продолжал:

— Ну что там с этими гаражами? Может, возникли непредвиденные расходы, так ты скажи — решим, — Лялин глубоко заглянул Ряхину в глаза.

Ряхин снова промолчал, и Лялин подумал: «Гад! — всегда был падок на деньги! Ну да это хорошо, еще посмотрим, чья возьмет! В конце концов, что Москва?.. А мы здесь все свои, друг друга как облупленных знаем».

Охранники Лялина доставали из кювета «Орленка». Ряхин помалкивая стоял на обочине. Лялин говорил ему:

— Я к тебе загляну на днях — через Слепина передам, когда — так ты запиши себе в календарь. Непредвиденные расходы посчитаем.

11. Падение Лялина

Тихий июльский вечер опустился на Гаражи. Стрекотали в траве кузнечики, мотыльки порхали над густым разнотравьем, тонко звенел над ухом комар, прохладой тянуло с журчавшей в зарослях черемух и яблонь Поганки. Кульков пригнал с вечернего выпаса гусей, и они с гоготом ходили по двору. Свинья Муся ковыряла рылом землю. Компания стариков во главе с Гроссмейстером резалась в дурака. Желтый свет тек из распахнутых настежь дверей на темную улицу, вырезая, как по трафарету, азартные профили игроков. Глубокая, непроглядная синь окутывала Гаражи со всех сторон.

Глаза Гроссмейстера блестели, руки дрожали, он вскочил и весь подался вперед. Но дед Аркадий, посмеиваясь, уже тянулся к нему с двумя картами.

— На-ко тебе на погоны! — с удовольствием шлепнул он карты на плечи Гроссмейстера.

Тот дернул плечами и насупился.

— Гроссмейстер, тебя долго ждать? — крикнул Данильченко. — Бросай игру! Все готово!

— Да ну вас к черту!.. — Гроссмейстер выбрался из-за стола и выключил свет.

Старики разочарованно загудели и, побросав карты, стали расходиться.

— Ниче-ниче… В любви повезет! — хихикнул дед Аркадий. — Анфисе Федоровне привет!

Гроссмейстер запер гараж, между гаражами Вилкина и Данильченко высунулся сам Данильченко, в руках он держал шампуры с нанизанным шашлыком. Где-то за его спиной алело и дрожало пламя костра.

— Не, ну е-мое, сколько ждать-то!.. — воскликнул он.

Давным-давно позади своего и приятельского гаражей Данильченко сварил мангал, в стороне от мангала, под развесистой, скрюченной черемухой, чтобы придать отдыху интимность, поставил две деревянные скамейки и стол. Лампочка на шнуре освещала собравшихся там Вилкина, Кулькова и Пупкова. У ног Кулькова похрапывала Муся, увязавшаяся за ним из загона.

Данильченко обвел любовным взглядом густо посыпанные солью помидоры, кольца лука, пучки зелени и толстые ломти черного хлеба. В центр в эмалированный тазик он веером выложил шампуры.

— Ну начнем! — довольно сказал он. — Савелий Петрович, разливай!

Кульков разлил:

— Будем! — Пупков, а ты чего? — с набитым ртом проговорил Данильченко. — Язва замучила?

— Не хочу, — сморщился Пупков.

— Да чего ты рожу квасишь? Все же обсудили уже, план есть! Обществу — польза, тебе — народное спасибо и новая звездочка!

Пупков, сипло хекнув, отвернулся. Лицо его перекосило в болезненной усмешке.

— Савелий Петрович, по-моему, он не хочет быть героем, — сыто отвалился назад Данильченко.

— Цыпа-цыпа!.. На, моя хорошая… — Кульков сунул Мусе половинку огурца. — Ничего-ничего, Пупков сейчас испытывает моральное перерождение, а такое любому непросто…

— Да пошли вы! — зло прошипел Пупков. — Думаете, что вы герои?.. Идиоты вы, а не герои! Ну против кого вы воевать вздумали? Против Лялина?! А главное, что?.. Вы думаете, что вы своей кучкой можете что-то изменить?..

— И один человек может что-то изменить, — обстоятельно ответил Кульков. — Но для этого он должен быть готов к подвигу. Ты Пупков — трус и крохобор, поэтому тебе не понять.

— Да куда уж нам, сирым! — огрызнулся Пупков. — Ты что думаешь, я не видал таких, как вы? Подвиг, борьба за право!.. Да вы же только орать горазды! А стоит вас маленько прижать, и все!.. — куда весь подвиг делся?..

— Ты, Пупков, конечно, прав. Только Америку ты нам не открыл. Ну да, большинство оно такое, однако историю, на наше счастье, вершит не большинство, а хорошо организованное меньшинство, такое, как мы, и отдельные героические индивиды, такие, как ты, — Кульков хлопнул его ладонью по плечу. — Не надо бояться!

— Да, я боюсь! Боюсь — и мне не стыдно в этом признаться! Только дурак не думает, что будет, если он проиграет!

— Тот не проигрывает, кто не играет, — философски заметил Гроссмейстер, вгрызаясь искусственной челюстью в кусочек мяса.

— Во! Правильно! — широким жестом указал на него Данильченко. — Мне вот интересно, Пупков, а вдруг враг, ты тоже будешь думать, проиграешь ты или нет?.. А если решишь, что проиграешь, лобызаться с ним полезешь, что ли?

— Господи! Какие же вы тупые! Ведь и проиграть можно по-разному. Можно чуть-чуть проиграть, а можно так, что и жить не захочется…

— Это ты тупой, раз думаешь, что в жизни все надо делать по чуть-чуть. Потому у тебя и язва. Но ничего, мы берем тебя на поруки! Мы еще сделаем из тебя человека! За рождение Пупкова!

Данильченко поднес рюмку к губам. Остальные сделали то же самое. Пупков, плюнув, отошел в сторону и, глядя на речку Поганку, стал пинать лопухи. Добрая Муся, пытаясь его утешить, ткнулась пяточком ему в ногу. Ночь опустилась на Пустоплюев. Ночь, после которой майор Пупков и мэр Ряхин навсегда вписали себя в героическую летопись Пустоплюева.

Стоял один из тех летних благодатных деньков, когда кажется, что природа ласково улыбается человеку. Над городом сияло солнце, подсушивая оставшиеся после дождя лужицы, через все небо перекинулась радуга.

Лялин вошел в кабинет, где за огромным дубовым столом сидел Ряхин.

— А погодка-то на зависть, — сказал Лялин. — Грибов будет! Где у тебя?..

Он открыл шкаф, надеясь найти там коньяк, но нашел лишь пустой графин, из шкафчика вылетела муха.

— А ты, Витя, опустился, — сказал он разочарованно, закрывая дверцу. — Ну что там с гаражами?

— Все в порядке, — ответил Ряхин.

— Когда площадка будет готова?

Ряхин молчал, многозначительно поглядывая на Лялина. Лялин взгляд понял. Водрузив на стол кожаный портфель, он выложил перед Ряхиным перетянутые резиночками купюр.

— Вот — последний транш, — сказал он. — И надеюсь, на этот раз без фокусов. Мы же с тобой друг друга сто лет знаем, зачем нам воевать? У нас с тобой нерушимый союз — во! — показал он кулак, — власть и капитал! Ты деньги-то прибери.

Он придвинул к Ряхину пачки банкнот, в этот момент распахнулась дверь в приемную, распахнулась дверь в переговорную, и из обоих дверей полезли какие-то люди. Лялин еще ничего не понял, а они уже кричали:

— Руки на стол! Дача взятки должностному лицу!

Яркая вспышка пронеслась в мозгу Лялина, громы разверзлись у него над головой.

Он вскочил с перекошенным лицом и, патетическим жестом указывая на Ряхина, воскликнул:

— Иуда!

Он загнанно оглянулся — оба выхода были перекрыты.

— Держи! — крикнул кто-то, но поздно.

Лялин с поразительной для его комплекции скоростью бросился к окну, одним прыжком вскочил на подоконник и, выламывая стекло вместе с рамой, полетел вниз.

На его счастье, он прыгал со второго этажа и оказался на земле почти целым. Поднявшись и приволакивая ногу, он побежал к машине, на ходу крича:

— Юра, заводи!

Юра в черных очках, сидевший в водительском кресле, давно уже отвык от таких поворотов. Последний раз ему кричали: «Юра, заводи!» почти тридцать лет назад, когда звали его «Юра-Шумахер». Тем не менее он почти рефлекторно сдал назад, потом рванул вперед. Раздалось два выстрела, и машина со спущенными шинами, заюлив, съехала на обочину.

— Стой — стрелять буду! — тоненьким и каким-то не своим голосом крикнул Пупков.

Он стоял, направив пистолет на Лялина. К этой минуте его моральное перерождение если и не завершилось, то находилось, так сказать, в самом разгаре, и Пупков испытывал примерно то же, что человек, больной гриппом.

— Стой! — испуганно повторил он.

Увидев Пупкова, Лялин мгновенно ослаб.

— Заговор! Заговор! — прошептал он, падая на колени.

Пока на улице подоспевшие оперативники крутили Лялину руки, в кабинете Ряхина шла съемка, пересчитывались купюры, составлялся протокол. Встав из-за стола и выпрямившись во весь рост, Ряхин нашел глазами камеру и громко произнес:

— Ряхин не продается!

12. Сын Пустоплюева

На вокзале города Пустоплюева царила сутолока. Никогда прежде не собиралось здесь столько народу. Перед зданием вокзала и на платформе, цепляясь за ограду, притулившись на ступеньках и даже сидя на двух новеньких гипсовых львах, украшавших крыльцо, толпились люди. Из лихо подкатившего хаммера, как горошины из стручка, высыпали какие-то старички и, развернув плакат с надписью «Счастливого пути, сын Пустоплюева!», двинули к перрону. Возглавлявшая колону тетя Шура тащила в руках сумку с гостинцами для «сына Пустоплюева». За ней, стараясь не терять форсу, шаркала Анфиса Федоровна, губы ее завязались в кокетливый пурпурный бантик, многоцветная бабочка переливалась в фиолетовых волосах.

Когда послышался гудок и отдаленный шум поезда, толпа пришла в волнение.

Впервые проезжая мимо Пустоплюева, мы увидели отнюдь не радостную картину. Что же теперь?

«Пустоплюев…» — читает любопытный пассажир, высунувшись в окно. Новенькое здание вокзала блестит как вощенное. Два флага развеваются над ним: один — государственный, другой — местный, изображающий некоего атланта с Пустоплюевым на плечах. За здание вокзала убегает прекрасная асфальтовая дорога. По дороге мчится человек на велосипеде — бывший мэр Ряхин.

Едва увидев Ряхина, толпа заозиралась, загудела. Он слез с велосипеда и, пожимая руки, собирая охапки гладиолусов и астр, ибо стоял сентябрь месяц, стал протискиваться к перрону.

Тетя Шура и Анфиса Федоровна, выступив вперед, торжественно всучили ему дорожную снедь и последние напутствия.

Помахивая ему вслед, тетя Шура всплакнула:

— Эх, вот бы всякий мэр таким был! И зачем только его от нас отобрали?

— И в Москве люди дельные нужны, — наставительно ответила ей Анфиса Федоровна.

Нет ничего вечного в этом мире, и конец приходит не только плохому, но и хорошему. Срок мэрства Ряхина подошел к концу. И тут прилетела бумага из Москвы: в столице Ряхина ждал новый высокий пост.

Пустоплюевский обыватель приуныл. Правда, что начал Ряхин не очень, и всякие темные слушки ходили вокруг него, зато как показал себя в последний год. За короткий срок были отремонтированы дороги, достроены дома для очередников, а расселенные бараки специалистов (то ли металлургов, то ли агрономов) объявлены памятниками культуры быта, и, говорят, на их месте собираются создать пустоплюевскую этнодеревню. Ленин на площади Ленина больше не указывает в неопределенном направлении, а указывает на совершенно конкретный новенький дом культуры. Кроме того, из новостей вы, наверняка, знаете, что мэр Ряхин пожертвовал свой особняк с бассейном и конюшней под детский оздоровительный лагерь. И если вам случится проезжать мимо дома с античным портиком, то первое, что вы увидите, — это плакат, изображающий благодарную ребятню вокруг мэра Ряхина. А в демократичности Ряхин дошел до того, что не только разъезжал по Пустоплюеву на велосипеде — пример, которому невольно должны были последовать все остальные чиновники — но и не гнушался выступать вместе с местным вокально-инструментальным ансамблем «Ягодка» на городских мероприятиях, и всякий пустоплюевец вам скажет, что не сложись у Ряхина такая блестящая политическая карьера, он не посрамил бы звания «сына Пустоплюева» ни в Большом, ни в Малом театрах.

На вокзале, дожидаясь отправления поезда, стояли четверо. Среди них возвышалась фигура Данильченко, на его шее сидел малец, похожий на него как две капли, и грыз прорезавшимися зубами вареную кукурузу. Кульков держал на поводке свинью Мусю, на Мусиной шее его жена заботливо повязала большой розовый бант. Муся, вступив в брачные отношения с кабаном Леньки Карпова, Ахиллом, произвела на свет дюжину здоровых поросят, и, кроме того, взяла первый приз на сельскохозяйственной выставке, куда возил ее Кульков. Гроссмейстер был не так счастлив: его семейная жизнь изменилась самым непредсказуемым образом. Анфиса Федоровна начала посещать курсы аргентинского танго в новом пустоплюевском ДК, и теперь целыми днями разъезжала на хаммере в обществе некоего восьмидесятилетнего Глушкова. Рядом с Вилкиным стояла его мать, Надежда Ивановна, но пришла она сюда отнюдь не ради Ряхина. Увы! — на том же поезде, что и бывший Пустоплюевский мэр, уезжала обратно в Москву Катюша Репина, теперь уже Филимонова.

— Ах, Степушка! — говорила Надежда Ивановна сыну. — И зачем ты тогда от нее убежал! Ведь этот дурак Филимонов тебе и в подметки не годится!

Уезжала Катюша не только с Филимоновым, но и с ребеночком, названным, как и заповедовала Надежда Ивановна, Матвеем, но — о, горечь разочарования! — был этот новорожденный Матвей вовсе не Степановичем, а каким-то Альбертовичем. Тьфу!