Путевка в первый круг

Путевка в первый круг

Все события и персонажи являются вымышленными. Любые совпадения с реальными событиями случайны.

Пролог

Вселенная гаснет не вспышкой, а бесконечной тишиной. Тем невысказанным словом, которое застревает в горле холодным комом. Оно повисает в темной комнате, тяжелое и ядовитое, словно пары ртути. Проходят годы, и твои отравленные легкие превращаются в заиндевевшие свинцовые мехи, неспособные дать и грамма воздуха, чтобы закричать.

Тишина — это не покой. Это вакуум, в котором кристаллизуется новая реальность. Там все обретает мучительную прозрачность. Сквозь толщу льда проступают силуэты прошлой жизни, обрывки забытых споров, слышится лязг тормозов, от которого до сих пор сводит сердце.

Это и есть истинный ад. В нем нет котлов, только бесконечное эхо того, что ты не сказал или не сделал. Предашь себя — и дорога приведет тебя туда, отдаваясь болью в висках на каждом повороте.

Спасение начинается с попытки услышать собственный шепот. Погибель — в нежелании закричать ему в ответ. Между ними — вечность, пахнущая карболкой, архивной пылью и холодом предательства.

Глава 1. Зеркало, которое не имело отражений.

Автобус нервно дергался на ухабах, то взмывая на четверть метра вверх, то рассеянно колеблясь поперек продольной оси, словно не кованые стальные рессоры, а чьи-то слабые руки пытались уберечь пассажиров от тряски.

Песчаная проселочная дорога дымно пылила вслед удаляющемуся автобусу. За его мутными окнами бодро проносился типичный подмосковный пейзаж: зеленые пятна травянистых лугов, темная кайма соснового леса на горизонте и редкая стена из пыльных елей вдоль кромки дороги.

Виктор Петрович устало вздохнул и приподнял очки, попытавшись сфокусироваться на пейзажах. Каждый маневр автобуса отзывался в его голове тупой болью. Июльская подмосковная жара лишь усугубляла и без того сомнительное самочувствие писателя.

Некоторое время он задумчиво рассматривал виды, обращая внимание на глубокие траншеи и воронки. Приглядевшись, он понял, что это сгладившиеся следы окопов, оставшиеся здесь еще с войны.

Он поискал во внутреннем кармане пиджака и выудил оттуда носовой платок. В нем оказался завернут чуть надорванный трамвайный билет. Гранин посмотрел на находку удивленно, помедлил и с нескрываемым раздражением сунул листок обратно в карман.

Глубоко вздохнув, он медленно вытер пот со лба. Июль стоял очень знойный. Густо пахло полевыми травами и хвоей, будто отваренными в солнечном мареве. Откуда-то тянуло смрадной махоркой.

В облике Виктора Петровича угадывалась старательная, но уже сдающая позиции опрятность. Ему было немного за сорок, но выглядел он куда старше. Во многом из-за усталости, которая копится в уголках глаз у людей с внутренними противоречиями. Его волосы, когда-то густые и темные, теперь заметно редели и были коротко, почти по-солдатски, подстрижены. Виски подернулись легким инеем седины. Его будто специально загримировали в образ «солидного советского литератора», лауреата всяческих премий.

Виктор потянулся за портфелем и извлек из внутреннего кармана папиросы «Казбек». Привычно постучав одной из них о край пачки, он закурил. Дым был горьким и щипал глаза.

Автобус дернулся, объезжая очередную выбоину, и истлевший пепельный кончик папиросы осыпался на колени писателя. Гранин смахнул его дежурным движением и встретился взглядом с собственным отражением в окне. На мгновение ему показалось, что на него смотрит кто-то чужой. Писатель увидел изможденного, болезненно худого мужчину.

«Неужели это я? Совсем уже старик!» — с усмешкой подумал он.

Автобус ехал на удивление быстро. Кажется, за рулем оказался отчаянный лихач, если не сказать — хулиган. Разглядеть его было невозможно: кабину полностью отгораживала плотная занавеска, за которой лишь отдаленно угадывались движения спины. Иногда сквозь ткань проступал четкий силуэт, но в следующий миг он исчезал в облаке табачного дыма от папиросы Гранина.

Виктор Петрович усталым движением снял очки и положил их на портфель. Он потер уставшие глаза и под веками вспыхнули яркие разноцветные узоры. Посидев так пару минут, он не без труда снова взглянул в окно. Дорожная пыль ложилась на стекло автобуса замысловатыми узорами, словно невидимый палец выводил на нем свою рукопись. Гранин на мгновение поймал взглядом одинокий подсолнух в самом центре гречишного поля и его обугленный диск на длинном сухом стебле. Сразу за ним начинался глубокий шрам очередного окопа. Виктору Петровичу на миг показалось, что он увидел отблеск стальной каски.

Спокойный трансмиссионный гул автобуса вдруг сменился пронзительным металлическим воем. Автобус резко рванул вправо. Он заметно накренился и почти сразу Гранин по инерции сорвался вперед. Буквально на мгновение он ощутил невесомость. Заднюю ось машины с силой бросило вниз, она ударилась обо что-то твердое и тут же отскочила вверх, оторвав колеса от земли.

На пару секунд все пассажиры зависли в воздухе. Гранину показалось, что время замедлило свой ход. Салон будто наполнился серым туманом, который поглотил звуки, оставив только равномерный механический гул. Вещи слетали с багажных полок и падали в проход между креслами. В форточку проник невесть откуда взявшийся ледяной сквозняк, от которого по спине писателя пробежала дрожь. Это продлилось не дольше секунды. Время постепенно набирало свой ход, возвращаясь к норме. Позади кто-то громко ругался.

Из-за занавески водителя донесся смешок. Затем хлопок ладонью по обивке сиденья, сменившийся полным странного веселья возгласом: «Ну вот мы почти и дома!»

Гранин испытал странное ощущение дежавю, даже поежился. Оглянувшись на убегающую вдаль ленту проселка, он увидел ствол поваленной сосны, которая перегородила почти половину дороги. Непонятно, каким чудом лихачу удалось объехать ее на такой скорости. Прищурившись, писатель заметил, что стекло рядом с ним дало крупную трещину.

Он оглядел салон автобуса. Пассажиров было не более дюжины, почти все — коллеги по союзу писателей или их родственники.

Ковалев, молодой литературный критик, чертыхаясь ощупывал лоб, которым он здорово приложился об поручень. Рядом причитала и всячески пыталась ему помочь Анна Чесовская, поэтесса лет тридцати пяти, известная своими злободневными произведениями о тунеядстве.

Были и те, кто продолжал спать, покачиваясь в такт движениям автобуса. Их лица были удивительно безмятежны. Резкий маневр потревожил далеко не всех.

В автобус откуда-то проник назойливый дух карболки, от которого у Гранина начало сводить скулы. Похоже, разбилась склянка в чьем-то багаже. Едкий и обжигающий, он навсегда остался для него запахом полевых госпиталей.

Через два ряда от Гранина сидела белокурая девчушка лет пяти. Она весело разговаривала с куклой, которую держала в руках.

— Скоро, Машенька, скоро, — звонко смеясь сказала она, — приедем в санаторий! Мама говорит, что там очень красиво! — подбадривала она куклу.

Девочку Гранин не знал, как и женщину, спящую в кресле рядом с ней, очевидно — мать. На ее коленях лежала раскрытая книга «Как закалялась сталь». Ветерок, врывающийся в приоткрытую форточку, шелестел ее тонкими папиросными страницами, перелистывая их одну за другой. Женщина крепко спала и не замечала этой прелестной картины.

Виктор Петрович откинулся на спинку автобусного кресла и постарался подремать, надеясь, что боль в голове утихнет.

Глава 2. Незаманчивое предложение.

Кабинет заместителя председателя Союза писателей Александра Николаевича Волкова источал молчаливую власть и могущество. Потолок был украшен изысканной лепниной в виде кленовых листьев, а стены сверкали лакированными дубовыми панелями. Под потолком висела громадная хрустальная люстра, никак не меньше двух метров в высоту.

Воздух густел от табачного дыма, запаха чернил, писчей бумаги и дорогого паркетного воска. В ажурной пепельнице из уранового стекла тлела зажженная папироса, испускавшая спирали сизоватого дыма.

За массивным столом зеленого сукна, больше похожим на саркофаг, словно демиург, восседал крупный темноволосый мужчина средних лет в сером костюме, с интеллигентным, чуть тронутым морщинами лицом, острыми скулами и внимательным взглядом. В его аристократических чертах едва уловимо угадывалась легкая насмешка превосходства. В гостевом кресле напротив него, сутулясь, сидел Виктор Петрович Гранин.

Волков протянул ему листок плотной бумаги с большой синей печатью внизу и размашистой росписью над ней:

— Виктор Петрович, — его голос был ровным и дружелюбным, — партия очень заботится о своих писателях. Ваше здоровье, ваша творческая форма и, самое главное, настрой — это наш общий капитал. Такой заслуженный писатель, как вы, нуждается в сбалансированном труде и отдыхе. Мы вас ценим и на очередном заседании Союза писателей приняли решение наградить вас путевкой на санаторный отдых. Вы что-нибудь слышали про санаторий «Стеклянный бор»? Это в ближнем Подмосковье.

Гранин не раз слышал про «Стеклогорский санаторий Союза писателей». Путевка в него считалась высшей мерой партийного признания для любого литератора. Туда отправляли отдохнуть, поправить здоровье и «найти новые силы» тех, чья благонадежность и приверженность идеям не вызывала ни малейших сомнений.

Пальцы Волкова, длинные и худые, на мгновение задержались в воздухе, передавая листок. Виктору Петровичу показалось, что они отбрасывают на столешницу едва различимое багровое сияние вместо тени. Улыбка Волкова казалась насмешливой, а в его поблекших глазах плескалась бездонная скука.

Бумага путевки оказалась неожиданно холодной. Гранин ощутил ее необъяснимую тяжесть.

— Я высоко ценю оказанную мне честь, Александр Николаевич, — вступил Виктор. Собственный голос показался неприятным и слегка заискивающим.

Волков молчал. Его взгляд скользил по книжным шкафам и длинным рядам корешков за спиной писателя, будто выискивая на них подходящие фразы. Он медленно взял папиросу, легким касанием пальца стряхнул пепел и сделал глубокую затяжку. Сизый дым на мгновение окутал обоих писателей, образуя в полумраке кабинета затейливые световые узоры. Казалось, что он не выходил из легких чиновника и от этого его лицо начало приобретать болезненный серый оттенок.
 — У нас к вам есть серьезное, я бы сказал, стратегическое поручение. — продолжил Волков. — К грядущему двадцатилетнему юбилею нашей кузницы металлов. Книга о трудовом подвиге. О металлургах. Нужен масштаб. Эпическая мощь, на которую способен только видный писатель с твердым характером и убеждениями. Человек, понимающий ответственность слова перед народом, партией и будущим, — сказав последнее слово, Волков будто мысленно переместился на пару десятков лет вперед и увидел там что-то важное.

Гранин понимал, что речь идет о новом партийном заказе. Каждый писатель время от времени получал такие разнарядки. В сущности, не сказать, чтобы пустяковые, но определенно не доставляющие особых переживаний. Однако на этот раз сердце предательски кувыркнулось в груди, пропустив очередной удар. Такие просьбы были частью индульгенции на многие радости жизни. Коллективный договор — обмен возвышенных идей на теплую реальность. Виктор уже давно стал частью этого уклада, который не подлежал расторжению в одностороннем порядке.

— Александр Николаевич, я... я не уверен, что моя скромная кисть достаточна для такого масштабного полотна, — выдохнул он, ощупывая взглядом дубовую стену за спиной Волкова. Гранин по-прежнему питал робкую надежду отказаться без особых последствий.

— Ваша «кисть», как вы выразились, как раз то, что нам сейчас нужно, — отрезал Волков и в его голосе впервые прозвучала холодная сталь. — Вы — мастер формы. Ваш слог... отточен. А что до выдержанного содержания… Не переживайте, вам предоставят все необходимые материалы. Пришлют готовые стенограммы бесед с работниками, начальниками цехов, ударниками. Подскажут, какие характеры важно подчеркнуть и раскрасить. Воспринимайте поездку в «Стеклянный бор» как первый этап нашей будущей большой работы. Там вы сможете... настроиться на нужный лад, если пожелаете. Отрешиться от всей суеты, от бытовых проблем, которые вам могут помешать. Вообще, стоило бы отнестись к этой поездке с долей присущей вам ответственности. Санаторий, можно сказать, место уникальное.

Волков смотрел на кончик догорающей папиросы, которую все еще держал в руке. Пепел с нее упал на зеленое сукно стола, оставив маленькое серое пятно.

— Мне хорошо известна ваша непростая семейная ситуация, — продолжил пару секунд спустя Волков. — Мы все понимаем и желаем вам только добра.

От брака с Ириной у Гранина осталась лишь горькая, почти утраченная привычка к определенному укладу, приправленная легким послевкусием вины. С детьми у них не вышло, хотя Гранин всегда мечтал о дочке. Они развелись тихо и без скандалов, исчерпав весь запас нежности, как однажды из ощущения жалости выкуривают пачку дорогих, но невкусных папирос.

Ирина, женщина с мягким характером, но большими ожиданиями, в конце концов устала жить с человеком, который все больше молча сидел в кресле, глядя в стену. Он будто читал на обоях видимый только ему, бесконечно длинный текст. Гранин ничего не мог с собой поделать. В последние годы он чувствовал себя все хуже, иногда не понимая, что болит сильнее, тело или душа.

От бывшей жены Виктору Петровичу осталась только искусно сделанная серебряная закладка в виде молнии и книга по азиатской философии, которую он так и не прочел. Вот уже полтора года Гранин жил один в маленькой квартире в Лаврушинском переулке.

Волков поднялся из кресла и протянул Гранину руку, давая понять, что разговор окончен. Плечами он перекрыл мягкий свет бра и его тень в клубах табачного дыма легла на писателя ажурными багровыми пятнами:

— Вы будто не очень довольны, Виктор Петрович. — медленно произнес он. — Но поверьте мне, не всякому литератору у нас выпадает такой уникальный шанс. Используйте его. И для своего оздоровления, и для выполнения важной партийной задачи. Путевка действует с двадцатых чисел июля. Помните, что доверие вам оказано величайшее. Вы уж не подведите.

Гранин вышел из кабинета, сжимая в пальцах холодную бумагу путевки. Он давно привык быть литературным инженером, возводящим монументы из чужих мыслей и идей.

Глава 3. Юность.

Гранин тревожно дремал по дороге в санаторий. Сон окутывал его тягучей массой, словно пластом влажной глины. Ему чудился теплый запах преющей хвои, пологий спуск к реке в сосновом бору и осенняя коричневая вода, теряющая последние признаки лета. Он видел небольшой песчаный пятачок, изъеденный обнаженными корнями прибрежных сосен. Наполовину уйдя в песок, у самой кромки воды ржавел велосипедный обод — как единственное свидетельство присутствия человека. Вековые сосны почти касались хмурого низкого неба, вырывая из него редкие холодные капли. В глубине речной воды угадывалось что-то безмолвное.

Резкий маневр автобуса вернул Гранина к реальности. Он вздрогнул, потер ладонями лицо и увидел, что небо затянуло серыми облаками, а за окном капал мелкий дождь. Писатель оглянулся назад и успел заметить, что поперек убегающей вдаль дороги снова лежала упавшая сосна — недавний ураган повалил в этих местах немало деревьев. Ему очень хотелось спать. Что-то липкое и теплое маской надвинулось на глаза, и спустя миг он снова погрузился в небытие.

Он увидел город Волхов летом тридцать первого года. Воздух был ощутимо вязким от нестерпимого зноя и терпкого запаха сосновой смолы.

Они были высокими, широкоплечими, уже вполне сформировавшимися юношами. Оба только что сдали экзамены в литинститут и вернулись домой, чтобы провести последние недели перед новой жизнью.

Велосипеды были брошены на берегу. Присев на корточки у самой воды, они швыряли в реку плоские камешки, заставляя их долго скакать по поверхности и оставлять за собой расходящиеся круги. Мишка, с которым они делили многое в непростой юности, поднял с песка хвоинку и сунул ее в рот. Звонко смеясь, он с напускной важностью провозгласил:

— Смотри, Витька, как жизнь устроена! Хвоинка колючая, острая, но если приноровиться… то и ее можно держать не уколовшись, и даже пользу извлекать. Чистейшие витамины! — он хитро подмигнул, довольный своим масштабным открытием.

Спустя многие годы это простое юношеское изречение поразило Гранина своей истинной глубиной. Мишка не мог знать, насколько окажется прав, и тем более не мог представить, с какой безжалостной точностью Витя усвоит это нехитрое правило и научится держать в зубах жизнь, не ранясь о ее острые края.

Еще в школе их объединила тяга к творчеству. Учитель истории и литературы, Ростислав Михайлович, в то время казался человеком из другой эпохи. Он самозабвенно прививал ученикам любовь к искусству.

Его кабинет был полноценным убежищем литератора, пахнущим старыми книгами, школьным мелом и чернилами. Здесь дважды в месяц собирался созданный им литературный кружок «Арион».

Он был сухопарым мужчиной лет пятидесяти, с седыми волосами и невероятно живыми глазами. Виктору всегда казалось, что учитель не просто преподавал свои предметы, а буквально дышал ими. Его тонкие пальцы, скользя по строчкам Тютчева или Блока, извлекали из них саму душу.

Конкурировать с его талантом мог разве что Мишка Казанцев. Тот не просто читал стихи, а проживал их. Когда он с горящими щеками декламировал только что сочиненное стихотворение о «паруснике, рвущемся из свинцовых кулаков волн», воздух, казалось, ревел бурей. Ростислав Михайлович, откинувшись на спинку стула, слушал с нескрываемым восторгом.

— Ребята, обратите внимание! — обращался он к классу. — Это не рифмовка, это настоящее кровообращение! У Михаила в каждом слове словно бьется пульс!

Витя чаще сидел чуть поодаль, будто прячась в тени своего товарища. Стихи Гранина, выверенные и структурно правильные, звучали гораздо тише, словно извиняясь за свою тусклость.

— Очень технично, Виктор! Молодчина! — говорил Ростислав Михайлович и в его голосе звучала легкая усталость. — Видна работа. Но где жар? Где тот самый нерв, что заставляет строку обжигать?

В такие минуты Витя, сжимая в потном кулаке исписанный листок бумаги, чувствовал, как в груди закипает что-то едкое. Его бесконечно раздражали пламенные жесты Мишки, когда тот декламировал свои стихи и прозу. Ему не нравилось, с какой легкостью даются другу эти обжигающие строки и филигранные рифмы.

Кажется, именно тогда, в светлом школьном кабинете, он впервые с убийственной ясностью понял разницу между служением слову и его умелой эксплуатацией. Это жгло его изнутри, оставляя на душе едва заметный шрам зависти.

Глава 4. Рукопись.

За без малого четверть века Виктор Гранин сильно изменился. Лицо его, некогда подвижное и живое — теперь обросло тонким слоем безразличия. Очки в стальной оправе стали щитом, за которым он прятал свой рассеянный взгляд.

Он дремал в автобусе, и его сознание пронзало пространство и время. Во сне писатель летел над мелководьем, ощущая запах прогретой солнцем реки, сухих водорослей и рыбы. В прозрачной воде мелькали хвоинки и пожухлые кленовые листья, напоминавшие ему старые письма.

По краям проплывали безлюдные песчаные берега, поросшие редкими соснами. Он слышал отдаленный свист, становившийся все громче и вдруг окончательно перешедший в натужный вой. В него с огромной скоростью полетели комья черной прелой земли, ветки и камни. Он ощутил резкий толчок в грудь и проснулся.

Сознание возвращалось к нему постепенно, как проявляющаяся фотокарточка. Сначала он ощутил влажный холод стекла, к которому прислонился щекой, потом — звук, вернее только его силуэт: натужный, далекий гул мотора, будто доносящийся со дна глубокого колодца.

Гранин открыл глаза и рассеянно ощупал левый висок. Покрутил головой вправо-влево — серебряные мухи роились перед глазами. Мир снова обрел краски.

Многие пассажиры по-прежнему спали. Свет, пробивавшийся сквозь облачную взвесь, мягко ложился на их лица. Пылинки кружились в лучах света почти осязаемым хороводом. В этой застывшей реальности его отражение в стекле накладывалось на мелькающий за окном лес, и ему чудились юношеские черты Михаила, таявшие в мутной ряби.

Он потянулся, чтобы поправить портфель, который сполз с сиденья и теперь почти висел на краю. Нажав на массивную, потускневшую от времени латунную кнопку, он сдвинул язычок в сторону с глухим щелчком. Потянуло запахом старого клея и кожи, из внутреннего кармана выскользнула толстая стопка линованных листов, исписанных стремительным и слегка неровным почерком.

В последние годы Гранин редко писал от руки. Он предпочитал свою печатную машинку «Москва», которая сопровождала его во всех поездках и сейчас чудом удержалась на багажной полке. После выписки из госпиталя в июне сорок второго, он какое-то время не мог восстановить мелкую моторику, и это сильно сказалось на его способности писать от руки.

Виктор Петрович взволнованно посмотрел на стопку бумаг. Он не мог вспомнить, когда положил рукопись в портфель. Да и вовсе не понимал, как эти без малого полторы сотни страниц оказались в его багаже. С чувством нарастающей тревоги он осторожно вытянул заглавный лист. На нем четко и с нажимом было выведено: «Сталь и люди. Повесть». Почерк показался ему знакомым. Потратив буквально пару секунд на анализ, Виктор Петрович пришел к сокрушительному выводу. Сомнений не было — угловатый почерк принадлежал Михаилу. Рукопись производила отталкивающее впечатление. Вызывала в груди Гранина щемящие вибрации, будто рядом кто-то бил в огромный колокол.

Бумага на ощупь оказалась обычной, тонкой и чуть сероватой. Чернила были фиолетовыми, похожими на те, что продавались вместе с автоматическими ручками «Союз». Он припомнил, что почти сразу после войны подарил Мишке такую ручку, купив ее в ЦУМе за баснословные, даже по меркам известного литератора, деньги.

Гранин сжал листы так, что стопка смялась почти пополам и нервно сунул ее обратно в портфель. Затем откинулся на спинку сиденья и с тяжелым вздохом прикрыл глаза. Пальцы похолодели, будто прикоснулись к сухому льду. Ледяная игла страха вошла в грудь Виктора Петровича и медленно поползла вглубь тела.

Пять лет назад, в душной кухне Нащокинской коммуналки, Гранин в муках писал свое последнее письмо к Михаилу. Он сидел над желтоватым листом бумаги, чувствуя, как чернила в ручке застывают от его нерешительности. Каждое слово давалось ему с таким трудом, будто он вырезал его на собственной коже.

Он не нашел в себе ни одного теплого слова — только пустые и выверенные фразы, за которыми писатель пытался скрыть свою душевную нищету. Он боялся, что любая искренняя эмоция или чернильная клякса на этом листе может расплыться и на его собственную биографию. Отправив конверт, он надеялся, что письмо не дойдет, затеряется где-то в лагерной пыли и не сохранит никаких свидетельств его малодушия.

Он не удержался и снова достал рукопись, начав лихорадочно листать страницы. Описания цехов, диалоги рабочих, черновые зарисовки характеров... Он узнавал стиль Казанцева и его излюбленные обороты.

Писатель порылся в портфеле и достал блокнот в черном кожаном переплете. Затем торопливо вывел свою фамилию и инициалы на пустой странице. Другой наклон, более округлые буквы, меньше нажима. Почерк в рукописи совершенно точно был не его.

Глава 5. Река времени.

Михаил и Виктор имели некоторое сходство. Оба были поджарыми, но без следов истощения. Они обладали той упругой жилистостью, которая обычно остается после голодных лет. Виктор, хоть и был чуть ниже ростом, скрывал в своих покатых плечах силу, воспитанную с ранних лет плаванием.

Судьба прочертила невидимую линию между Виктором, выросшим в семье с суровой мужской дисциплиной, и Михаилом, которого растили мать и бабушка.

Отец Гранина, Петр Николаевич, был человеком-крепостью. Он преподавал в техникуме, носил строгий костюм и очки в роговой оправе, излучая спокойствие и невозмутимость. За фасадом советского интеллигента тщательно скрывалось другое прошлое. Витя знал, что недра их старого комода скрывают выцветшие фотографии, где мужчины с суровыми лицами позировали в мундирах с царскими орлами, а дамы в кружевах отдыхали на фоне усадебных парков. Дворянские корни заставляли Петра Николаевича быть в десять раз бдительнее окружающих, воспитывая в сыне ту же двойную жизнь.

Мишка Казанцев жил в старом доме, где всегда пахло щами и подвальной сыростью. Его мать, Анна Ивановна, с утра до ночи работала кассиром в магазине и уборщицей в местной школе. Его бабушка раньше была портнихой, но к старости почти ослепла, хоть и продолжала на ощупь вязать мелкую одежду на продажу. Их бедность была будничной. Мишка унаследовал от матери стоическое упрямство, а от бабушки — старую, еще дореволюционную веру в то, что настоящая сила рождается только в праведном труде.