Найду тебя в Нави

— Это за спасение моей жизни, — произнес Яков, его голос был ровным, без единой эмоции, словно он повторял заученный текст. Княжич смотрел куда-то сквозь меня, его взгляд был пуст. — И Княгиня просит передать, что приглашает тебя посетить с ее свитой театральное представление в городе сегодня вечером.

Он протянул мне украшение. Я приняла его, чувствуя холод металла на ладони, и снова склонилась в поклоне, стараясь скрыть довольную улыбку на лице.

Вокруг нас уже начался тихий шепот. Придворные дамы, словно стая голодных птиц, обменивались взглядами, их глаза сверкали любопытством и завистью. Подарок от княжича… да еще и приглашение от самой Княгини! Это было нечто большее, чем просто знак внимания.

Княжич уже собирался уйти, отвернувшись, но я не могла его отпустить. Не сейчас.

— Яков, подожди!

Он замер. Вся поляна сада, казалось, перестала дышать. Обращаться к членам княжеской семьи по имени было неслыханной дерзостью. Это было против всех правил, против всех негласных законов двора.

Мое сердце ушло в пятки, но я знала, что отступать нельзя. Если и пробиваться к власти, то только хитростью и дерзостью.

Княжич медленно повернул голову в профиль, и я увидела, как напряглись мышцы его челюсти.

«Пронесло», — подумала я, усмехнувшись про себя. «Моя очередная дерзость, чтобы меня заметили — получилась».

— Простите, княжич. Я хотела спросить, будете ли вы на представлении в театре? — спросила я, стараясь придать своему голосу смущенные, девичьи нотки.

Его взгляд, наконец, сфокусировался на мне, но в нем все еще читалось холодное недоумение.

— Зачем тебе это знать?

Я опустила взгляд, притворяясь, что краснею, и слегка теребя пальцами подаренное ожерелье.

— Ох, прошу меня простить… — пробормотала я, поднимая на него робкий взгляд. — Просто… мне нужно знать, стоит ли надевать это прекрасное ожерелье, что вы мне подарили. И подбирать ли под него платье и прическу… Я хочу выглядеть достойно вашего подарка.

Его лицо осталось непроницаемым. Он ничего не ответил. Лишь задержал на мне взгляд на мгновение дольше обычного, а затем резко развернулся и быстрым шагом удалился, растворившись среди деревьев вишни.

Я выдохнула. Победа. Пусть и маленькая, но победа. Я не могла сдержать легкой, торжествующей улыбки.

Едва Яков скрылся из виду, как придворные дамы, словно осы на сладость, облепили меня со всех сторон.

— Велена! Что это было??

— Какое прекрасное ожерелье!

— Ты видела, как старший Княжич на тебя смотрел?

Их голоса слились в гул, полный любопытства и зависти. Я лишь загадочно улыбалась, крепче сжимая в руке подарок.

Сегодняшний день показал, что в этой золотой клетке я могу быть не только пешкой, но и игроком. И правила этой игре… вполне могу задавать и я.

***

Вечер, проведенный за выбором наряда, был не менее утомительным, чем уроки этикета утром. В конце концов, я остановилась на платье из глубокого, почти чернильного бархата, чьи длинные рукава и высокий воротник лишь подчеркивали хрупкость моих плеч. Серебряное ожерелье, подарок Якова, лежало на моей шее, словно застывшая лунная дорожка, а его камень, мерцающий, как осколок ночного неба, притягивал взгляд.

Служанки долго колдовали над моими волосами, заплетая их в сложную косу, уложенную вокруг головы, чтобы ничто не отвлекало от самого украшения. Я чувствовала себя… другой. Не деревенской Веленой — дочерью ткачихи, а кем-то, кто мог бы принадлежать этому месту. Высшему месту наших краев.

Карета свиты Княгини была роскошна, обитая шелком и бархатом, и покачивалась на мягких рессорах, словно лодка по волнам. Внутри, помимо меня, сидели еще три фрейлины, их платья шуршали, а смех звенел слишком громко, выдавая их юный возраст и пустоту в головах.

— Говорят, сегодня будет представление о древних богах, — щебетала одна, поправляя локон. — О том, как Перун сражался со Змеем Яви.

— Ох, надеюсь, не слишком скучно, — вздохнула другая. — Мне бы что-нибудь о любви, о страстях…

Я лишь улыбалась, слушая их болтовню. Они пытались выведать у меня подробности о подарке Княжича, так как весь двор уже знал об этом с полудня, но я лишь загадочно пожимала плечами, намекая на некую тайну. Я говорила о красоте театра, о предвкушении, о том, как дивно видеть столько людей, собравшихся ради искусства. Мои слова, казалось, очаровывали их, заставляя забыть о своих вопросах и просто слушать меня.

Театр встретил нас гулом голосов и запахом воска и старого дерева. На входе каждому гостю выдавали изящную маску, украшенную перьями или тонкой росписью, и предлагали кубок с пряным, чуть терпким напитком, который приятно согревал изнутри.

Я выбрала маску, отделанную черной нитью, которая гармонировала с ожерельем. Внутри играла легкая, струнная музыка, наполняя пространство ожиданием чуда. Я легко переходила от одной группы свиты к другой, обмениваясь любезностями, улыбаясь, слушая и говоря ровно столько, чтобы оставить о себе приятное впечатление. Моя деревенская простота, казалось, превратилась в некую экзотическую привлекательность, и я чувствовала, как взгляды мужчин и женщин задерживаются на мне гораздо больше, чем на других гостях.

Внезапно гул голосов стих, и музыка стала чуть тише. В зал вошла сама Княгиня Чернограда — Агнесса Кобрина. Ее появление было подобно явлению луны — все вокруг словно озарилось ее величием.

Она грациозно беседовала с несколькими дамами, кивая и улыбаясь, пока направлялась к главному балкону театра, предназначенному для знати. И за ней, словно тень, плавно скользил сам Кума и несколько других приближенных.

Мой взгляд невольно приковался к нему. Кума был облачен в костюм из тяжелого золотого шелка, который переливался в свете канделябров. На его лице была маска, выполненная из того же материала, что и костюм, и она идеально повторяла цвет его глаз — тот самый, золотой, хищный оттенок, который я видела в его омутах. Он держался прямо, его взгляд был устремлен только вперед, на спину своей Княгини, словно он не видел никого вокруг.

Когда Кума проходил мимо меня, я почувствовала легкое дуновение воздуха. Его голова чуть заметно повернулась и я услыша легкий, почти неслышный вдох, словно он принюхивался. Его взгляд скользнул по моим ногам, по подолу моего платья, задержался на мгновение на моих бедрах, а потом, так и не поднявшись до моего лица, он отвернулся.

Кума продолжил свой путь, не замедляя шага, словно меня и не было вовсе.

Я почувствовала, как внутри меня поднимается волна обиды. Ну и что? И катись колобком к ногам своей Княгини! Мне все равно.

Моя улыбка стала чуть более натянутой, но я тут же взяла себя в руки. Не позволю ему испортить мне этот вечер! Я здесь не для того, чтобы ждать его внимания. Я здесь, чтобы учиться и заводить выгодные знакомства.

Зал театра погрузился в полумрак, и на сцене, освещенной мягким светом масляных ламп, зазвучали первые аккорды гуслей. Поднялся занавес, и нашему взору предстали декорации, изображающие древний лес, полный вековых дубов и таинственных капищ. Представление началось с танца жриц, призывающих богов, а затем на сцене появились герои — могучий Перун, облаченный в грозовые тучи, и коварный Змей, извивающийся в тенях Нави.

Поначалу я была заворожена. Движения актеров были отточены, их голоса — сильны, а костюмы — невероятно детализированы. Я видела, как древние легенды оживают прямо передо мной, и на мгновение забыла обо всем на свете. Но вскоре однообразные песнопения и пафосные диалоги начали уже утомлять. Сюжет, казалось, тянулся бесконечно, и я поняла, что мне гораздо интереснее наблюдать за живыми людьми вокруг, чем за вымышленными героями на сцене.

Благо, маска скрывала мое лицо, позволяя мне беспрепятственно скользить взглядом по ложам и партеру. Я сидела в ложе свиты Княгини, чуть ниже ее самой и ее ближайших фрейлин, но достаточно высоко, чтобы видеть почти весь зал. Мой взгляд, словно бабочка, порхал от одного наряда к другому, от одной прически к другой, пытаясь уловить детали, понять негласные правила этого мира.

И тут мой взгляд зацепился за одну из лож напротив. Там, в окружении своей свиты, сидел Княжич Ратибор. Он был насуплен, его темное одеяние, казалось, лишь подчеркивало его мрачное настроение, а маска на лице не скрывала скучающего выражения. Он ерзал на месте, явно не заинтересованный в происходящем на сцене. Но не он привлек мое внимание. Во главе его свиты, чуть позади и в стороне от него, стоял… Княжич Яков.

«Так вот почему младший Ратибор так рвется на трон…», — подумала я, иронично усмехнувшись про себя. «Получается, Яков избрал другой путь правления — теневой, скрытый, но, возможно, куда более влиятельный. Управлять свитой внутри дворца, быть серым кардиналом, дергать за ниточки, оставаясь в тени… Это было интересно. Очень интересно...».

Яков стоял прямо, его маска была простой, без излишеств, но от его фигуры исходила какая-то внутренняя сила, даже когда он просто стоял и наблюдал.

Внезапно, словно почувствовав мой взгляд, Яков медленно повернул голову. Его ястребиный взгляд, пронзительный и острый, мгновенно устремился прямо на меня.

Сердце мое замерло. Я затаила дыхание, чувствуя, как по спине пробегает холодок. На мгновение мне показалось, что он видит сквозь мою маску, сквозь толпу, прямо в мою душу.

Я тут же отвернулась, делая вид, что вновь увлечена представлением. Спасительная темнота зала и маска на лице позволили мне скрыть внезапно вспыхнувший румянец. Яков не мог знать, что это я, ведь так? Отсюда не видно ничего. Или же… нет?

Мои размышления были прерваны. Музыка стихла, занавес медленно опустился, и в зале вспыхнул свет. Наступил перерыв между частями представления, и зал театра тут же наполнился гулом голосов, смехом и шуршанием платьев.

МИЛАВА

Ох, и Навь же она Навь! Даже лес тут какой-то… не такой, как у нас в Яви. Вроде и деревья, а вроде и тени от них пляшут, будто живые, и шепчут что-то на своем, навьем. Кирилл, наш чудной провожатый, идет впереди, такой задумчивый, будто в облаках витает, а его глаза… они как… Как старые, мудрые озера, в которых отражаются все печали мира. Но мне с ним хорошо. Спокойно как-то…

Дымка, хитрая бестия, плетется рядом, хвостом виляет, и все время что-то мурлычет себе под нос, а потом вдруг шепчет мне на ухо:

— Прижимайся, Милава, к Кириллу или ко мне, а то тут, в Навьграде, почуют твой живой дух за версту.

Я, конечно, к Кириллу поближе придвигаюсь, он все-таки побольше и теплее.

— Милава, — говорит он, оборачиваясь, и протягивает мне руку, — давай я тебя поведу, а то тут камни скользкие, да и… безопаснее так. Дымка права.

Я киваю, удивляясь его слуху отменному. Беру его за руку, и тут замечаю… Ох, его ладонь, какая же она… вся в шрамах. Не свежих, нет, а старых, затянувшихся, будто он не кистью махал в прошлом, а с бурей боролся или с диким зверем.

Я чуть нахмурилась, но промолчала. Не мое дело это.

Навьград оказался… ну, не таким, как я себе представляла. Не мрачным и страшным, а скорее… тихим и величественным. Дома из черного камня, крыши, покрытые мхом, улицы, где вместо грязи — какая-то серая пыль, которая не липнет к сапогам. И тишина. Не мертвая, а просто… другая. Будто город спит, но в любой момент может проснуться.

Редкие навьиградцы, похожие на тени, скользили мимо, не поднимая глаз, и мне все время казалось, что они вот-вот растворятся в воздухе. Я старалась идти как можно ближе к Кириллу, почти прижимаясь к его боку, чтобы не дай Бог кто-нибудь не почуял мой живой дух. Дымка, та вообще притихла, только уши торчком, да хвост нервно подрагивал.

Наконец, Кирилл остановился у одной из дверей, над которой висела вывеска с изображением спящего ворона.

— Тут можно выпить чего и перекусить. Зайдем?

Таверна, куда мы завернули, называлась «У Спящего Ворона». Внутри было тепло и пахло чем-то пряным, вроде трав и хмеля. Столы грубые, деревянные, а по стенам висели какие-то странные картины зверей диких, от которых мне стало чуточку не по себе.

Кирилл заказал три кружки кваса — одну для меня, одну для себя и одну для Дымки, которая тут же принялась лакать, причмокивая, — и тарелку пирожков. Он расплатился какой-то блестящей монетой, и мы уселись за дальний столик.

Ох, квас тут оказался — амброзия! Густой, терпкий, с легкой горчинкой. И еда… ммм, пирожки с какой-то незнакомой, но очень вкусной ягодной начинкой. Я ела, не стесняясь. Кирилл смотрел на меня, чуть улыбаясь, а сам ел очень медленно, задумчиво.

Когда я доела последний пирожок, Кирилл вдруг посмотрел на меня, и его взгляд стал серьезным.

— Милава, — начал он тихо, – а ты помнишь, как сюда попала? В Навь? Ты ведь… наполовину жива. Такого почти не бывает. Редко, конечно, но попадают сюда такие раз в столуние. Но… местные таких часто губят.

Я тут же посмотрела на Дымку, та мотнула головой, мол, не болтай лишнего.

— Ой, — говорю, — да я ж как… как обычно. Гуляли мы с девчонками на праздник весенний, прыгали через костер, а потом я… я нечаянно в озеро упала. И вот, очнулась уже тут.

Кирилл задумчиво кивнул.

— Значит, — пробормотал он, глядя куда-то вдаль, — ты не совсем погибла у себя, в Яви… Теплится еще в тебе жизнь.

Дымка, видя, что разговор заходит куда-то не туда, тут же встряла:

— А ты, Кирилл, как так вышло, что ты у Ягишны в подмастерьях оказался? Такой художник искусный, и вдруг у бабки лесной…

Кирилл усмехнулся, но как-то грустно.

— Я?… Я раньше жил с братьями своими, волколаками. У нас было поместье в лесу, в горах, на самой границе Нави и Яви... На нас проклятье было наложено, редкое. Но одна девушка забрела к нам однажды… она была чиста сердцем и… разрушила это проклятье. После этого братья мои разъехались кто куда по Нави, а я… я к Ягишне подался. Учиться всякому ремеслу.

Кирилл замолчал, а потом медленно перевел взгляд на меня. Его глаза, обычно такие спокойные, вдруг стали какими-то… пронзительными.

— Ты, Милава, — его стал почти шепотом, — ты очень напоминаешь мне ту самую девушку… Но это было так давно. Время в Нави теперь по-иному идет, быстрее, из-за смены лунных циклов.

Я тяжело сглотнула, закусывая губу. Внутри меня что-то екнуло, что-то очень важное...

И я вдруг все осознала.

— А ту девушку, — говорю, и голос мой какой-то неуверенный становится, — случайно не Шура звали?

Кирилл побледнел, будто привидение увидел, и медленно так кивает.

Дымка в изумлении сразу шипит мне на ухо:

— Неужели она?!

А Кирилл, совсем ошарашенный, спрашивает:

— Откуда вы… откуда вы знаете Шуру?

Я смотрю на него, и сердце мое колотится так, что, кажется, сейчас выпрыгнет.

— Это… Мама моя.

Шепот Нави, манящий глубже в лес

ВЕЛЕНА

Сад под моими покоями — место уединенное, но не безмолвное. Здесь, среди аккуратно подстриженных кустов и благоухающих роз, я люблю вести беседы, которые на первый взгляд кажутся праздными, но на деле служат куда более важным целям. Моя служанка, Арина, девушка хоть и не слишком смышленая, но с ушами и языком, что работают исправно. А главное — она искренне мне предана, что делает ее идеальным инструментом для сбора вестей.

— Арина, милая, — протянула я, срывая увядший бутон пиона, — неужели Княгиня так сильно озабочена этим браком с Белоярском, что готова пренебречь… ну, скажем, мнением старых бояр? Ведь ходят слухи, что не все довольны таким союзом.

Я повернулась к ней, чуть приподняв бровь, и Арина тут же защебетала, как птичка, выкладывая все, что слышала на кухне и в прачечной.

— Ох, госпожа, да что вы! Бояре-то ворчат, конечно, но княгиня тверда! Говорят, она и сама не рада, но так надо, для мира. А вот еще… слышала я, что княжич Ратибор, он ведь…

Я лишь кивала, позволяя ей выговориться, собирая по крупицам картину дворцовых интриг. Каждый вздох, каждое "говорят" Арины было для меня ценнее золота.

Внезапно Арина вскрикнула, отвлекая меня от мыслей.

— Ой, госпожа, смотрите! Чудо-то какое!

Я проследила за ее взглядом и увидела, как из-под куста выползает маленький комочек белого меха. Лисенок. Он был совсем крошечный, но одно его движение выдавало беду — он хромал на заднюю лапку.

— Бедняжка, — прошептала Арина, протягивая к нему руку. — Давайте поможем.

Но стоило ей приблизиться, как лисенок ощетинился, зашипел, и в следующую секунду его острые зубки впились в палец служанки. Арина отдернула руку, морщась от боли.

А зверек, словно и не было ничего, повернулся ко мне. Его желтые, как янтарь, глазки смотрели прямо в мои, и в них не было ни страха, ни злобы, лишь… любопытство.

Лисенок осторожно подошел, ткнулся влажным носом в мою лодыжку, а затем начал ластиться, потираясь головой о мою ногу.

— Ну-ну, малыш, — проговорила я, осторожно наклоняясь. — Не бойся.

Я подняла его на руки. Он был легким, теплым, и его шерстка оказалась на удивление мягкой. Он тут же прижался ко мне, уткнувшись мордочкой в изгиб моей шеи, и лизнул кожу. Странное ощущение, но не неприятное. Его желтые глаза… они что-то напоминали мне, что-то очень старое, из забытых сказок, но я не могла вспомнить, что именно.

— Завтра же отведу тебя к лекарю, — пообещала я ему, поглаживая по голове. — Поправим твою лапку.

Арина, обиженно дующая на свой укушенный палец, лишь вздохнула.

Я принесла лисенка в свои покои. Он тут же обследовал каждый уголок, а потом свернулся клубочком на моей подушке.

Перед сном я привычно стала раздеваться, но вдруг почувствовала себя неловко под пристальным взглядом. Обернулась — лисенок неотрывно наблюдал за мной. Глупость какая!

Но все же, я осталась в легкой ночнушке, распустила длинную косу и зажгла свечу на прикроватном столике. Сегодня мне хотелось почитать. Мой выбор пал на старинный фолиант, повествующий о летописи Чернограда и его вечной вражде с Белоярском.

— Вечная вражда… — пробормотала я вслух, перелистывая страницы. — Как будто нет других способов укрепить государство. Княгиня, конечно, права, что пытается женить Ратибора, своего глуповатого, но податливого сына, на белоярской княжне. Это неплохое решение для начала... Но этого мало. Нужно что-то еще. Гарантии. Что-то, что свяжет их крепче, чем брачные узы и обещания. Может, торговые пути? Или общие военные предприятия? А может, заложники? Или контроль над их рудниками? Да, рудники… вот это было бы куда интереснее, чем просто мир. Мир — это хрупкая вещь, а вот золото… золото — это сила.

Я задумалась, глядя на пляшущее пламя свечи. Мой лисенок, тем временем, перебрался с подушки на мою грудь и тихонько засопел, пригревшись.

Я погладила его, и его мягкое дыхание убаюкало меня.

***

Я проснулась от ощущения, что на меня что-то давит. Тяжесть, невыносимая, давящая на грудь, мешающая дышать. Я распахнула глаза, в панике пытаясь понять, что происходит. И тут же замерла.

На моей груди, вместо маленького белого лисенка, спал… Кума.

Обнаженный. Лишь простынь, сбившаяся на бедрах, прикрывала его наготу, а из-под нее предательски торчал белый, пушистый лисий хвост. Его голова покоилась на моей подушке, а одна рука была закинута мне на талию.

Я резко оттолкнула его от себя. Тот, не ожидавший такого, свалился с кровати на пол, глухо ударившись. Сонно моргнул, его желтые глаза, те самые, что я видела у лисенка, сфокусировались на мне.

Кума лениво потянулся, потирая ушибленный бок, а затем, с хитрой, дразнящей улыбкой, проговорил:

— И тебе доброе утро, хозяюшка.

— Ты что здесь делаешь?!

— Сама подобрала меня вчера в саду. Или забыла? — Кума оскалил свои острые белоснежные клыки в улыбке. — А я же говорил, что люблю женскую ласку… А ты так прелестно меня приласкала ночью… Я не удержался.

МИЛАВА

Ох, и бежали мы! Лес вокруг заснеженный, деревья стоят, как белые стражи, а за нами — целая свора этих шуршиков! Мелкие, противные, с острыми коготками и зубами, они роились вокруг, как злые осы, пытаясь ухватить за платье, за волосы. Кирилл отмахивался от них своей сумкой, а я, честно говоря, только и могла, что спотыкаться да задыхаться от бега. Дымка шипела и пригибалась к земле, но даже она понимала — бороться бесполезно, их слишком много. Проще убежать.

— Держись, Милава! — крикнул Кирилл, его голос был хриплым от натуги. — Мы почти пришли! Мой старый дом уже близко!

Я лишь кивнула, задыхаясь. В голове промелькнуло утро в Навьграде. Мы тогда проснулись на постоялом дворе, после того как я рассказала накануне Кириллу про свою маму. Кирилл… он тогда так побледнел, будто увидел лешего, а потом просто молча налил себе еще квасу, самого крепкого. Ни слова не сказал. Я тогда так и не поняла, что это было, но он потом сказал, что нам надо идти к его старому поместью.

— Шура, — сказал он тогда, глядя куда-то вдаль, — твоя мама, она точно придет туда. Там ты и воссоединишься с ней.

И вот теперь мы бежали, спасая свои шкуры, чтобы добраться до этого места.

Внезапно дремучий лес расступился. Мы вылетели на поляну, и я чуть не рухнула от удивления. Снега не было! Совсем! Вместо него — земля, усыпанная… красными розами.

Тысячи, миллионы алых бутонов, распустившихся прямо посреди зимы, укрывали землю, словно кровавый ковер. И посреди этого великолепия стоял особняк. Каменный, старинный, с высокими окнами, из которых, казалось, смотрели чьи-то невидимые глаза.

Это было так странно, так не по-навьски, что я споткнулась о какой-то корень и упала, больно ударившись коленом.

Шуршики, словно обезумевшие, ринулись на нас. Кирилл тут же встал передо мной, заслоняя, и начал отбиваться. Его сумка свистела в воздухе, но этих тварей было слишком много. Они облепили его, как саранча, пытаясь прорваться ко мне. Дымка прыгнула на одного из них, вцепившись когтями, но и ее тут же окружили.

Я лежала на земле, пытаясь подняться, и видела, как Кирилл отчаянно сражается, а шуршики все прибывают. Я уже думала, что это конец, что они разорвут нас на части, но тут…

Воздух вокруг нас задрожал. Небо над поместьем словно налилось багровым светом, и от него пошла волна. Невидимая, но ощутимая сила ударила по шуршикам, отбрасывая их назад. Они взвизгнули, закружились в воздухе, а потом, словно по команде, обратились в бегство, растворяясь в морозном лесу.

Тишина... Только мое тяжелое дыхание и хриплый кашель Кирилла.

Мы обернулись. Из-за края леса, откуда только что отступил морок, вышла женщина. Она была… неземной. Длинные светлые волосы водопадом ниспадали по плечам, алые губы выделялись на бледном лице, а глаза… глаза были багровыми, как закатное солнце. На ней было странное черное кожаное платье, облегающее фигуру, с глубоким вырезом, и на шее её висел большой красный амулет, который словно светился изнутри. Она шла медленно, и каждый ее шаг казался шагом по воздуху.

Морок окончательно рассеялся перед ней, и я, не веря своим глазам, вскочила на ноги. Слезы хлынули из глаз, застилая взор, но я видела ее, видела!

— Мама! — выдохнула я, и голос мой сорвался. — Мама! Ты пришла за мной!

Где смерть и любовь сплетаются в танце

ШУРА

Мое сердце, казалось, остановилось, а потом забилось с такой силой, что, наверное, весь Навь-мир мог бы услышать. Милава! Моя девочка, моя кровиночка! Она бежала ко мне, раскинув руки, и я бросилась ей навстречу. Обняла крепко-крепко, прижала к себе, вдыхая её запах, запах родного, любимого. Целовала ее в щеки, в лоб, перебирала пальцами ее волосы, такие же светлые, как мои.

— Милая, ты в порядке? Ничего не случилось? Ты цела? — слова вырывались сами собой, прерываемые всхлипами облегчения.

А потом я подняла взгляд. Кирилл. Он медленно поднялся с земли, отряхиваясь от красных лепестков роз, и замер. Его глаза, широко распахнутые, смотрели на меня, и в них читалось столько всего — шок, неверие, боль, надежда.

Я медленно, не отрывая от него взгляда, сделала шаг, потом еще один. Подошла ближе.

— Кирилл… это я. Я вернулась.