Убить за правду

Но голова больше не болела. Она, хоть и соображала с трудом, однако была относительно ясной и легкой. О это прекрасное дурманящее чувство чистоты и свежести – отсутствие жуткой боли, раскалывающей череп пополам! Никакого хмеля не надо. Ощущение было таким новым и непривычным, будто из тяжелого ватного плена тебя вдруг выпустили на волю, словно задыхающуюся на открытом воздухе рыбу бросили обратно в реку. Ты еще не знаешь, что делать с неожиданным раскрепощением, но уже понимаешь, что свободен и счастлив. Тело еще не слушается, но сознание, не замутненное чудовищными мигренями, которые регулярно мучили молодого человека все последние годы, уже ликует и празднует освобождение. Невероятный груз сброшен с плеч.

Вовка глубоко вдохнул, на несколько секунд задержал воздух в легких и упоительно шумно выдохнул, словно прощался со своим невеселым прошлым. Гомеопатическая порция адреналина прыснула в кровь, и ночной скиталец ощутил слабый приток сил. Развернув плечи, будто фантастические крылья, он, все еще пошатываясь, двинулся вперед – в неизвестность.

В конце сквера красовалась стильная столичная троллейбусная остановка. Туда молодой человек и направил свои неуверенные стопы. Стеклянная конструкция, увешанная сияющей во тьме рекламой, одиноко возвышалась посреди широкого тротуара. Народу на остановке не было.

Неприкаянный странник присел на сетчатую металлическую скамеечку, зажатую между световым коробом с изображением вульгарной барышни с мокрыми волнистыми волосами, рекламирующей новый телефон, и урной, переполненной пустыми пивными бутылками. Он недовольно поежился. Несмотря на чудесную летнюю ночь, лавочка из нержавейки оказалась неприятно холодной, можно сказать леденящей, даже мурашки побежали по спине. Не то чтобы молодому человеку очень хотелось отдохнуть, просто он сделал это машинально, повинуясь инстинкту и непроизвольному порыву утомившегося тела. Парень попытался сконцентрироваться и ненадолго напряг все мышцы. Это упражнение, проделанное пару-тройку раз подряд, дало организму приток живительного тепла. Немного согревшись, Вовка приложил голову к лайтбоксу, ощутив виском его отрезвляющую прохладу, закрыл глаза и постарался расслабиться.

Сознание плавно поплыло куда-то, плескаясь в теплых пульсирующих волнах, а затем будто разом провалилось в бездну, нырнув в прозрачный омут с головой. Вокруг стало светло и пусто, и только еле заметная полоска, неброско отделявшая белую землю от такого же белого неба, светилась где-то вдали, как тончайший едва уловимый мазок на свежезагрунтованном холсте, а под ногами шумело море. Воображение мигом дорисовало картину. Тут же земля поросла изумрудным лесом, а небо наполнилось пронзительными криками чаек и через минуту-другую засияло жизнеутверждающими красками восходящего солнца. Вовка, радостно раскинув руки вширь, уже стоял посреди поляны и вдыхал густой воздух, напоенный морской солью и ароматами луговых трав. Между тем, он прекрасно слышал шум редких автомобилей, проезжавших по улице мимо троллейбусной остановки. Он был словно здесь и не здесь.

Наконец лучезарное светило взошло и дотянулось до него своей золотой короной, превратившись в прекрасную девушку, облаченную в тончайшие белые одеяния, сквозь которые просвечивало ее гибкое тело цвета слоновой кости. Юное чистое создание улыбалось небесной улыбкой и приветливо протягивало Вовке руки.

– Эй, чувачок! Ты жив ваще? – послышалось сквозь сон.

Бродяга улыбнулся в ответ, пытаясь получше разглядеть солнечную пришелицу, которая приблизилось настолько, что можно было даже ощутить запах ее волос. Чудесная дева нежно обхватила тонкими ладонями Вовкино лицо и снова одарила страдальца тихой светлой улыбкой. Потом она вдруг зачем-то похлопала его по щекам и, немного отстранившись, стала медленно удаляться, махнув напоследок рукой, мол, давай, ступай за мной.

– Ангел, – еле слышно прошептал Вовка, всем телом потянувшись к светлому жемчужному образу.

– Пока еще нет, – рассмеялось видение, постепенно превращаясь, в общем-то, в обычную современную девчонку, которая тревожно склонилась над распластавшимся на остановке пареньком. – Ну вот, вроде в себя приходишь. Ты что, бухой?

– Я? Нет, – ответил обалдевший Вовка, приподнимаясь на локтях. – Что со мной?

– Не знаю, – пожала плечами барышня, – валяешься тут в отрубях.

Волшебный свет окончательно померк. И море, и лес, и поляна, и искрящийся золотой диск восходящего солнца исчезли, погрузившись в дрожащий мрак столичной ночи, подсвеченной адскими желтовато-красными углями уличных фонарей и броскими огнями навязчивой рекламы.

Молодой человек разочарованно застонал.

Девушка, между тем, оказалась весьма прелестным двадцатилетним созданием. Она была нежной и яркой, как цветок мака, миниатюрной и тоненькой, как тростинка, и к тому же с весьма стройной манящей сексуальной фигуркой, замечательно подчеркнутой ее вызывающим одеянием. Короткая плиссированная мини-юбочка с блестящими нитями люрекса, едва прикрывавшая трусики, такой же обтягивающий топик из лайкры и сапожки-ботфорты из тончайшей кожи говорили о том, что красотка эта, неожиданно вывалившаяся из миража в мрачную явь, в действительности принадлежала к числу небезызвестных ночных бабочек, промышлявших в столице своим телом.

– Ну, ты как, оклемался? – поинтересовалась хрупкая и одновременно развязная незнакомка, пытаясь по Вовкиной реакции определить все ли у него в порядке.

Молодой человек выпрямился и сел ровно, поводя невнятным взором из стороны в сторону. Он окончательно пришел в себя, но легче от этого ему не стало.

– Где я? – наконец спросил он и сдержанно прокашлялся.

– Вот те раз, – удивилась путана, – а где бы ты хотел оказаться?

– Дома, – искренне заметил Вовка и глубоко вздохнул, получилось немного обреченно и театрально трогательно.

– Это точно, – мечтательно согласилась девушка, – кто же не хочет оказаться дома?

Она смотрела на молодого собеседника, изучая каждую черточку его удивительного лица, а он в ответ осматривал ее – без вожделения и осуждения – просто как старший брат взирает на сестру с любовью и взволнованным пониманием. Так на нее давно никто не смотрел. И в этом взгляде читалось и мудрое участие, и наивная детская непосредственность, безгрешная и проникновенная, отчего девица почувствовала сильное смущение – давно позабытое чувство.

Лицо ночной бабочки было утонченно-прекрасным, немного бледным, но не болезненно, а скорее аристократически изысканно: прямой тонкий нос, словно точеный, чудесные ямочки на щеках, оттененные прядями темных волос, уложенных в стройное каре, а главное – глаза, огромные и бездонные, как два голубых озера, и немного раскосые, колдовские.

Трудно сказать, долго ли продолжался этот безмолвный диалог взглядов, но Вовка вдруг понял, что на самом деле давно знает эту милую барышню и дальнейшей жизни без нее не представляет. Как часто, о боже, как часто он встречал ее в своих видениях! И всякий раз, когда ему было невыносимо тяжело, когда мозг взрывался, а череп разлетался миллионами пульсирующих осколков, она приходила и утешала его, остужая разгоряченный лоб платком, смоченным в прохладном отваре целебных трав. И адские головные боли ненадолго утихали.

Это было там, в мире кошмаров и мрачных грез. А теперь это происходит наяву! Она снова пришла. Во плоти. Любовь мгновенно проникла в большое Вовкино сердце, пронзив его с быстротой молнии. Чувствуя сладостное томление, неведомое доселе, молодой человек протянул руку и нежно прикоснулся кончиками пальцев к щеке девушки, чтобы удостовериться, есть ли она на самом деле, или это снова наваждение, а она не отстранилась и горячо накрыла его ладонь своею, в искреннем порыве прижав к лицу, будто прочитала мысли этого странного человека, так неожиданно подвернувшегося на ее жизненном пути.

– Как тебя зовут? – тихо спросила она.

– Владимир, – так же тихо ответил Вовка, сглотнув комок, подступивший к горлу.

– А я Анна.

– Анна… Конечно, Анна – Божья милость. Здравствуй, Анна.

– Здравствуй, Владимир, – проговорила путана, и слезы заблестели в ее чудесных глазах цвета летнего неба.

В этот момент, взвизгнув тормозами, к остановке подкатил автомобиль, из которого вывалился разнузданного вида бритоголовый мужчина-ухарь, внешне напоминавший бычка, мощного, но туповатого. Неожиданное появление чужой машины – угловато-рубленного черного гелендвагена – вернуло Анну с открывшихся было небес на грешную землю. Она еще раз взглянула на Вовку, сбрасывая с глаз пелену наваждения, и удивилась собственной сентиментальности. Перед ней сидел обычный паренек, потерявшийся в этом жестоком мире, слабый и невзрачный, возможно даже психически нездоровый, вызывающий скорее чувство жалости, нежели восхищения. Надо же…

– Ути, какая лялечка, глянь, Серый, – пробасил бычок хрипловатым голосом, – А ну-ка, куколка, бросай своего доходягу. Поехали лучше с нами. Будет хорошо. Не обидим.

Вовка почувствовал тошнотворный прилив, который обычно предвосхищал болезненную мигрень.

– Врет он, – простонал молодой человек, смиряясь с неизбежностью очередного приступа, – хорошо не будет.

– А ты помалкивай, придурок! – грозно ответил человек из автомобиля и, уже обращаясь назад к товарищу, сидевшему за рулем, продолжил. – Ну что, Серега, прихватим телку? Ты ж моя цыпочка… Зыряй, сисястая какая.

Водитель тоже выпростался из шикарного внедорожника и, опершись на распахнутую дверцу, стал сально ухмыляться и сладострастно сопеть.

– Мальчики, катитесь лучше по своим делам, – решительно ответила Аня. – Не видите, человеку плохо.

– Заткнись, дура! – прикрикнул на путану похотливый бычок. – Нехрен кочевряжиться. Полезай в тачку, живо!

– Как вы смеете так разговаривать с женщиной, будущей матерью? – вступился Вовка, потирая голову, которая уже начала пульсировать и гореть.

– Смотри-ка, кто это у нас тут такой смелый нарисовался? Матерью-матерью, долбаной матерью. Увянь по-доброму! – глумливо откликнулся бритоголовый задира и гадко захохотал, хватая Аню за руку. – Это не женщина. Это проститутка. Что скажу, то и будет делать. А ну давай уже, шевели булками, шалава.

– Руки убрал! – твердо сказал Вовка, встав в полный рост.

– А то что? – заклокотал бычок недобрым смехом и второй рукой резко схватил девчонку за волосы.

Но это были не ее волосы, а всего лишь парик, который соскочил с головы проститутки и остался у агрессора в пригоршне, торча во все стороны черными прядями, после чего Аня, оказавшаяся на самом деле блондинкой с короткой стрижкой, ловко вывернулась и освободилась от захвата.

– Я сказал, руки убрал! – спокойно повторил заступник, нимало не удивившись преображению своей новой знакомой.

– Ах ты сучий потрох! – рявкнул ухарь и замахнулся, чтобы проучить недоумка. – Ну, сейчас я тебя…

Ночной скиталец почувствовал жестокий укол, словно раскаленный штык пронзил его голову от виска до виска, но боль на удивление тут же прекратилась – внезапно, словно кто-то властный дал ей команду отступить. Молодой человек непроизвольно поднял правую руку и выставил ее чуть вперед, стараясь защитить себя от нападавшего. Его сознание мгновенно прояснилось и очистилось, и в этой хрустальной ясности он вдруг увидел, как боль, вытекшая из его мозга, клубясь, словно сигаретный дым, сконцентрировалась у переносицы в виде белесо-синеватого энергетического сгустка, напоминавшего жемчужину, и стремительной неоновой молнией, видимой только страннику, пыхнула в сторону здоровяка. Облегчение пришло мгновенно, и было оно, как отдача после выстрела. Бычок промычал что-то невнятное и, грузно наткнувшись на окаменевшую Вовкину десницу, завалился набок, поверженный неведомой силой. Хрипловато вздохнув, он со всего размаху ударился бритой головой в световой короб прямо в то место, где в руках кучерявой рекламной модели красовался смартфон, и две густые струйки потекли из его ноздрей прямо на футболку с изображенным на ней бело-сине-красным щитом капитана Америки. Антивандальное стекло под напором твердого черепа не разбилось, лишь с пронзительным дребезжащим звуком хрустнуло и немного вдавилось внутрь, распространяя во все стороны паутинки лучистых трещин, а сам нападавший шумно грохнулся наземь, заливая асфальт кровью.

Аня стремительно ринулась к поверженному. Отвращение к бритоголовому отступило перед состраданием, и девушка инстинктивно бросилась оказывать ему помощь. Но поздно, бычок уже испустил дух.

– Готов, – в испуге прошептала ночная бабочка, попытавшись нащупать пульс у притихшего задиры. – Володенька, ты, кажется, убил его.

– Зело грустко и туне потяти, – сомнамбулически проговорил он нечто странное и добавил. – Нужно утечи.

Задрожав дробной истеричной дрожью, девушка повернула голову в Вовкину сторону и вонзилась в него своими цепкими очами, в которых смешались и ужас, и любопытство, и недоумение.

Но странник больше не отвечал, он уже переключился на водителя. Вперившись бесстрастными взглядом в его округлившиеся от удивленной злобы глаза, он внимательно следил за действиями Серого, ожидая нового шквала агрессии. Ане стало по-настоящему страшно. Девушка понимала, что крепко вляпалась, и единственное, чего ей действительно хотелось в этот момент – убежать, скрыться, раствориться во мраке ночи, утечи, как сказал ее новый знакомый, но, остолбенев, как кролик, загипнотизированный удавом, она молча наблюдала за развязкой, сжав кулачки до боли в пальцах.